Белая сестра

Он умолк и посмотрел на княгиню, словно спрашивая, следует ли продолжать. Анджела опустила голову, прикрыла глаза ладонью и сидела совершенно неподвижно. Поверенный решил, что сейчас она разрыдается: он её не знал.

— Довольно, Кальви, — спокойно сказала княгиня. — Вы всё объяснили совершенно ясно и пока можете удалиться. Бедные известия, естественно, потрясли молодую особу. Полагаю, ей хотелось бы ненадолго остаться со мной наедине.

Синьор Кальви поднялся, глубоко поклонился княгине, едва склонил голову перед Анджелой и удалился, по-прежнему словно отвешивая поклоны каждому фамильному стулу на своём пути.

Девушка убрала руку от лица и проводила его взглядом с каким-то притуплённым любопытством. Меньше всего на свете она была склонна обижаться или подозревать кого-нибудь в намеренной грубости, но не заметить поведения поверенного было невозможно. В его глазах она вдруг обратилась в ничто и заслуживала не больше внимания, чем продавщица в лавке. Анджела достаточно понимала людей, чтобы не сомневаться: он рассчитывал заслужить этим одобрение княгини.

Та наблюдала за ней с удовлетворением, которое почти не пыталась скрыть. Маленькие руки, затянутые в чёрные перчатки безупречной посадки — хотя чёрные перчатки редко сидят так же хорошо, как остальные, — лежали крест-накрест на колене поверх неизменной кожаной сумочки. Княгиня откинулась на спинку огромного кресла; траур делал её безупречный цвет лица ещё ярче.

Никто не знал, насколько близка она к сорока годам: в Готском альманахе дата её рождения отсутствовала, была указана лишь дата замужества. Но замуж она вышла в 1884 году. Говорили, что ей никак не могло быть меньше семнадцати, когда родители привезли её в Рим и попытались выдать за старшего Кьяромонте. С тех пор как им удалось заполучить для дочери младшего сына, прошло двадцать лет; следовательно, меньше тридцати семи ей быть не могло. Зато цвет лица у неё был удивительный, и, несмотря на высокий рост, она сохранила фигуру и грацию юной девушки.

Несколько секунд после ухода поверенного Анджела не смотрела прямо на свою неприятельницу. Он затворил за собой дверь — негромко, но вполне слышно. Убедившись, что он уже не может услышать, девушка заговорила первой:

— Вы меня ненавидите. Что я вам сделала?

Княгиня не отличалась робостью, и удивить её было нелегко. Однако вопрос прозвучал так прямо, что она быстрым движением глубже откинулась в кресле. Светлые брови поднялись, в ясных глазах вспыхнул гнев.

— В этом мире, — сказала она, — правда всегда удивительна и чаще всего неприятна. Принимая во внимание то, что мне пришлось сообщить тебе о твоём положении, я вполне могу простить твою глупую выходку.

— Вы очень добры, — довольно спокойно ответила Анджела, но тон её княгине не понравился. — Только я просила не о снисхождении, а об объяснении, какой бы неприятной ни оказалась остальная правда. Что я сделала такого, за что вы меня ненавидите?

Княгиня презрительно рассмеялась.

— Слишком сильное выражение. Ненависть предполагала бы интерес к тебе и твоим возможным поступкам, а его я, уверяю тебя, совершенно не испытываю! Теперь, когда выяснилось, что ты даже не принадлежишь к нашей семье…

Не договорив, она снова рассмеялась и ещё выше подняла брови.

— Из ваших слов, — с немалым достоинством ответила Анджела, — я могу заключить только одно: будь ваша воля, вы выгнали бы меня на улицу.

— Закон сделает это без моего вмешательства, — отозвалась княгиня. — Если бы мой деверь хотя бы потрудился признать тебя своим ребёнком, пусть и не узаконив, ты имела бы право на небольшое содержание — возможно, на двести или триста франков в месяц, чтобы не умереть с голоду. Но он не оставил законного доказательства, что ты его дочь, и не состоял в надлежащем браке с твоей матерью. Поэтому ты ни на что не можешь претендовать — даже на имя! В сущности, ты нищий подкидыш, как только что объяснил Кальви.

— Вам остаётся лишь предложить мне милостыню, — сказала Анджела.

— Я вовсе этого не собиралась, — ответила княгиня со злобной усмешкой. — Мы обсудили всё с моим мужем и не видим, почему от него должны требовать, чтобы он содержал побочную дочь своего брата!

Анджела молча поднялась и спокойно направилась к двери. Но прежде чем она успела дойти, княгиня стремительно бросилась следом; чёрная суконная юбка с обильной креповой отделкой взметнулась театральным движением. Схватив девушку за запястье, она вернула её на середину большой комнаты.

— Я недолго тебя задержу! — воскликнула разъярённая женщина. — Ты спрашиваешь, что сделала мне, за что я должна тебя ненавидеть? Отвечаю: ничего, потому что ты — никто! Но я ненавидела твою мать! Она отняла у меня мужчину, которого я хотела, единственного мужчину, которого когда-либо любила, — твоего отца. И когда я вышла за его брата, то поклялась, что она за это заплатит. И она заплатила! Если она видит тебя сейчас, все небеса не осушат её слёз, потому что даже все небеса не в силах дать тебе имя, — ведь и имя на её надгробии ей по праву не принадлежит! Надеюсь, она тебя видит! О, надеюсь, не напрасно она постилась до обмороков, молилась до хрипоты и стояла на коленях в сырых церквах, пока не умерла от этого! Надеюсь, голодом и нытьём она всё-таки добралась до рая, смотрит сейчас вниз и видит, как её дочь выгоняют из моего дома — нищего подкидыша, которому придётся побираться! Надеюсь, и ты пребываешь в благодати, как она, и общение святых настолько сближает вас, что она может тебя увидеть!

— Вы безумны, — сказала Анджела, когда княгиня остановилась перевести дух. — Вы не понимаете, что говорите. Отпустите мою руку и постарайтесь прийти в себя.

Была ли княгиня действительно не в своём уме, что казалось вполне возможным, или всего лишь переживала один из своих частых припадков ярости, слова подействовали мгновенно. Она выпустила запястье Анджелы, выпрямилась и за несколько секунд овладела собой. Однако в её кошачьих глазах ещё тлел опасный огонь, когда она повернулась к окну, подставив лицо тусклому желтоватому свету угасавшего дня.

— Скоро ты убедишься, что я ничего не преувеличила, — сказала она, сменив недавнюю ярость ледяной холодностью. — Завтра в полдень снимут печати. Полагаю, никто не может помешать тебе присутствовать, если захочешь. После этого устраивай своё будущее, как сочтёшь нужным. Я посоветовала бы обратиться в один из двух монастырей, на которые мой деверь за свою жизнь растратил почти три миллиона франков. В одном из них тебя, несомненно, примут без приданого, и у тебя будет по крайней мере приличная крыша над головой.

Дав этот практический совет, княгиня Кьяромонте величественно удалилась. Анджела осталась одна и спрашивала себя, случалось ли прежде, чтобы на невинную девушку в её римском мире так внезапно обрушивалось подобное несчастье.

Очень медленно она вернулась к дивану и снова села под большим портретом Ван Дейка. Взгляд переходил с одного предмета на другой, словно девушка хотела составить опись вещей, которые казались ей своими потому, что принадлежали отцу. Но случившееся слишком ошеломило её, и связно думать она не могла.

Кроме того, хотя Анджела и не решалась ободрять себя этой мыслью, в глубине души она всё ещё была убеждена: произошла ошибка. Отец непременно оставил какой-нибудь документ; завтра его найдут среди бумаг, и всё это ужасное недоразумение рассеется.

Что до остального тёткиного рассказа, при ней никто никогда ни на что подобное не намекал. Но мадам Бернар должна знать правду. Мало что могло остаться неизвестным этой превосходной француженке, которая почти четверть века жила среди старых римских семейств и обучала их детей французскому. Она была очень сдержанна и, возможно, не пожелает говорить много, но правду в данном случае наверняка знает.

Лишь вернувшись наверх, в свою комнату, и пытаясь как можно точнее пересказать старой гувернантке всё услышанное, Анджела начала понимать, что произошло.

Мадам Бернар то ужасалась, то возгоралась праведным гневом, то проникалась глубочайшей жалостью. Сначала она не верила собственным ушам; поверив, призвала небесную кару на бесчеловечное чудовище, дерзнувшее называть себя женщиной, матерью и тёткой. Наконец она по-матерински обняла Анджелу и залилась слезами, обещая защитить её даже ценой собственной жизни. И если бы девушке угрожала телесная опасность, она действительно сдержала бы это обещание.

Втайне маленькая француженка размышляла также о безрассудстве и упрямстве покойного князя. Но из доброты и такта пока оставляла эти мысли при себе.

Вместо этого она объявила, что пойдёт посоветоваться с одним из светил юриспруденции: ещё недавно она давала уроки его дочерям, а сам он всегда был к ней очень любезен. Нелепо предполагать, говорила она, будто брат князя может выгнать Анджелу из дома, не обеспечив ей содержания, и притом щедрого — такого, которое сочли бы хорошим приданым. Четыреста тысяч франков — самый минимум. Коммендаторе служит судьёй в Апелляционном суде и знает всё. Ему даже не понадобится заглядывать в книги! У него в голове целая энциклопедия законов. Она отправится к нему немедленно.

Но Анджела покачала головой, глядя на небольшой огонь в старинном камине из красного кирпича. Теперь, когда она пересказала разговор, ей стало ясно: княгиня и поверенный должны были быть совершенно уверены в своей правоте, чтобы говорить так, как говорили.

Мадам Бернар всё-таки надела шляпу и пошла к судье, который ближе к вечеру обычно бывал дома. Анджела некоторое время сидела одна в сумерках и ворошила огонь очень ржавыми коваными щипцами, которым было не меньше трёхсот лет. Они привели бы в восторг любого собирателя древностей, но были так тяжелы и неудобны, что от них болели руки.

Ей вспомнился тёткин совет: попроситься в один из монастырей, обогатившихся благодаря отцу, где её примут без приданого.

Она знала оба. В обоих жили затворницы. Один помещался в мрачной средневековой крепости посреди города, выстроенной вокруг маленького сада, казавшегося таким же нездоровым, как землистое лицо старой настоятельницы с жёсткими волосками на подбородке. Другой занимал безобразное современное здание, вовсе лишённое сада.

Мысль о каждом из них вызывала у Анджелы одно лишь отвращение, близкое к ужасу. Она пыталась укорять себя за это: отец дал сёстрам столько денег и всегда называл их при ней «святыми женщинами».

Без сомнения, они были святыми. Несомненно, свят был и Антоний Фивейский, хотя делить с ним келью — или даже трапезу — было бы неприятно. Анджела чувствовала: если уж ей предстоит питаться хлебом, водой и салатом, то пусть к этой скудной пище прилагается хотя бы свобода.

Думать о замужестве, когда после смерти отца не прошло ещё и недели, разумеется, бессердечно. Но раз её принуждают заботиться о будущем, она уверена: Джованни женится на ней и без единого гроша, и с ним она будет совершенно счастлива. Пока Джованни жив, она может позволить себе смеяться над советами княгини. Завтра он придёт, она всё расскажет ему, а когда минует год траура, они поженятся.

Оставалось понять, что делать до тех пор: ведь было совершенно ясно, что скоро придётся покинуть дом, где она выросла.

Как все люди, никогда не сталкивавшиеся лицом к лицу с нуждой или хотя бы с чем-нибудь отдалённо похожим на бедность, Анджела смутно представляла, что для неё что-нибудь да устроится. Лишь когда она попыталась определить, что именно должно устроиться, сердце немного упало.

Но вскоре вернулась утешительная уверенность: всё это ошибка. А может быть, тётка просто выдумала всю историю, чтобы напугать её и заставить отказаться от своих прав.

Сейчас вернётся мадам Бернар — сияющая, довольная — и передаст слова учёного судьи: при нынешних просвещённых законах такая несправедливость и такой грабёж невозможны. И Анджела улыбнулась при мысли, что безумная женщина и подобострастный старый поверенный сумели так сильно её напугать.

Нет, несмотря на способность запоминать молитвы и литании, одна мысль о жизни в затворе вызывала в ней отвращение. Подобно большинству девушек, получивших строго религиозное воспитание, она не раз воображала, будто в ней вот-вот обнаружится призвание к монашеству. Но здравомыслящий духовник выбил у неё это из головы: он сразу распознал в её душевном состоянии те приступы девичьей грусти, которые на день или на неделю меняют облик юной жизни, как тень проходящего облака омрачает залитый солнцем пейзаж.

И для Анджелы было характерно, что теперь, перед лицом настоящих бедствий, возможность укрыться в монастыре от нынешних и будущих невзгод даже не представлялась ей серьёзным выходом. От природы она была слишком жизнерадостна, слишком ровного и здравого нрава, а главное — слишком мужественна, чтобы безропотно покориться судьбе, которую хотела навязать ей тётка.

Можно было ожидать, что в тот вечер она хотя бы ненадолго не выдержит и выплачется в одиночестве, пока мадам Бернар ходит к судье. Но этого не случилось, хотя в какой-то миг слёзы подступили совсем близко.

Чтобы сдержать их, девушка прошла в спальню, зажгла свечу и опустилась на колени прочесть молитвы, которые выбрала для ежедневного поминовения отца. Их было много; некоторые отличались красотой, а больше половины насчитывали несколько столетий.

Убеждение, что столь праведный человек уже непременно находится на небесах, не делало молитвы о нём совершенно бесполезными. Никто не мог знать наверное, что происходит в раю. И если сам он не нуждался в её заступничестве, ей позволено было надеяться, что по божественному милосердию благодать изольётся дальше и поможет какой-нибудь бедной душе в чистилище.

Наконец мадам Бернар вернулась. Но на её добром лице было написано смятение.

Великий знаток законов подтвердил каждое слово, сказанное Анджеле княгиней и её поверенным, а на предположение, что завещание ещё может найтись, пожал плечами. Он прямо объяснил гувернантке: мужчина, обвенчавшийся с женщиной только в церкви, юридически не является её мужем. Их дети не имеют ни имени, ни прав, если он не признает их в установленной законом форме перед надлежащими властями.

Если родители умирают, не оставив завещания, дети не могут притязать на имущество, если только не были признаны надлежащим образом. Если же завещание существует, они могут наследовать, даже не будучи узаконенными, — при условии, что у завещателей нет в живых законных наследников по восходящей или нисходящей линии.

Коммендаторе выразил крайнее удивление, что юридические советники покойного князя не предупредили его о незаконном положении дочери. Это лишь доказывает, сказал он, насколько необходим закон: ведь люди, пренебрегающие им, попадают в такие ужасные беды.

Учительница французского инстинктивно чувствовала: с последним умозаключением что-то не так. Но было слишком ясно, что коммендаторе знает своё дело. Если завтра не обнаружится завещание, составленное по всем правилам, у Анджелы не будет ни малейшей надежды получить хоть грош из огромного отцовского состояния.

— Если они окажутся настолько бесчеловечны, что выгонят вас из собственного дома, ничем не обеспечив, — со слезами на глазах сказала мадам Бернар, — я не представляю, что вам делать, дорогое дитя. Мне стыдно предлагать вам маленькую свободную комнату, которую я иногда сдаю одиноким иностранным дамам… И всё же… если бы вы согласились… Ах, как я была бы рада! Расположение у неё неплохое: солнце весь день, хотя окно только одно. Ковёр немного потёрся, зато занавески новые, в тон мебели, — прелестный ситец в цветочек. А я буду готовить для вас всякие вкусные блюда, раз у вас нет аппетита! Баранину с овощами, дорогая, — она мне прекрасно удаётся, — и настоящее фрикасе! Мы, француженки, все умеем стряпать. Мой бедный муж больше всего любил мою баранину. Поест, бывало, и скажет, что египетские котлы с мясом, о которых говорится в Писании, наверняка были наполнены именно ею, и ничем другим. Но для одной не стоит так хлопотать. Яйцо, на пять су ветчины и зельца да булочка — мне одной этого довольно. Но если вы согласитесь занять комнатку… Ах, тогда я надену передник и пойду на кухню, а вы попробуете французскую стряпню настоящей француженки!

Анджела почти не слышала этих слов: великодушное намерение мадам Бернар тронуло её слишком глубоко. Она только снова и снова сжимала руку маленькой гувернантки, пытаясь вставить хоть слово благодарности между её быстрыми фразами.

— А что до остального, — продолжала мадам Бернар, — я сопровождала добрую половину римских барышень и на концерты, и к зубному врачу. У меня есть хорошенькая маленькая гостиная, и нет решительно никакой причины, почему графу Севери не навещать нас до вашей свадьбы!

Этого Анджела уже не пропустила. Она крепко стиснула маленькую пухлую руку и наконец сумела заговорить:

— Вы слишком добры! Слишком великодушны! Если всё окажется правдой, если я действительно стану нищей, лучше уж просить помощи у вас, чем у дальних родственников и знакомых! К тому же все они так боятся тёткиного языка, что никто не осмелится приютить меня даже на неделю. Но я не приду, если вы не позволите мне работать и хоть чем-нибудь вам помогать. Не знаю только чем… Неужели я ничего не знаю настолько хорошо, чтобы преподавать?

— Ах, ну что вы! — воскликнула мадам Бернар. — Пожалуйста, не говорите так, дорогая! Как будто не величайшим счастьем будет для меня, одинокой старухи, если вы поселитесь у меня, поможете ухаживать за попугаем, каждый вечер на закате поливать цветы на окне и научитесь тушить баранину с овощами! Работать? О да! Вы будете работать, дитя моё! Если думаете, что угодить попугаю легко, — попробуйте. Только и скажу!

— Я постараюсь, — с улыбкой ответила Анджела. — Завтра в этот час мы уже будем знать, что нас ждёт.

— Что случилось, то случилось, — произнесла мадам Бернар с невозмутимостью индуса, хотя фаталисткой не была. — Даже если где-нибудь и лежит нужная бумага, разве маркиза не найдёт её первой и не разорвёт на тысячу клочков? Нет, я не стану называть её княгиней Кьяромонте! Я-то знала вашу мать, дорогая! Поверьте: если в опечатанных комнатах есть завещание, маркиза обнаружит его раньше всех!

Анджела подумала, что это вполне возможно: выражение тёткиного лица и её голос во время недавнего разговора слишком живо стояли в памяти.

Чем больше девушка размышляла о ближайшем будущем, тем яснее понимала, что пока должна принять приглашение старой гувернантки. Просить крова и самого необходимого для жизни у кого-нибудь из тех, кого она называла друзьями, Анджела не могла себя заставить.

По меньшей мере с полудюжиной девушек она близко сошлась ещё в школе Святого Сердца или минувшей зимой. Некоторые состояли в родстве с её отцом и были бы глубоко потрясены, узнав о её положении. Без сомнения, родители этих девушек приютили бы её на несколько дней. Вполне возможно, сделали бы и больше — официально выразили бы дяде и тётке возмущение тем, как с нею обошлись.

Но разве можно прожить у кого-нибудь из них дольше недели на таких условиях? Разве не окажется она всё тем же бездомным существом, не знающим, где через несколько дней придётся ночевать и обедать?

Нет. Выбор у неё только один: либо принять предложение мадам Бернар, либо явиться за милостыней в один из двух монастырей, которым покровительствовал отец.

Потом, через год или позднее, когда она станет женой Джованни Севери, она найдёт способ щедро отблагодарить великодушную женщину, не задев её чувств. До тех пор нужно принять доброту и быть благодарной, что помощь пришла от такого верного друга.

На следующий день, когда будут снимать печати и разбирать бумаги, Анджела вовсе не собиралась показываться внизу. Если она ещё питала какие-нибудь надежды на существование документа в её пользу, последние слова мадам Бернар окончательно их уничтожили — и это было к лучшему.

По крайней мере в Джованни она уверена. А год непременно пройдёт за год! Это аксиома. Когда двенадцать месяцев минуют, они тихо обвенчаются. Она не принесёт ему богатого приданого, как прежде рассчитывала; хотя его отец и состоятелен, в семье есть другие дети, поэтому богатства ожидать нельзя. Но какое значение это имеет для двух любящих людей? Очевидно, никакого.

Всё утро шёл дождь. Большую часть времени Анджела пребывала в состоянии, которое её спутнице казалось апатией. По часу сидела с книгой, не читая, затем бесцельно переходила из комнаты в комнату, чтобы через несколько минут вернуться в кресло и снова застыть перед тлеющими поленьями.

Мадам Бернар, напротив, была очень занята: она готовилась увезти девушку, если придётся уехать внезапно. Хотя слуги явно были осведомлены о происходящем, ей удалось добиться, чтобы наверх принесли два сундука и дорожный саквояж. Она начала укладывать одежду Анджелы, отбирая только то, что могло пригодиться в тихой траурной жизни предстоящего года.

Горничная исчезла — предположительно отправилась искать новое место. Когда подошло время завтрака, мадам Бернар с трудом заставила лакея принести на подносе что-нибудь холодное. К этому часу уже не оставалось сомнений: весь дом знает правду и ждёт, что Анджела покинет дворец сегодня же. Маленькая женщина не раз прерывала укладывание вещей, чтобы погрозить кулаком стройному образу княгини Кьяромонте, возникавшему в её воображении.

Внизу всё шло так, как она и предвидела.

Княгиня, двое поверенных, нотариус и несколько писцов сняли печати и заперлись во внутренних покоях, чтобы разобрать находившиеся там бумаги и ценности. Излишне говорить, что они не обнаружили ни завещания, ни какого-либо другого документа, в котором выражалась бы хотя бы воля покойного.

Нотариус заметил, что это очень странно. Один из поверенных пожал плечами и улыбнулся; другой спросил, с какой стати следовало ожидать от такого молодого и здорового человека, как покойный князь, тщательных приготовлений к внезапной смерти, когда он вполне мог рассчитывать прожить ещё тридцать лет.

Княгиня молчала. Её муж не появился. Впрочем, он вообще нигде не появлялся. Во всех важных случаях, подобных нынешнему, княгиня имела доверенность, позволявшую представлять его, говорить за него, принимать решения и подписывать документы от его имени.

В обществе о нём ходило множество историй, в каждой из которых содержалась лишь самая ничтожная крупица правды. Одни говорили, что он безумен, другие — что разбит параличом. Некоторые уверенно утверждали, будто лицо его обезображено огромным багровым родимым пятном. Высказывалось даже предположение, что он прокажённый.

Когда дорогие подруги пересказывали жене одну из этих историй, она отвечала, что муж совершенно здоров и только что уехал в Абруцци осматривать одно из больших имений. Или что он в Венгрии, на охоте у дальних родственников, владеющих там землями. Или что, если уж говорить начистоту, у него лёгкая инфлюэнца и, как только он сможет путешествовать, он, вероятно, отправится для перемены воздуха на Сицилию.

Сама Анджела не видела дядю с раннего детства. Она помнила лишь, как однажды у тётки через комнату быстро прошёл высокий бледный человек с задумчивым лицом, не обратив ни на кого ни малейшего внимания. Девочка спросила маленьких двоюродных братьев и сестёр, кто это, и ей благоговейным шёпотом ответили: их отец.

Вероятно, это был единственный раз, когда она его видела. И почему-то теперь она не связывала дядю с тем, что происходило. Всё это делала тётка. Худой задумчивый человек не выглядел бессердечным; он не допустил бы, чтобы дочь его брата, прикрываясь буквой закона, выгнали из дома нищей.

Но даже самые близкие и нежно преданные враги княгини не сумели проникнуть в эту тайну.

Двое из них, состоявшие в родстве с её мужем, однажды предположили, что она заперла его и держит в заключении ради собственных выгод. Незадолго до того похожий случай произошёл в Палермо: злобный управляющий несколько лет держал взаперти овдовевшую владелицу имений и её дочь, едва не уморив обеих голодом.

Поэтому упомянутые родственники обратились к начальнику тайной полиции за сведениями о своём родиче. Но уже через несколько дней тот с уверенностью сообщил: маркиз дель Прато здоров, совершенно свободен, страстно увлечён учёными занятиями и пишет исчерпывающий труд о мифологии в одах Пиндара. Оснований для тревоги нет.

На этом вопрос был закрыт навсегда.

В половине четвёртого княгиня уехала, оставив поверенных и писцов заканчивать работу. Она была более чем довольна уверенностью, что среди бумаг покойного князя не найдётся ни завещания, ни какого-нибудь подобного документа. Всё остальное оставалось простой формальностью. Подробные описи составят позднее, когда придёт время платить наследственные пошлины; пока же ничто не мешало ей вступить во владение от имени мужа.

Перед отъездом она вызвала дворецкого и велела передать «синьорине Анджеле», что завтра ей надлежит «вывезти свои вещи». Кроме того, княгиня снизошла до объяснения: установлено, что «синьорина» — безымянный подкидыш, никакой доли в наследстве у неё нет и впредь она должна заботиться о себе сама, поскольку князь не намерен содержать такую особу.