
Полная версия:
Сборник философских исследований XIX–XX веков: Кант, категории, схематизм, явление и сущность
В каждом суждении единство высказано так, как будто оно обосновано в связи вещи. В самой вещи лежит, что, например, в суждении: «прямая линия есть кратчайший путь между двумя точками» — субъект и предикат вступают в единство, и притом в это и никакое другое. Это единство не создаётся и не объясняется тем, что я, мыслящий, есмь один и знаю себя в себе равном единстве. Внутренняя связь вещи (прямая, кратчайший путь) не имеет дела с собирающимся в единство субъектом; та остаётся, мыслится она или нет; это в объективном образе суждения есть молчаливая предпосылка; лишь когда связь мыслится, она сопровождается себе равным самосознанием. Синтетическое единство апперцепции есть основное условие для акта сознательного мышления; но не для вещи, которая мыслится, и для отношений вещи, которые высказываются в суждении. В этом смысле указанное основание (единство самосознания) остаётся далеко позади того, что оно собственно должно обосновать (предметного единства суждения). Самосознание полагает, что в суждении высказало нечто иное, чем собственное единство. Цель и средство объяснения остаются здесь, следовательно, в противоречии (19).
Вся возможный опыт покоится, по КАНТУ, на единстве самосознания, от которого исходят функции суждений и основные понятия рассудка. Поэтому на том же пункте покоится в конечном счёте результат, который КАНТ часто повторяет: рассудок черпает свои законы не из природы, а из себя самого и предписывает их ей (20). Известно сравнение, которым он пояснил это отношение (21).
««С этим», — говорит Кант, — обстоит так же, как с первой мыслью Коперника, который, после того как объяснение небесных движений не шло хорошо, если он предполагал, что всё звёздное воинство вращается вокруг зрителя, попытался, не удастся ли лучше, если он заставит вращаться зрителя, а звёзды, напротив, оставит в покое».
КАНТ в своём метафизическом воззрении ведёт себя, следовательно, обратно КОПЕРНИКУ в астрономическом. До тех пор созерцающий, судящий опыт направлялся по предметам и вращался, так сказать, вокруг оси вещей. КАНТ же оставляет формы созерцания, пространство и время, наготове в субъекте и покоящимися в субъекте и находит понятия, которые представляют единство, в самом рассудке. Опыт направляется теперь по мыслящему духу и, определяемый им, описывает вокруг него свои орбиты.
В этом воззрении было нечто великое, что не упустило своего воздействия на время. Эмпиризм был оставлен, эмпиризм, который отдал дух под опасное господство материальных вещей, и дух, в эмпиризме служебный, стал господином, и в нём выросло представление о его собственном значении. Но наряду с этим возвышением лежал результат, граничащий со скепсисом, и от него нельзя было отделить. Если, а именно, опыт таким образом направляется по нам, то мы не познаём вещь, какова она сама по себе. Мы ищем вещи и находим только себя. Дух, который мнил себя познавшим, в этой победе отрезал себе познание. Его победа была поражением. Оставалась задача — понять познание так, чтобы духу было воздано то, что принадлежит духу, а вещам — то, что принадлежит вещам. Дух побеждает, только когда он овладевает вещами, но не когда он лишь вбрасывает в них свой собственный призрак и отказывается от них самих. Поэтому как раз история науки направлена на то, чтобы переводить субъективные элементы наблюдения и опыта в объективное и разлагать видимость в её основание.
Для суждения о КАНТЕ и здесь должен быть подчёркнут тот пункт, который уже ранее был выдвинут в отношении пространства и времени (22).
Субъективное и объективное обозначают в познании отношения, которые не исключают друг друга, но при известных условиях могут друг друга требовать. Последняя необходимость будет необходимостью как для духа, так и для вещей, субъективной и объективной одновременно. В такой необходимости укоренено познавание. Если поэтому что-либо доказано как необходимое, то оно, правда, что касается основания познания, происходит не из опыта, собирающего лишь случайное, но было бы прыжком отделять его поэтому от вещей. Как раз это следует применить к кантовскому воззрению на единство суждения. Поскольку единство самосознания есть условие всякого мышления, всякого суждения, то этим не доказано, что не во всяком познании единство одновременно имеет объективное значение. Если связь одновременно обоснована в вещи, то возникает задача воспроизвести это единство вещи, и мышление должно его снова породить. Не доказано, что субъективное единство самосознания становится на место того единства вещи или как оно могло бы это сделать.
Согласно данной КАНТОМ трансцендентальной дедукции, двенадцать функций суждений как различные способы единства возвращаются в синтетическое единство апперцепции. Если бы это было правильно, то это единство самосознания было бы всеобщим, и виды суждения должны были бы получиться как особые образы, к которым определялось бы это единство самосознания. Но так это мыслить нельзя. Акт, которым Я собирает себя, есть только один и единообразный; и когда оно в суждении ставит представления в различные отношения единства, то оно схватывает в них не своё собственное единство различно, а единство чужого. Невозможно, чтобы формы суждений были способами и модификациями удерживающего сознание единства.
Так становится сомнительным собственное основание категорий, объяснённых, как только субъективные.
Однако если мы пока уступим это основание, то, во-вторых, в рассмотрение входят двенадцать функций суждения, принятые КАНТОМ для выведения категорий. При этом для качества и отношения напрашивается существенное сомнение.
Первое касается бесконечного суждения как особого вида качества. Я не хочу здесь повторять то, что пытался доказать в другом месте (23). Бесконечное суждение (например, «душа есть не-смертное» вместо «душа не смертна») есть искусственная форма, возникшая единственно из эксперимента логиков, которые освободили отрицание из естественной связи со связкой и втиснули его в предикат. Оно утвердительно по форме и отрицательно по содержанию, в чём ясно выступает внутреннее противоречие этой сделанной формы. Если КАНТ рассматривал бесконечное суждение так, будто в его основе лежит своеобразное понятие ограничения, то для форм суждения различие отрицания и ограничения остаётся сомнительным. Если в бесконечном суждении, как его берёт КАНТ, исключается один пункт, но только один, причём бесконечная возможность остальных предикатов остаётся открытой, то такое ограничение очень ограничено, и такое ограничение не есть собственное ограничение, поскольку последнее происходит по нескольким сторонам. В этом смысле всякое отрицание есть ограничение, и всякое ограничение есть отрицание. Всякое отрицание исключает предикат; всякое ограничение удерживает чужое, и это отношение логически становится отрицанием.
Второе сомнение касается категорического и гипотетического суждения как двух различных видов отношения. АРИСТОТЕЛЬ в «Органоне» трактовал только позже так названное категорическое суждение и в нём попал в основную форму. Вскоре после него прибавили гипотетическое, и то, что оно отсутствовало у АРИСТОТЕЛЯ, считалось пробелом. Однако, как было показано в другом месте (24), границы трудно провести. Всякое категорическое суждение заключает в себе гипотезу, и гипотетические суждения можно превратить в категорические. Субстанция есть условие для акциденции [признака — пер.], и потому отношение присущности [внутреннего пребывания — пер.], в котором предикат категорического суждения стоит к субъекту, переходит в отношение основания и следствия. Гипотетическому же суждению лежит в основе отношение действующей причины, которое можно свести к деятельному субъекту категорического суждения. В одном отношении отношение гипотетического суждения (основание и следствие) кажется более всеобщим, чем отношение категорического (субстанция и акциденция); ибо условие к обусловленному может быть понято так внешне, что оно не легко укладывается в категорическую форму, если в ней строго должна удерживаться присущность. Однако доказано, что присущность из своей собственной природы становится причинной, и потому категорическая форма не может быть привязана к покоящемуся свойству. Если хотят в простом примере созерцать невозможность соподчинить категорическое и гипотетическое суждение на одной линии с разделительным как два различных вида, то пусть сравнят двойное равнозначное выражение пифагоровой теоремы: «Если треугольник прямоугольный, то квадрат гипотенузы равен сумме квадратов обоих катетов» (гипотетически), и: «Прямоугольный треугольник имеет свойство, что квадрат гипотенузы равен сумме квадратов обоих катетов» (категорически). Обе формы (категорическая и гипотетическая) вместе образуют один вид и противостоят разделительному суждению как другому, поскольку те высказывают содержание понятия, это расчленяет объём. В этом смысле эти два вида происходят из логической природы понятия, лежащего в основе суждения (25).
Если признать и должно признать оба возражения, поднятые против бесконечного суждения и против двух различных видов категорического и гипотетического, то теперь вместо двенадцати имеется лишь десять форм, и симметрия триадического порядка в категориях нарушена. КАНТ придавал значение тому, что в каждом из четырёх классов третья категория происходит из первой и второй, соединённых в одно понятие (26). Между тем это привлекательное равномерство, поскольку оно должно было бы получиться из таблицы суждений, для качества и отношения после вышеизложенных рассуждений само собой распадается.
Следующий вопрос — правильно ли КАНТ выделил из положенных в основу форм суждения образующее их понятие (категорию) — в большей части связан с предыдущим. Ибо мы, согласно вышесказанному, будем оспаривать место у ограничения рядом с отрицанием, у отношения субстанции и акциденции рядом с отношением основания и следствия, поскольку они должны вытекать из тех различных форм суждения. Я должен, однако, сверх того обратить внимание на взаимодействие, которое КАНТ вывел из разделительного суждения. Он с правом понимал его как суждение деления. Но есть ли взаимодействие логического деления, в котором члены строго исключают друг друга, не соприкасаясь, и лишь вместе составляют объём высшего, более общего понятия, — одно с реальным взаимодействием взаимопроникающих сил? Деление есть вид логического взаимодействия, но такой, который не может служить для изображения взаимодействия вообще. Рядом с делением стоит определение, рядом с разделением — объяснение. Если в последнем взаимодействующие понятия, как части, образуют содержание понятия как целого, то в нём части охвачены логическим взаимодействием, которое гораздо ближе к реальному, чем деление. Получилась бы очень ограниченная категория взаимодействия, если бы рассудок мыслил её только по аналогии деления (27).
Если категории были чистыми понятиями рассудка и как таковые были изъяты из созерцания, то они, чтобы обрести возможность применения, должны были принять образ в элементе чистого созерцания. Это произошло через трансцендентальное определение времени, и этот схематизм необходим, чтобы снять изолированное положение чистых понятий рассудка. Если все категории укоренены в единстве самосознания, то форма внутреннего чувства лежала ближе всего, чтобы в ней наделить чистые понятия рассудка чувственной ясностью. До сих пор схематизм представляется последовательным.
Но можно спросить: если категории облекаются лишь в трансцендентальные определения времени, как же они вводятся тогда в пространство? И остаются ли эти чистые образования времени всё ещё на том же расстоянии от пространства? Если сравнить отдельные способы, какими КАНТ сливает категории с определениями времени, то становится ясно, что при этом у него молчаливо вдвинулись представления, которые сверх времени несут в себе пространственные или даже материальные элементы. Это обнаруживается там, где под качеством как схема реальности обозначается наполненное время, а под отношением как схема субстанции — пребывающий субстрат.
Трудно без прыжка снова обрести созерцание, если не дать категории возникнуть в созерцании и вместе с ним. Поэтому дело будет в том, чтобы найти в самом духе продуктивный принцип, образующий акт, лежащий в основе всякого созерцания и всякого мышления, чтобы из него вывести основные понятия. Тогда не нужно никакого искусственного схематизма.
Если рассудок, как высказывается КАНТ, предписывает опыту через категории законы, то в вещах, в содержании опыта, должна лежать возможность им повиноваться. Это послушание уже есть акт. Тем, что они подчиняются законам и дают себя охватить в категориях, они вступают с рассудком в общение, для чего необходимо, чтобы часть условий лежала в них. Чем это становится возможным? Если толчок, который, по КАНТУ, субъект получает в опыте, должен остаться толчком извне и не стать в последовательном развитии, которое осуществил ФИХТЕ, актом субъекта, то здесь между вещами и категориями требуется по меньшей мере одна точка соприкосновения, и это требование повело бы дальше и вынудило бы прежде всего в этом одном пункте снять непознаваемость вещи самой по себе. Либо следуют влечению субъективного учения о категориях, и тогда нельзя упорствовать в предпосылках, с которыми вступили в кантовское исследование, и прежде всего в предпосылке внешнего опыта, либо удерживают эту предпосылку, тот толчок извне, и тогда должны понимать категории, а также пространство и время иначе; ибо они необходимо претерпевают преобразование, если серьёзно идти по следам той привязки к объективному, как бы её ни брали.
Наконец, КАНТ полагал ценность категорий в том, что они делают систематическим всякое исследование, берущее их путеводной нитью. Поэтому КАНТ по плану четырёх категорий трактует понятия, которые должны замкнуться в полный круг. В «Кр. ч. р.» даже паралогизмы рациональной психологии и даже значения ничто (28) движутся по предписанию четырёх категорий. Метафизические начала естествознания подразделяются на четыре главных раздела, первый из которых рассматривает движение как чистое количество по его составлению без всякого качества движимого и называется форономией, второй рассматривает его как принадлежащее качеству материи под именем первоначально движущей силы и потому называется динамикой, третий рассматривает материю с этим качеством через её собственное движение в отношении друг к другу и выступает под именем механики, четвёртый же определяет её движение или покой лишь в отношении к способу представления или модальности, следовательно, как явление внешних чувств, и называется феноменологией (29). В «Критике способности суждения» понятия прекрасного и возвышенного определяются по категориям. В сочинении «Религия в пределах только разума» (1798, с. 135) церковь понимается по четырём категориям и соответственно в её сущности обозначается как всеобщая, чистая, свободная и неизменная. И известно, как часто в пору расцвета кантовской философии, даже в обыденных вещах, чтобы заслужить лёгкую видимость философского рассмотрения, вступали на путь категорий, прежде чем с него сойти. Ведь и позднее формулы, которые лишь с немного большим многообразием предуказывали мыслям путь, были удобны и любимы, даже признаком спекулятивного познания. Уже у КАНТА, испытующего исследователя, можно изучить опасность. Где он применяет категории, они часто удаляются от первоначального логического употребления и предлагают лишь неопределённую аналогию. Так, например, едва ли вспомнишь о логическом качестве, об утверждении (реальности), отрицании и ограничении, когда КАНТ в «Метафизических началах естествознания» трактует качество материи так, что понимает под ним движущую силу.
Закончим признанием КАНТА (30): «О свойстве рассудка — только посредством категорий и только именно через этот вид и число их — a priori осуществлять единство апперцепции, — нельзя далее указать никакого основания, как и того, почему мы имеем именно эти, а не другие функции для суждений или почему пространство и время суть единственные формы нашего возможного созерцания». Наш рассудок, следовательно, снабжён готовыми основными понятиями, как наше созерцание — готовыми формами, и мы находим себя с этим приданым. В нём отсутствует необходимость, которая лежит только в развитии; и тем самым дальнейшему рассмотрению был указан путь (31).
ЛИТЕРАТУРА: Friedrich Adolf Trendelenburg, Beiträge zur Philosophie, Bd. 1, Geschichte der Kategorienlehre, Berlin 1846
Примечания
1. ср. особенно Лейбниц в «Nouveaux Essays», кн. 2, глава 1, и в письме к Бирлингу у Кортхольта, Epistolae Ad Diversos, т. IV, 1742, с. 15.
2. Критика чистого разума, изд. B, с. 91.
3. Кр. ч. р., указ. соч., Введение (к концу), с. 29.
4. Пролегомены ко всякой будущей метафизике, могущей появиться как наука, Рига 1783, § 39, о системе категорий, с. 119.
5. Кант перечисляет предикаменты так: 1) substantia, 2) qualitas, 3) quantitas, 4) relatio, 5) actio, 6) passio, 7) quando, 8) ubi, 9) situs, 10) habitus; постпредикаменты: oppositum, prius, simul, motus, habere.
6. Пролегомены, с. 119.
7. Кр. ч. р., указ. соч., § 9, с. 96 и след.
8. Кр. ч. р., с. 96
9. Меланхтон, указ. соч., с. 113.
10. Меланхтон, указ. соч., с. 130.
11. Кр. ч. р., § 10, с. 104, 105.
12. ср. Кр. ч. р., с. 97
13. Кр. ч. р. § 11, с. 111 и след.
14. Кр. ч. р., § 13, с. 116 и след.
15. Кр. ч. р., § 22, с. 146 и след.
16. Кр. ч. р., с. 176 и след. и 182 и след.
17. Кр. ч. р., с. 108; ср. Пролегомены, с. 123. Кант здесь преобразует словоупотребление предикабилий. Praedicabilia называются в старой логике (например, Меланхтон, «erotemata dialectices», указ. соч., с. 8) пять основных понятий, трактуемых сначала в «Топике» Аристотеля, затем во «Введении» Порфирия, которые принимаются во внимание при образовании определений: species, genus, differentia, proprium, accidens.
18. Пролегомены, с. 121.
19. Ср. мои «Логические исследования», т. 1, с. 301 и след.
20. ср. например, Пролегомены, § 36.
21. Кр. ч. р., предисловие ко второму изданию, с. XVI и след.
22. см. мои «Логические исследования I», с. 129.
23. Логические исследования II, с. 183 и след.
24. ср. рассуждение в «Логических исследованиях I», с. 177 и след.
25. Логические исследования II, с. 175 и след.
26. Кр. ч. р., § 11, с. 111. Пролегомены, с. 122.
27. ср. «Логические исследования I», с. 309 и след.
28. Кр. ч. р., указ. соч., с. 348
29. «Метафизические начала естествознания», 1787, предисловие, с. XX.
30. Кр. ч. р., указ. соч., § 21, с. 145 и след.
31. Можно было бы недоставать перед Кантом и рядом с ним Ламберта, который, правда, старался об основных понятиях (ср. его «Новый Органон», т. 1, Лейпциг 1764, с. 453 и след. и «Набросок архитектоники, или теория простого и первого в философском и математическом познании», т. 1, Рига 1771, с. 141 и след.). Между тем он, как и Локк, к которому он примыкает, не довёл дело до собственно учения о категориях в смысле логики.
Эрнст Роберт Курциус. Глава о схематизме в «Критике чистого разума»
[Филологическое исследование]
К числу наиболее печально известных частей «Критики чистого разума» относится глава «О схематизме чистых рассудочных понятий», которая, по ШОПЕНГАУЭРУ, «пользуется славой крайне тёмной, ибо ни один человек никогда не мог из неё уразуметь что-либо путное» (1). ««Её место», — говорит Генрих Леви (2), автор последней работы на эту тему, — не сразу распознаваемо, её изложение, неоспоримо, трудно, порой тёмно, первые впечатления, которые получаешь от её смысла, столь странны, что она всегда вызывала удивление и одному современному противнику Канта показалась похожей на метафизический роман» (3). Английский исследователь Канта ГРИН объявляет схематизм излишним различением («a surplus of distinction»). Также и КЭРД объявляет схематизм излишним, а АДИКЕС (4) замечает в своём издании «Критики чистого разума»: «Здесь перед нами темнейший фрагмент Критики, некоторыми поэтому считаемый глубочайшим. Были испробованы разнообразные решения загадки, часто крайне запутанные. Я предлагаю новое, весьма простое, которое, правда, покажется верующим в Канта весьма дерзким, если не даже нечестивым или фривольным. По моему мнению, разделу о схематизме вообще не следует приписывать никакой научной ценности, поскольку он лишь по систематическим основаниям был позднее вставлен в краткий очерк». (Высказывания Грина, Кэрда и Адикеса цитирует Генри Хорас Уильямс в «The Monist», т. 4, с. 375 и след.) Все эти трудности должны быть разрешены второй частью вышеупомянутого исследования ЛЕВИ. Она «должна показать, что во всяком случае возможно такое понимание, которое отводит схематизму в критическом здании Канта не роль особого украшения на вкус Христиана Вольфа, а значение весьма интересного несущего архитектурного члена, который распространяет своё действие во всех направлениях». К сожалению, до сих пор вышедшая первая часть работы ЛЕВИ ещё не содержит этих разъяснений, они ожидаются лишь во второй части.
Вопрос о систематическом значении схематизма не должен ставиться в нижеследующем исследовании, решение о ценности и неценности понятия схемы не должно быть вынесено. Следует лишь — путём филологического анализа главы о схематизме — установить исторический факт: что КАНТ хотел понимать под схемой и схематизмом? Темноте предмета, вероятно, следует приписать то обстоятельство, что специальная литература о главе о схематизме весьма немногочисленна. Есть диссертация «Учение Канта о схематизме чистых рассудочных понятий» ЗИГФРИДА НАЙДЕ, Галле-на-Заале, 1878. Но после её прочтения становишься столь же умным, как и прежде, поскольку она по существу лишь парафраз [пересказ другими словами — прим. пер.] кантовского текста. К 1894 году относится статья ГЕНРИ ХОРАСА УИЛЬЯМСА «Kant's doctrine of the schemata» в американском журнале «The Monist», т. 4, с. 375. И об этой статье нельзя сказать, что она облегчает понимание главы о схематизме. Объяснение схемы как «type of experience» оригинально, но отнюдь не кантовское. Несравненно ценнее работа ВАЛЬТЕРА ЦШОККЕ в т. 12 «Kant-Studien», 1907. В одном месте моего исследования я перенял важный результат ЦШОККЕ (см. ниже). Но в целом намерение ЦШОККЕ направлено менее на интерпретацию Канта, чем на систематическое продвижение проблемы. Наконец, в вышеупомянутой работе ЛЕВИ мы располагаем последней трактовкой темы. Но из этой работы, как сказано, пока вышла лишь первая часть, и в ней о схематизме ещё вовсе нет речи, а только о предшествующих ему частях «Критики чистого разума». Поэтому я не могу использовать книгу ЛЕВИ для своих целей. Столько в качестве предварительного замечания (5).
Каковы те ряды мыслей в «Критике чистого разума», которые приводят к построению учения о схематизме? Кратко резюмируем мысли, изложенные во Введении, Эстетике и Аналитике понятий, поскольку они подготавливают схематизм!
Всякое человеческое познание состоит из суждений. Но все суждения либо аналитичны, либо синтетичны. Аналитическими называются суждения, предикат которых есть лишь признак понятия субъекта, уже мыслимый в этом понятии субъекта. Синтетические же суждения — такие, предикат которых добавляет к понятию субъекта нечто новое. Очевидно, что для прироста познания значение имеют только синтетические суждения. Но всякое познание либо эмпирическое, т. е. порождённое действием познавательной способности на чувственные впечатления, либо априорное, т. е. «возникшее» независимо от всех чувственных впечатлений. Сопоставим эти определения с дефиницией синтетических суждений, и получится следующее: те синтетические суждения, которые конституируют эмпирическое познание («синтетические суждения a posteriori»), заимствуют новые признаки, добавляемые ими к понятию субъекта, из неизмеримой области чувственных впечатлений. Но откуда берутся предикаты в синтетических суждениях a priori? Как возможны синтетические суждения a priori? Что они возможны, не может быть поставлено под сомнение. Ибо в математике, чистом естествознании и, по крайней мере предположительно и по цели, в метафизике наличествуют такие суждения. Вопрос: как возможны синтетические суждения a priori? Как возможна метафизика? Ответ на эти вопросы выпадает на долю особой науки — критики априорной познавательной способности, или критики чистого разума. Она называется также трансцендентальной критикой, причём трансцендентальное = касающееся возможности априорного познания. Трансцендентальная критика пытается решить вопрос о возможности синтетических суждений a priori тем способом, что исследует наши познавательные способности по отдельности на предмет априорных элементов. Соответственно она распадается — в соответствии с двумя факторами, или «стволами», познания (чувственность и рассудок) — на трансцендентальное учение о чувственности, или Эстетику, и трансцендентальное учение о рассудке, или Логику. Трансцендентальная логика, в свою очередь, распадается на три части, соответственно «трём высшим познавательным способностям»: рассудок (в узком смысле), способность суждения и разум. (B 169) Рассудку и способности суждения соответствуют обе книги трансцендентальной Аналитики, разуму соответствует трансцендентальная Диалектика. Таков архитектонический план «Критики чистого разума». Каково её содержание?

