Белая сестра

Через некоторое время в комнате появилась портниха с помощницей. Слуги внесли несколько больших картонок, крышки которых были обтянуты чёрной клеёнкой. Пришла и горничная Анджелы. На девушку стали примерять одну вещь за другой — готовые платья на первые часы траура. Потом все ушли. Анджела оказалась одета в чёрное, а комнату наполнил особенный, ни на что в мире не похожий запах чёрного крепа.

Снова прошло какое-то время. Теперь она стояла на коленях у молитвенной скамьи в большом зале внизу. Тёмная ширма скрывала её от тех, кто входил и преклонял колени перед ограждением, отделявшим дальнюю часть зала от ближней. Сама она тоже ничего не видела — ничего, кроме мальтийского рыцаря в чёрном плаще с большим белым мальтийским крестом на плече. Он лежал на спине и спал. По обе стороны от него в серебряных подсвечниках выше человеческого роста горели шесть огромных восковых свечей — по три с каждой стороны.

В самой глубине зала, шагах в пяти от неподвижной головы рыцаря, перед чёрным алтарём стояли на коленях трое священников в чёрных с серебром облачениях. Тихими, однообразными голосами они читали покаянные псалмы, чередуя стихи; священник посередине начинал, двое других отвечали. Анджела машинально присоединялась к ответам, но так тихо, что никто её не слышал.

Рыцарь был похож на её отца — только и всего. Возможно, она видела лишь восковое изображение или призрак в том долгом сне, начало которого уже не могла толком вспомнить. Она знала, что ничего не значит для этого изображения и оно ничего не значит для неё.

Губы повторяли величественную погребальную песнь царя-поэта в благородных старинных латинских словах святого Иеронима, а мысли тянулись оборванными нитями. Каждая обрывалась у вопроса, на который нет ответа, у загадки, с начала времён обращённой человеком к небу, морю и земле: что всё это значит?

Что это могло значить? Бессмысленные факты были совершенно ясны. Утром она видела отца, по старинному обычаю поцеловала ему руку; он поцеловал её в лоб, и они, как всегда, обменялись несколькими словами. Она помнила, как в тысячный раз пожелала, чтобы голос его хоть немного смягчился, чтобы он обнял её и прижал к себе.

Но он оставался таким же, как всегда: его сковывали тяжёлые, негнущиеся доспехи условной праведности. Из истории Анджела знала о пуританах. Англичанин, пожалуй, улыбнулся бы, узнав, что самого сурового из них она не могла вообразить более последовательным пуританином, чем её отец, с детства воспитанный священниками.

Но, каким бы он ни был, ещё утром это был её отец. А неподвижная фигура мальтийского рыцаря на чёрном бархатном покрове не была ни им, ни его подобием, ни вообще чем-нибудь человеческим. Это было зримое присутствие смерти; немая вещь, которая знала ответ на загадку, но не могла его произнести. В известном смысле она сама и была этой загадкой.

Пока полуоглушённый разум девушки спотыкался на краях бездн, поглощавших величайшие умы, губы бессознательно повторяли покаянные псалмы вслед за священниками у алтаря. В монастыре она немного гордилась тем, что знала их наизусть лучше самих монахинь: память у неё была хорошая, и её нередко бранили за гордость этим даром.

Не её вина, что в самый торжественный час жизни благородная поэзия ничего ей не говорила, хотя в последний раз, когда она произносила эти слова, их глубокое человеческое звучание трогало её до глубины души. Теперь, перед лицом загадки без ответа, ничто ничего не значило. Только ответ мог иметь смысл.

Великий апостол современной мысли поставил три вопроса: что я могу знать? Что я, как разумное существо, должен делать в жизни? На что смею надеяться за её пределами?

Анджела никогда даже не слышала о Канте. Она спрашивала только, что всё это значит. А мальтийский рыцарь молчал в ровном жёлтом свете шести восковых свечей. Возможно, ответом был белый крест на его плаще, но этот знак был слишком далёк от слов, чтобы простой человек мог его понять.

Ей хотелось, чтобы рыцаря унесли. Он не был её отцом. Молиться одной в своей комнате она смогла бы гораздо лучше, чем в величественном присутствии того единственного властелина, которого страшатся все живые существа: люди, птицы, звери и всё, что живёт в море.

Молиться — да. Но о чём?

Восставая против всего внешнего, девушка в глубине души чувствовала: отец теперь совершенно отделён от своего смертного образа. Он внезапно оставил всё, что могло изменяться, и стал частью неведомой истины, которая, если она истинна, должна быть неизменной. Невидимый, не имеющий ни формы, ни размеров; не «живущий», а «сущий», не «воспринимающий», а «сознающий», не «видящий», а «знающий», не «бессмертный», а «вечный».

Возможно, в этом и заключался ответ. Но он означал слишком многое, чтобы девушка могла его постичь, и объяснял слишком мало, чтобы утешить. Нити мысли снова обрывались, губы Анджелы продолжали складывать слова, а сама она, не мигая, смотрела в бесстрастное лицо рыцаря.

Внезапно разум её вновь пробудился — словно во мраке, полном ужаса. Губы на некоторое время перестали двигаться: ей стало страшно.

Есть ли что-нибудь по ту сторону? В самом ли деле Бог в одно мгновение отнял у неё отца — или его убила слепая сила, нанёсшая удар во тьме? Если ответ таков, что тогда остаётся?

Чуткая девушка задрожала. Пожалуй, никакая телесная опасность не заставила бы её так похолодеть. Холод зародился в голове, быстро пробежал к рукам, а затем к ногам. На неё обрушился не страх смерти и не страх перед чем-либо внешним.

Потерять жизнь — ничто, если за нею небеса. Боль, пытка, мученичество — ничто, если по другую сторону ждёт благой Бог. Вся жизнь — лишь долгая возможность грешить; лишиться её в состоянии благодати — значит обрести вечную безопасность. Так её учили, и до сих пор она этому верила.

Но какая утрата могла сравниться с утратой Бога?

В мире, конечно, существовали неверующие. Однако она не понимала, как они могут продолжать жить, смеяться, искать наслаждений и остро чувствовать их. Чем заполняют пустоту своей чудовищной потери? Ведь не верить — значит не надеяться. Навеки лишиться надежды — удел проклятых. А жить на земле без надежды — значит уже здесь терпеть адские муки.

Теперь она чувствовала их.

— Муки ада объяли меня, — простонала девушка, уже не слушая священника.

Тьма поднималась вокруг неё, словно прилив. Она закрыла глаза, пытаясь не впустить её: воля боролась за надежду так, как тело боролось бы с водой, спасаясь от гибели. На неё надвигался уже не просто вопрос — сама погибель.

На этот раз всё миновало, и она вновь успокоилась.

Неверие — грех. А против всякого греха должны помочь молитва и твёрдая воля. Воля у неё была. Множество молитв она тоже помнила и могла произносить их горячо и искренне. Теперь она благодарила свою память, хранившую молитвы на каждый случай повседневной и духовной жизни.

С детства церковные службы и песнопения доставляли ей тихую радость. И теперь, когда она молилась словами, которые всегда любила, привычка возвращала веру, рассеивая мрак. Девушка ещё ощущала леденящий холод внешней ночи, подступившей совсем близко; но теперь не пускала её к себе и согревала бедную маленькую душу жаром молитвы, пока не почувствовала, что вновь возвращается к жизни и надежде.

Наконец она открыла глаза и увидела, что ничто не изменилось. Мальтийский рыцарь продолжал спать — так ему предстояло спать вечно. Священники неподвижно стояли на коленях перед чёрным алтарём. Их тихие однообразные голоса всё так же произносили покаянные псалмы — как произносили их священники по меньшей мере пятнадцать столетий.

Анджела прислушалась, уловила слова и снова начала отвечать. И вновь мысли её потянулись оборванными нитями.

Несомненно, согласно всему, чему её учили, отец уже был на небесах. Ни один человек не мог бы строже исполнять все писаные и неписаные предписания своей религии, чем исполнял их он, сколько она себя помнила.

Он был суров почти до жестокости, но к самому себе относился с такой же непреклонной строгостью. Неукоснительно постился — не только тогда, когда пост был предписан, но и добровольно, когда остальные ограничивались воздержанием от скоромного. Ни одного дня не начинал без мессы, ни одной недели — без исповеди и причастия. Во время Великого поста удалялся для духовного уединения. Молился рано утром и поздно вечером. В отношениях с людьми не делал другим того, чего не желал бы себе; не говорил о ближнем того, чего не сказал бы о себе самом; никого не обижал. Щедро жертвовал на благотворительность, а ещё больше — «заточённому» главе Церкви.

Он жил так, что ни один духовник не мог бы по справедливости найти в нём изъян, и неизменно молился о тех, в ком замечал какой-либо недостаток.

Кто осудил бы такого праведника? Уж конечно, не Бог. Следовательно, когда жизнь его так внезапно оборвалась в то утро, душа была принята прямо на небеса.

Если даже подобной праведности предстояло искупать простительные грехи, какая надежда оставалась людям с обычными земными страстями и слабостями?

Эта мысль утешала, говорила себе Анджела, теперь, когда прилив тьмы отступил в ту глубину ужаса, откуда поднялся. И когда наконец долгий сон начал медленно рассеиваться перед возвращавшейся действительностью, глаза одинокой девушки наполнились простыми человеческими слезами. Она подумала, что неподвижные губы отца уже никогда не шевельнутся, даже чтобы сделать ей выговор, и что она в последний раз смотрит на всё, что осталось на земле от человека, давшего ей жизнь.

Глава III

Три дня спустя Анджела одна сидела в своей утренней гостиной и читала письмо Джованни Севери.

Теперь всё было кончено: прощание с покойным, отпевание в маленькой приходской церкви, погребение на кладбище Сан-Лоренцо. Покойный князь устроил там временную усыпальницу для себя и семьи, подчинившись лишь поневоле: новые городские правила не позволяли даже столь значительной особе быть похороненной в черте города, в собственном фамильном склепе при церкви Санта-Мария-дель-Пополо.

Но он был уверен: пусть даже сам он не доживёт до восстановления светской власти папы, останки его вскоре торжественно перенесут в город, к праху предков. И воскреснуть он надеялся из гробницы, более соответствующей его земному положению и духовным достоинствам, чем кирпичный склеп на общем кладбище, в какой-нибудь сотне ярдов от трижды проклятого крематория и от неосвящённого участка, отведённого масонам, анархистам, протестантам и евреям.

Впрочем, нельзя по справедливости упрекать человека за желание покоиться рядом с предками. И если князь Кьяромонте не сумел понять, что в современном параллелограмме сил судьба Италии переросла мирское господство Ватикана, это, несомненно, было скорее ошибкой суждения, чем пороком намерений. Он никогда не изменял своему идеалу и ни разу добровольно не подчинился закону, установленному «узурпатором».

— Этот достойнейший Кьяромонте до чрезвычайности предан церковной партии, — однажды с тихой улыбкой заметил папа Лев XIII своему секретарю.

Но Анджела постоянно тосковала по отцу. Она не понимала, что он последовательно приучал её видеть в нём судью и властелина всей своей жизни, и потому немного удивлялась, почему ей почти недостаёт его сдержанного кивка, сурово нахмуренных бровей и даже ежедневных, ежечасных замечаний, против которых она так часто внутренне восставала.

Мадам Бернар поселилась во дворце с самого дня несчастья. Она была воплощённой добротой, внимательной и предусмотрительной. И всё же с утра до вечера девушка чувствовала себя несчастной и одинокой. А во сне ей являлись лицо мёртвого мальтийского рыцаря, жёлтый свет восковых свечей и голоса священников.

На четвёртый день пришло письмо от Джованни — первое, какое она когда-либо от него получала. Она даже не знала его почерка и, прежде чем читать, посмотрела на подпись: кто написал ей так скоро?

Когда Анджела поняла, что это он, её мрак залил поток солнечного света. Яркое утреннее солнце и в самом деле уже целый час светило в окно, но до этой минуты девушка его не замечала.

Письмо не было любовным. Джованни прибегал к тем грамматически нелогичным, зато изысканно учтивым оборотам, которые делают литературный итальянский загадкой для иностранцев, усвоивших несколько сотен обиходных слов и вообразивших, будто понимают язык.

О себе он говорил в первом лице, о ней — в третьем лице единственного числа. Начинал словами «Достопочтеннейшая донна Анджела», а в конце, после официальной формулы глубочайшего почтения, ставил полную подпись.

Она очень удивилась бы и, пожалуй, оскорбилась, если бы он выразился более фамильярно. Дома её воспитывали по самому старомодному в Европе своду правил, а в школе она подчинялась холодному уставу сестёр Святого Сердца. Поэтому любая непринуждённость в выражениях казалась ей оскорблением хороших манер. Она могла бы даже счесть её грехом, если бы позволила себе подобный тон в разговоре с мужчиной, ещё не ставшим её мужем.

С тех пор как Анджела научилась говорить, её заставляли обращаться к отцу в третьем лице единственного числа женского рода — точно так же, как теперь Джованни обращался к ней в письме. А если к Божеству она обращалась в менее церемонном втором лице множественного числа, то, несомненно, лишь потому, что итальянские молитвы были составлены во времена менее изысканные и учтивые, чем её собственное.

И всё же, несмотря на чопорную грамматику, Севери сумел написать такое, от чего щёки Анджелы порозовели, а глаза засветились. Например, он сообщал, что намерен навестить её сегодня же после полудня; чтобы не привлекать внимания у ворот дворца, он придёт в штатском и надеется, что она не только примет его, но и отпустит ненадолго мадам Бернар, позволив ему поговорить с нею наедине.

Предложение было столь восхитительным и вместе с тем столь волнующим, что Анджела решила: в нём непременно кроется что-то предосудительное. Она тотчас попыталась испытать свою совесть; но та захлопнулась, словно вынутая из воды устрица, и притворилась совершенно бесчувственной, сколько девушка ни пыталась подобраться к ней с разных сторон.

Анджела оставила эти попытки — тем охотнее, что увидеть Джованни сегодня было совершенно невозможно, как ни заманчиво представлялось свидание. Тётка-маркиза прислала известие, что в четыре часа приедет с поверенным объяснить Анджеле её положение. Сколько они пробудут, сказать было нельзя.

Значит, следовало предупредить Джованни, чтобы не приходил. Просто отказать ему у ворот было бы недостаточно: он мог явиться как раз в ту минуту, когда подъедет маркиза, а это произвело бы самое дурное впечатление. Посылать горничную с запиской к молодому офицеру Анджела стыдилась, а доверить такое поручение кому-нибудь из слуг-мужчин не решалась. За советом она обратилась к мадам Бернар — единственной своей наперснице.

— Что же мне делать? — спросила она, всё рассказав. — В это время он обыкновенно бывает в Военном министерстве и, возможно, даже не зайдёт домой, прежде чем отправиться сюда. Боюсь, придётся всё-таки послать записку.

— Переодеться он непременно поедет домой, — ответила практичная француженка. — Но вам нет нужды писать. Я позвоню в Военное министерство и, если граф там, всё ему объясню.

Анджела недоверчиво посмотрела на неё.

— Но тогда слуга, который будет говорить по телефону, обо всём узнает.

— Слуга? Почему? Не понимаю. Я сама поговорю. Рядом никого не будет, никто не услышит.

— Сами? Отец никогда не умел, а мне ни разу не показали, как это делается. Вы уверены, что справитесь? Говорят, это очень сложно.

Мадам Бернар не удивилась: порядки палаццо Кьяромонте были ей известны. Но всё же улыбнулась и заверила девушку, что телефон вовсе не такой опасный прибор, каким ей его представляли.

— Однажды я попробовала сделать несколько стежков на швейной машине, — сказала Анджела, словно это что-нибудь объясняло.

— Телефон — совсем другое дело, — серьёзно ответила мадам Бернар. — Попросить графа прийти завтра в четыре вместо сегодняшнего дня?

Анджела помедлила и слегка покраснела.

— Как вы думаете… — начала она, но остановилась и снова заколебалась. — Он бы рассердился, я уверена…

Казалось, её внезапно что-то огорчило.

— Ваш отец? — спросила француженка, угадав её мысль. — Дорогая княжна…

— Ах, пожалуйста, не называйте меня так! — воскликнула Анджела. — Вы ведь никогда…

— Видите ли, теперь вы важная особа, дитя моё, — ответила мадам Бернар. — А я больше не ваша гувернантка…

— Зато вы мой друг, дорогая, милая мадам Бернар! Право, мне кажется, теперь вы у меня единственный друг!

И Анджела обвила руками шею маленькой женщины и горячо поцеловала её. Свежее лицо мадам Бернар просияло от удовольствия.

— Спасибо, моя дорогая, — ответила она. — А что до вашего отца, дитя моё, то он, несомненно, на небесах. Значит, теперь он судит вас по намерениям, а не по одной лишь видимости.

Эти немногие мудрые слова успокоили Анджелу. Правда, немного погодя она спросила себя, не изменяет ли памяти отца, позволяя кому-то утверждать, будто князь когда-нибудь судил её «по одной лишь видимости».

Но пока девушка размышляла об этом, мадам Бернар уже говорила по телефону с Джованни. Как и предполагала Анджела, он оказался в Военном министерстве и с готовностью ответил, что придёт во дворец завтра после полудня и попросит мадам Бернар принять его по делу. В конце концов, её делом было преподавать французский — об этом знали все слуги. И если они решат, что молодой офицер явился договариваться об уроках для себя или для приятеля, тем лучше.

Мадам Бернар от природы была практична, Джованни — находчив. Поэтому всё решилось в нескольких словах, к обоюдному удовольствию. Анджеле сообщили только, что он придёт. Она обрадовалась гораздо сильнее, чем хотела показать, и больше не упоминала о предполагаемом отцовском неодобрении.

В тот день она принимала маркизу дель Прато и поверенного внизу, во второй из парадных гостиных. Там было холодно, но Анджела так и не решилась приказать развести огонь: князь позволял топить камины только во внутренних покоях, а те всё ещё оставались под нотариальными печатями.

Комната обладала своеобразным величием. Массивная отделка, тяжёлая мебель и богатые парчовые портьеры — всё относилось к лучшей поре царствования Людовика XIV. На стенах висели четыре или пять превосходных картин. Самой большой был великолепный портрет одного из предков Кьяромонте кисти Ван Дейка. Здесь же находились «Святое семейство» Гверчино, ещё одно «Святое семейство» Бонифачо, «Магдалина с сосудом благовоний» Андреа дель Сарто и одна или две небольшие картины немалой ценности.

Но сейчас освещение было плохим: после чудесного утра день выдался холодным и дождливым, а в четыре часа зажигать лампы было ещё рано. Спустя несколько минут после назначенного часа слуга отворил дверь, отвёл портьеру и объявил:

— Её сиятельство княгиня Кьяромонте!

Услышав это имя, Анджела слегка вздрогнула. Последней княгиней Кьяромонте, переступавшей этот порог, была её мать. В своём уединении девушка даже не узнала, что дядя уже принял титул главы рода.

Лакей не обратил никакого внимания на тихого человека в чёрном, который следовал за княгиней, обеими руками прижимая шляпу к груди. На каждом шагу он слегка кланялся, словно приветствовал попадавшиеся по пути фамильные стулья. Анджела смутно припомнила его торжественно-подобострастное лицо.

Тётка словно стала выше и крупнее. Она наклонилась, чтобы церемонно поцеловать девушку в щёку, затем опустилась в одно из огромных старинных кресел. Поверенный почтительно устроился поодаль на мягком табурете, положив цилиндр на колени. Анджела села с краю жёсткого дивана, стоявшего прямо под портретом Ван Дейка, и стала ждать, когда заговорит тётка.

Княгиня, очевидно, подготовилась заранее: речь её была ясной, и довольно долго она говорила без остановки.

— У твоего дяди небольшой приступ инфлюэнцы, — начала она. — Иначе он приехал бы со мной. Я была бы только рада, если бы он сам мог объяснить тебе положение вещей, вместо того чтобы возлагать эту мучительную обязанность на меня. Тебе хорошо известно, дорогая Анджела, что твой отец всегда придерживался самых предубеждённых традиций непримиримой церковной партии. Его невозможно было убедить подчиниться хоть одному новому постановлению итальянского правительства. По правде говоря, он, кажется, не вполне сознавал, что старый порядок исчез ещё в его детстве, а новый установился надолго, если не навсегда. Если бы он это понимал, то, уверена, поступал бы совсем иначе и моя нынешняя обязанность оказалась бы куда легче. Ты совершенно ясно это понимаешь?

Анджела была совершенно уверена, что понимает, и спокойно кивнула, хотя не представляла, какое отношение политические убеждения отца имеют к её теперешнему положению.

— Не сомневаюсь, — продолжала княгиня, — он воспитывал тебя в убеждении, что ты унаследуешь всё его состояние. Конечно, не титул: он естественным образом переходит к старшему наследнику мужского пола. Я права?

— О наследстве он никогда со мной не говорил, — ответила Анджела.

— Тем лучше. Мне будет легче объяснить твоё довольно необычное положение. Прежде всего я должна довести до твоего сведения, что, вступая в брак, твои отец и мать отказались явиться к мэру на Капитолий, хотя соответствующие правила к тому времени действовали уже несколько лет. Они были ревностными католиками и считали церковное благословение достаточным. По мнению твоего отца, пройти какую бы то ни было гражданскую церемонию — до венчания или после него — означало усомниться в действительности таинства брака.

— Разумеется, — согласилась Анджела, когда тётка умолкла и посмотрела на неё.

— Совершенно разумеется. — Глаза княгини странно заблестели, а поверенный беспокойно повернул цилиндр на коленях. — Ещё бы! К несчастью для тебя, однако, твой отец не просто пренебрегал муниципальным постановлением, как ему казалось. Он сознательно бросал вызов законам Италии.

— Что вы хотите сказать? — с некоторой тревогой спросила Анджела.

— Объяснять это очень тяжело, — ответила старшая женщина с блестящими глазами и неприятной улыбкой. — Но простая истина состоит в следующем: поскольку твои отец и мать не заключили гражданского брака — гражданского, ты понимаешь? — с точки зрения закона они вовсе не состояли в браке. И закон никогда не признает, что состояли!

Пальцы Анджелы сжали подлокотник старого дивана.

— Не состояли в браке? — воскликнула она. — Мой отец и моя мать не были женаты? Это невозможно, это чудовищно…

— Я сказала: не состояли в законном браке, — ответила княгиня. — Чтобы брак признавался законным, совершенно необходимо явиться к мэру на Капитолий и пройти гражданскую церемонию по всем правилам. Я права? — внезапно обратилась она к поверенному. — Это совершенно необходимо, не так ли?

— Совершенно необходимо, ваше сиятельство, — ответил законовед. — Иначе дети от такого брака не считаются законнорождёнными.

— Что это значит? — испуганно спросила Анджела.

— Это значит, — объяснила княгиня, — что в глазах закона ты не существуешь…

Анджела попыталась засмеяться.

— Но я существую! Вот она я, Анджела Кьяромонте, и могу засвидетельствовать, что жива!

— Анджела, но не Кьяромонте, — поправила княгиня, едва скрывая удовлетворение. — Мне прискорбно сообщать тебе, что твой дорогой отец отказался подчиниться даже правилу, обязывающему всех без исключения родителей заявлять о рождении детей. За отказ он заплатил большой штраф. Поэтому, когда твоё рождение внесли в городские книги, тебя записали подкидышем, родители которого не пожелали назвать себя.

— Подкидышем! Меня — подкидышем!

Анджела привстала в изумлённом негодовании, но почти тотчас снова села с недоверчивой улыбкой.

— Либо вы совершенно безумны, — сказала она, — либо зачем-то пытаетесь меня напугать. Только я не понимаю зачем.

Княгиня подняла светло-рыжие брови и посмотрела на поверенного, явно предлагая ему ответить за неё.

— Таково ваше положение, синьорина, — спокойно произнёс он. — К несчастью, у вас нет ни законного гражданского состояния, ни законного имени, ни каких бы то ни было прав на имущество его сиятельства князя Кьяромонте. В глазах закона он не состоял в браке с вашей матерью и отказался даже признать вас своим ребёнком, зарегистрировав ваше рождение в мэрии. В ваших интересах были наведены все необходимые справки. Вот заверенная копия записи, в которой вы значитесь подкидышем. Ваш отец всё же мог составить завещание в вашу пользу, синьорина. Поскольку законы о неотчуждаемом родовом имуществе более не действуют, его сиятельство мог оставить вам всё своё состояние — как недвижимость, так и движимое имущество, — хотя титулы и достоинства в любом случае переходят к его брату. Однако я обязан предупредить вас: подобное завещание могло бы оказаться недействительным, поскольку его сиятельство даже не признал вас юридически своей дочерью. До сих пор никаких следов завещания не обнаружено — ни у нотариуса покойного, ни у его поверенного, ни среди ценных бумаг, хранившихся у банкира. Остаётся некоторая возможность, что нужный документ найдётся в покоях, которые пока опечатаны. Но я считаю своим долгом сказать: не ожидаю обнаружить ничего подобного, когда завтра мы снимем печати в присутствии наследников и свидетелей.