Читать книгу Сборник философских исследований XIX–XX веков: Кант, категории, схематизм, явление и сущность (Фридрих Адольф Тренделенбург) онлайн бесплатно на Bookz
Сборник философских исследований XIX–XX веков: Кант, категории, схематизм, явление и сущность
Сборник философских исследований XIX–XX веков: Кант, категории, схематизм, явление и сущность
Оценить:

3

Полная версия:

Сборник философских исследований XIX–XX веков: Кант, категории, схематизм, явление и сущность

Мориц Шлик, Иоганнес Ремке, Бенедетто Кроче, Фридрих Адольф Тренделенбург

Сборник философских исследований XIX–XX веков: Кант, категории, схематизм, явление и сущность

Введение.

О составе и замысле сборника.

Предлагаемый вниманию читателя сборник объединяет пять исследований, принадлежащих перу выдающихся философов второй половины XIX — начала XX века: Фридриха Адольфа Тренделенбурга, Эрнста Роберта Курциуса, Бенедетто Кроче, Иоганнеса Ремке и Морица Шлика. Все они, при всём различии своих тем и методологических установок, сосредоточены вокруг одной сквозной проблемы — проблемы критического осмысления наследия Иммануила Канта и, шире, вопроса о том, как возможно философское познание после Канта. В центре внимания авторов оказываются ключевые понятия кантовской теоретической философии — категории, схематизм, явление и вещь сама по себе, — а также гегелевская диалектика, предложившая альтернативный способ мыслить единство и противоположность.

Сборник построен так, что читатель последовательно проходит путь от строго историко-философского анализа кантовского учения о категориях через филологическое исследование одного из самых тёмных разделов «Критики чистого разума» к систематическим попыткам преодоления кантовского дуализма — как в гегелевском духе (Кроче), так и с позиций собственной гносеологии (Ремке) и, наконец, с точки зрения строгого эмпиризма и позитивизма (Шлик). Такое построение позволяет увидеть, как одна и та же проблематика разрабатывается с существенно различных точек зрения и как философская мысль XX века вызревает в полемике с Кантом.

Фридрих Адольф Тренделенбург: учение Канта о категориях.

Открывает сборник исследование Фридриха Адольфа Тренделенбурга (1802–1872) — немецкого философа, логика и историка философии, одного из наиболее проницательных критиков Канта в XIX столетии. Тренделенбург известен прежде всего, как автор «Логических исследований» и фундаментального труда «История учения о категориях», из которого и взят представленный здесь фрагмент.

Работа Тренделенбурга представляет собой обстоятельный разбор кантовского выведения категорий. Автор прослеживает генеалогию проблемы: от Лейбница, выдвинувшего против Локка понятие необходимого, через Христиана Вольфа и его школу, к Канту, который, по мысли Тренделенбурга, впервые поставил задачу систематического выведения чистых понятий рассудка. Тренделенбург подробно анализирует, как Кант, отталкиваясь от аристотелевской таблицы категорий (предикаментов и постпредикаментов), отвергает её как «рапсодию» и строит собственную систему, исходя из логических функций суждения.

Особую ценность представляет скрупулёзное сопоставление кантовской таблицы суждений с логическими учениями предшественников — Аристотеля, Меланхтона, Вольфа, Реймаруса. Тренделенбург показывает, что кантовская четырёхчленная схема (количество, качество, отношение, модальность) не просто воспринята, но впервые развита до симметричной формы, и что именно из неё выводится таблица категорий.

Однако Тренделенбург не ограничивается историческим описанием. Он подвергает кантовское учение серьёзной критике. Его главные возражения таковы: во-первых, синтетическое единство апперцепции, которое Кант полагает последним основанием категорий, не может служить объяснением объективного единства суждения — единство самосознания остаётся «далеко позади того, что оно собственно должно обосновать». Во-вторых, вызывают сомнение отдельные члены кантовской таблицы: бесконечное суждение как особый вид качества и категорическое суждение как особый вид отношения. Если эти возражения принять, вместо двенадцати категорий остаётся лишь десять, и симметрия триадического порядка нарушается. В-третьих, схематизм чистого рассудка представляется Тренделенбургу искусственным построением: категории, облекаясь в трансцендентальные определения времени, молчаливо вбирают в себя пространственные и даже материальные элементы.

Тренделенбург завершает своё исследование указанием на глубокую проблему: если рассудок предписывает опыту законы, то в вещах должна лежать возможность этим законам повиноваться, — а это требует точки соприкосновения между вещами и категориями и, следовательно, снятия непознаваемости вещи самой по себе. Таким образом, уже в первом тексте сборника обозначается та проблематика, которая будет развита в последующих работах.

Эрнст Роберт Курциус: глава о схематизме в «Критике чистого разума».

Второе исследование принадлежит Эрнсту Роберту Курциусу (1886–1956) — немецкому филологу-романисту, одному из крупнейших историков европейской литературы. Однако представленная здесь работа — «Глава о схематизме в Критике чистого разума"» (1914) — является классическим образцом филологического анализа философского текста. Курциус ставит перед собой узкую, но чрезвычайно важную задачу: установить путём филологического анализа, что именно Кант хотел понимать под схемой и схематизмом.

Курциус напоминает, что глава о схематизме издавна пользуется дурной славой: Шопенгауэр называл её «крайне тёмной», Адикес предлагал вовсе не приписывать ей научной ценности, Грин и Кэрд объявляли схематизм «излишним различением». Автор не берётся решать вопрос о систематической ценности схематизма — его интересует исторический факт: что Кант действительно имел в виду.

Анализ Курциуса обнаруживает в главе о схематизме два различных, несовместимых понимания применения категорий к явлениям. Первое — это понимание как подведения: Кант начинает главу с рассуждения о подведении предмета под понятие, требующем однородности, и затем вводит схему как «третье», посредствующее представление между категорией и явлением. Второе — понимание как синтеза: в § 24 «Критики» та же проблема применения категорий решается через понятие synthesis speciosa, трансцендентального синтеза способности воображения.

Курциус показывает, что схематизм-подведение страдает внутренними противоречиями. Кантовский пример с тарелкой и кругом — «полный промах», ибо эти понятия не могут быть приведены в один порядок и, следовательно, не могут быть связаны в суждении подведения. Само понятие схемы как «третьего» (tertium) между понятием и созерцанием оказывается несостоятельным: «Tertium non datur!» — третьего не дано, есть только созерцания и категории. Кроме того, схематизм-подведение неорганически вклинивается в ход мысли, идущий от § 24 к схематизму-синтезу, и в дальнейшем изложении не играет никакой роли.

Напротив, схематизм-синтез, намеченный уже в § 24, представляет собой органическое решение проблемы. Курциус подкрепляет свой вывод ссылкой на рукописную запись Канта в личном экземпляре «Критики», где схематизм определяется как «синтез рассудка, когда он определяет внутреннее чувство сообразно единству апперцепции». Второе определение схемы — как правила определения нашего созерцания сообразно понятию — гораздо яснее первого и не оставляет сомнений в логическом приоритете понятия перед схемой.

Курциус приходит к выводу, что введение схематизма-подведения объясняется не существом проблемы, а принуждением, которое оказала на Канта избранная им систематика: глава о схематизме стоит в разделе, озаглавленном «трансцендентальная доктрина способности суждения», а способность суждения определяется как способность подводить под правила. Таким образом, филологический анализ Курциуса не только проясняет тёмный раздел кантовской «Критики», но и демонстрирует, как систематические предпосылки могут искажать изложение мысли.

Бенедетто Кроче: живое и мёртвое в философии Гегеля.

Третья работа — «Живое и мёртвое в философии Гегеля» (1909) — принадлежит Бенедетто Кроче (1866–1952), итальянскому философу, историку, литературному критику и политическому деятелю, одному из наиболее влиятельных мыслителей XX века. Кроче, прошедший школу неаполитанского гегельянства, видел в Гегеле мыслителя, впервые поставившего и решившего проблему противоположностей.

Кроче начинает с утверждения, что главная проблема Гегеля — это проблема логики философии, то есть вопрос о собственном методе философского познания, отличном от методов математики, естествознания, истории и искусства. Философское мышление, по Гегелю, есть понятие, всеобщее и конкретное — и именно в этом тройном определении Кроче видит существо гегелевского открытия.

Центральная часть работы посвящена проблеме противоположностей. Кроче показывает, что человеческий дух издавна мучился этой проблемой, пытаясь решить её либо через монизм (отрицающий противоположности как иллюзию), либо через дуализм (признающий их, но жертвующий единством). Оба решения неудовлетворительны, ибо одно жертвует единством ради противоположения, другое — единством противоположения.

Решение Гегеля Кроче формулирует как «ликующий крик открывателя»: противоположности не суть иллюзия, и иллюзия не есть единство. Противоположности суть противоположности между собой, но не противоположности по отношению к единству, ибо истинное и конкретное единство есть не что иное, как единство, или синтез, противоположностей. Единство не неподвижно — оно есть движение, развитие. Это решение не отталкивает монизм и дуализм, а подтверждает их оба, рассматривая их как односторонние истины, которые ждут своего истолкования в третьем.

Кроче подробно разбирает гегелевскую диалектику, её терминологию (моменты, снятие, отрицание отрицания), предостерегает против внешнего и произвольного характера числовой символики триады. Он различает негативную (субъективную) диалектику, которая лишь показывает, что противоположности вне синтеза немыслимы, и позитивную (объективную) диалектику как логическое учение о развитии. Он отвечает на возражения против гегелевской диалектики — будто бытие и ничто тождественны и потому не могут породить становление; будто конкретное всеобщее вводит чувственный элемент; будто Гегель отменяет принцип тождества. Все эти возражения, по Кроче, основаны на недоразумении: бытие и ничто тождественны лишь тогда, когда помыслены плохо; движение и развитие не есть нечто единичное, а есть универсальное; Гегель не разрушает принцип тождества, а вновь оживляет и укрепляет его.

Во второй части работы Кроче прослеживает историю диалектики от Зенона и Гераклита через Платона, Аристотеля, Филона, Плотина, Николая Кузанского, Джордано Бруно, Якоба Бёме, Декарта, Спинозу, Лейбница, Вико, Гамана, Якоби — к Канту, Фихте, Шеллингу и, наконец, Гегелю. Кроче показывает, что логика диалектики есть оригинальное открытие Гегеля не только в отношении отдалённых предшественников, но и ближайших: Кант не понимал себя самого полностью, Шеллинг оставался глух к пониманию своего бывшего друга, и только Гегель сумел вывести на свет всё истинно новое и жизнеспособное, что содержала кантовская философия.

Третья часть работы посвящена тому, как диалектика становится пониманием действительности. Кроче показывает, что с принятием диалектического принципа исчезают ложные противоположности и ложные различия, порождённые абстрактным интеллектом; что истинные противоположности (бытие и небытие, доброе и злое, истинное и ложное) не отрицаются, но понимаются как движущая пружина развития; что формула «что действительно, то разумно, и что разумно, то действительно» не означает оптимистического оправдания зла, а выражает диалектическое понимание функции негативного. Кроче показывает, как гегелевская диалектика снимает противоположность рационального и реального, идеала и факта, должного и сущего, и как из этого вырастает более высокая оценка истории как священной истории духа.

Кроче завершает сопоставлением Гегеля с Вико — итальянским мыслителем, который, по его мнению, более чем кто-либо другой может быть поставлен рядом с Гегелем благодаря своему решительно диалектическому мышлению. Это сопоставление позволяет Кроче выявить глубокое родство между итальянской и немецкой философской традицией и вместе с тем подчеркнуть оригинальность гегелевского открытия.

Иоганнес Ремке: мир как восприятие и понятие.

Четвёртая работа — «Мир как восприятие и понятие» (1880) — принадлежит Иоганнесу Ремке (1848–1930), немецкому философу, создателю собственной гносеологической системы, которую он называл «философией как наукой» или «имманентным реализмом». Ремке был одним из наиболее оригинальных и независимых мыслителей своего времени, решительно порвавших с кантианством.

Книга Ремке открывается программным заявлением: автор принципиально становится на иную почву, чем кантовская, и полагает, что пришло время в теории познания выйти за пределы Канта. При этом он отнюдь не отрицает высокого культурного влияния кантовской гносеологии, которую он называет «превосходным исправительным домом для человеческого разума», — но именно потому, что она такова, считает нецелесообразным желать обеспечивать всё человечество в этом учреждении пожизненно.

Ремке начинает с критики аксиомы о границах человеческого познания, которая, по его мнению, лежит в основе всей кантовской теории познания. Он различает два смысла этой аксиомы: первый проводит границу посреди «бытия» (позиция английского эмпиризма), второй кладёт её между «явлением» и «бытием» (позиция кантианства). Ремке показывает, что положение о границах познания не может быть доказано, ибо граница предполагает два объекта, которые она призвана разделять, — а человеческому познанию дан именно его объект, но не ещё и другой, который не был бы его. Поэтому аксиома о границах есть не знание, а гипотеза, имеющая, впрочем, большую воспитательную ценность.

Центральная часть книги посвящена критике понятия «вещь сама по себе». Ремке прослеживает историю этого понятия от Декарта и Лейбница через Локка и Беркли к Канту и показывает, что Кант, снова восприняв это понятие, использует его совершенно новым и гениальным образом — как «пограничное понятие». Однако, по мнению Ремке, кантовская вещь сама по себе есть фикция: она должна быть чем-то большим, нежели проблематическое понятие, ибо иначе не могла бы служить для ограничения области значимости чувственного познания; но в то же время она лишена всякого созерцания и не может быть дана. Ремке показывает, что кантианство вращается в круге: вещь сама по себе — явление — вещь сама по себе, и не сознаёт этого лишь потому, что не признаёт тождества второй вещи самой по себе с первой.

Столь же критически Ремке относится к понятию «чистое созерцание». Он показывает, что Кант добывает это понятие через препарирование «явления»: отделяя от представления о теле то, что относится к рассудку и ощущению, он получает протяжённость и образ, которые называет чистым созерцанием. Но, по мнению Ремке, то, что остаётся после такого отделения, есть не созерцание, а понятие. Ремке ссылается на Эдуарда фон Гартмана, показавшего, что представление пустого поля зрения всегда остаётся нагруженным «материей» созерцания, чувственным материалом ощущения, и что задача обрести очищенное от всякого эмпирического ощущения созерцание абстрактного пространства превосходит нашу способность.

В разделе о проблеме познания Ремке формулирует собственную позицию. Он исходит из предпосылки, что в основе процесса познания лежит противоположность Я и не-Я, и что в познании дано определённое отношение между ними. Ремке строго различает гносеологическую и реальную (бытийную) противоположность: в познании имеет место лишь противоположность и отношение Я и не-Я, или сознаваемого-сущего, но никогда познавательное Я и сущее не могут образовывать противоположность или иметь отношение друг к другу. Единственно и исключительно утверждение тождества познавательного не-Я и сущего может разрешить путаницу, в которой находятся все те, кто познавательный объект как реальное в самосознании Я относит к сущему как к иному.

Наконец, в разделе об элементе познания Ремке обосновывает своё ключевое понятие — восприятие. Он показывает, что первоначальное не-Я, первая форма, в которой выступает сознаваемо-сущее, есть восприятие, а первоначальное познавание Я — воспринимание. Ремке критикует кантовское понятие ощущения как элемента познания, показывая, что ощущение есть состояние бытия, а не объект познания, и что смешение психологического и гносеологического словоупотребления привело к тому, что ощущение было контрабандой перенесено в гносеологическую область. Он предлагает ограничить слово «ощущение» его психофизической сферой, а для элемента познания использовать слово «восприятие». Ремке также критикует попытки Шлейермахера и его школы сделать чувство элементом познания, показывая, что чувство есть состояниеподобность сознания, а не средство познания.

Мориц Шлик: явление и сущность

Завершает сборник работа Морица Шлика (1882–1936) — австрийского философа и физика, одного из основателей Венского кружка и ведущего представителя логического позитивизма. Статья «Явление и сущность» (1918) была опубликована в журнале «Kant-Studien» и представляет собой характерный образец раннего этапа творчества Шлика, ещё не порвавшего полностью с кантианской проблематикой, но уже нащупывающего собственный путь.

Шлик начинает с размышления о задачах философии. Он напоминает, что философия, по общему мнению, не производит положительную работу в том же смысле, что и отдельные науки: она не обогащает наше знание новыми фактами, а лишь обрабатывает уже найденные понятия. Шлик признаёт, что в этом воззрении содержится правильное и здоровое ядро, и что ошибка состоит лишь в том, что вместе с тем выносят ценностное суждение о философской работе. Задача философии, по Шлику, критическая, а не творческая: она состоит в очищении понятий от противоречий, в удалении всякого заблуждения из суждений. Философия не создаёт неслыханных новых истин, а выделяет из путаницы мыслей всё ложное, как Бэкон формулировал философскую задачу — очищение от «идолов».

Центральная часть статьи посвящена анализу пары понятий «сущность» и «явление». Шлик показывает, что эта пара ведёт к противоречиям, потому что она образована ложно. Её правовое основание — в различии постоянного и переменного, пребывающего и преходящего в нашем переживании. Пока разделение сущности и явления хочет означать только это, оно осуществимо без противоречия. Но уже словообразование намекает на то, что подразумевается ещё нечто иное: к противоположности постоянного и текучего прицепляются побочные мысли, которые делают противоречие почти неизбежным.

Шлик прослеживает историю этой пары понятий от элеатов через Платона, Демокрита, Декарта, Беркли к Канту. Он показывает, что древнейшая ошибка состоит в том, что забывают различать явление и видимость: явление отождествляется с недействительным, а сущность — с действительным. Платон, по Шлику, ввёл различение двух различных степеней действительности: сущность есть подлинная, явление — вторичный род реальности. Это различение двух различных родов бытия есть, по мнению Шлика, «proton pseudos» — первая ложь, которая даёт повод к проблеме.

Шлик показывает, что Кант также не избежал этой ошибки. Понятие вещи самой по себе у Канта действительно представляет то, что обозначалось как «сущность», ибо вещи сами по себе суть то, что изъято из всякой субъективности. Кант не устаёт противопоставлять «только явления» и «самостоятельные сущности», и в этом «только» и «лишь» снова и снова обнаруживается мысль, будто вещам самим по себе присуща «высшая» реальность. Шлик показывает, что кантовская формулировка противоположности оказывается неосуществимой, потому что она страдает внутренним разладом: при предпосылке безотносительности явлений к вещам самим по себе в явлениях никогда не может лежать указание на существование трансцендентных вещей, и потому отсутствовало бы всякое основание вообще принимать отличное от сферы явлений царство сущности.

Шлик рассматривает различные попытки разрешить эту противоположность. Строгий позитивизм (Мах) вычёркивает вещи сами по себе и оставляет единственно сферу явлений, которая тем самым возвышается до сущности. Логический идеализм неокантианцев понимает разлад не как разграничение двух сфер действительности, а лишь как логическое или методологическое различение. Шлик отвергает оба решения: первое есть произвольная дефиниция, сужающая значение слова «действительное»; второе тщетно пытается обосновать бытие через мышление.

Собственное решение Шлика состоит в том, что противоположность сущности и явления исчезает, если мы откажемся от мысли о нескольких родах бытия, различных степенях реальности. Существует только одна действительность, и она всегда сущность. Существует бесконечно много родов действительных предметов, но только один род действительности, и он присущ им всем одинаковым образом. Это и было той основной ошибкой, которая повсюду давала повод к возникновению проблемы: верили в различные роды реальности там, где следовало бы говорить лишь о различных родах реального.

Шлик завершает свою статью утверждением, что непосредственные данные сознания суть самостоятельное бытие, полносодержательная сущность, и что мы не в состоянии более связывать какой-либо смысл с утверждением, что они были бы лишь феноменами скрытого, трансцендентного бытия. То, что мы познаём через наши понятия, есть всегда только сущность; явления не существует. У нас нет оснований жаловаться на непознаваемость мира: напротив, всё, что можно сказать о сущности внешнего мира, полностью содержится в соотнесённой с ним системе понятий, которую мы называем естествознанием.

Заключительные замечания.

Пять текстов, составляющих этот сборник, принадлежат различным эпохам, различным национальным традициям и различным философским направлениям. Тренделенбург представляет критический аристотелизм XIX века; Курциус — филологический подход к философскому тексту; Кроче — итальянское неогегельянство; Ремке — оригинальную гносеологию, порывающую с кантианством; Шлик — логический позитивизм XX века. Их объединяет, однако, не только общий предмет — кантовская философия и её наследие, — но и общий пафос: стремление к ясности, к преодолению двусмысленностей и противоречий, к построению такой теории познания, которая была бы свободна от некритически принятых предпосылок.

Читатель, прошедший вместе с авторами этот путь — от анализа таблицы категорий через филологию схематизма к диалектике противоположностей и критике вещи самой по себе, — сможет составить собственное суждение о том, в какой мере кантовская философия остаётся живой и сегодня, какие её элементы выдержали испытание временем, а какие оказались «мёртвыми». Именно в этом, как представляется, и состоит главная ценность предлагаемого сборника: он не даёт готовых ответов, но учит ставить вопросы так, как их ставили великие философы прошлого, — и тем самым помогает нам мыслить самостоятельно.

Фридрих Адольф Тренделенбург. Учение Канта о категориях.

«Синтетическое единство сознания есть условие всякого познания, под которым должно стоять всякое созерцание, чтобы стать для меня объектом, потому что иным способом и без этого синтеза многообразное не могло бы объединиться в одном сознании».

«Так из акта единства, с которым самому себе верное, самому себе равное Я схватывает себя, происходит единство, которое есть необходимая форма всякого познания и... многообразно отпечатлевается в образе суждений и категорий».

* * *

Правда, задача, которую КАНТ поставил себе — исследовать источники и границы познавательной способности, — была предуготовлена у предшественников, а именно у ЛОККА и в работах, которые ЛОКК вызвал у противников и сторонников. Но никто не понимал её в столь всеобъемлющем смысле и в столь глубоком направлении, как это сделал КАНТ.

ЛЕЙБНИЦ против ЛОККА, эмпирического борца с врождёнными идеями, выдвинул в особенности понятие необходимого, которое опыт, собирающий лишь случайное и движущийся лишь в сущем, никогда не может дать; он объявил воззрение, превращающее душу в tabula rasa, в которую лишь опыт вписывает свои письмена, простым порождением законченной теории, и [признал] понятия, как сущность, субстанция, единое, то же самое, причина, представление, умозаключение, которые рассудок носит в самом себе (1). Но нигде ЛЕЙБНИЦ не вывел эти лежащие над опытом понятия, которые впервые делают возможным сам опыт, в их сущности и из некоего общего и не развил их в самодостоверяющееся завершённое целое. Дело осталось при разрозненных понятиях, и когда философия ЛЕЙБНИЦА стала школой в ХРИСТИАНЕ ВОЛЬФЕ и его последователях, то, как это обычно бывает в школах, довольствовались унаследованным. Лишь КАНТ продолжил ЛЕЙБНИЦА в этом, как и в других пунктах. Ибо КАНТ хочет проследить чистые понятия до

bannerbanner