Белая сестра

За годы блестящей службы среди дворцовой прислуги дворецкий кое-что узнал о великих римских семействах и мог бы поведать немало удивительно романтических историй. Но с подобным ему ещё сталкиваться не доводилось. Перед ответом он на мгновение попытался посмотреть на княгиню, однако не выдержал её сверкающих глаз.

— Слушаюсь, ваше сиятельство, — сказал он с поклоном. — Подавать ли молодой госпоже еду до её отъезда? В доме находится также французская гувернантка.

— Посылайте им наверх что-нибудь со стола прислуги, — ответила княгиня.

— Слушаюсь, ваше сиятельство.

Но вслед ей дворецкий смотрел с немалым любопытством. Он наблюдал за её грациозной фигурой, спускавшейся по парадной лестнице, и держал распахнутой качающуюся дверь на площадке, пока княгиня не скрылась из виду. Потом вернулся внутрь, оглядел пустой зал и вслух задал вопрос, на который ещё никогда не находилось ответа.

— Женщины, женщины… Кто способен вас понять?

Глава IV

Полчаса спустя Джованни Севери вошёл в ворота дворца в штатском платье и спросил, нельзя ли повидать мадам Бернар, учительницу французского, которая сообщила ему, что гостит здесь. Привратник велел позвонить в дверь справа на второй лестничной площадке, но добавил, что едва ли кто-нибудь откроет: в доме, мол, всё вверх дном.

Однако мадам Бернар ждала его. Он пришёл точно в назначенный час, и она сама впустила его.

— Вы уже слышали, сударь? — спросила она прежде, чем он успел заговорить. — Вы знаете, что происходит?

— Да, — ответил он. — Теперь знает весь Рим: об этом написано в утренних газетах. Могу я увидеть донну Анджелу?

— Прошу вас, сударь.

Пока он говорил, она заперла наружную дверь и теперь молча повела его за собой.

Анджела издали узнала шаги Джованни и к его появлению уже стояла посреди комнаты. Он ещё никогда не видел её в чёрном; она была бледнее обыкновенного. Взяв девушку за руку, он тревожно всмотрелся в её лицо. Анджела с ожиданием встретила его взгляд и заметила в нём перемену.

Сначала оба молчали. В этой тишине мадам Бернар прошла мимо них в соседнюю комнату и затворила за собой дверь.

— Вы слышали? — спросила Анджела, всё ещё стоя перед ним и не выпуская его руки.

— Да. Сегодня об этом пишут все газеты. Все возмущены. Если ваша тётка покажется на улице, её освищут. Но закон на её стороне. Я справлялся у двух поверенных.

Он говорил короткими отрывистыми фразами, нервничал, а умолкнув, закусил ус.

— Есть ещё что-то, — ответила Анджела. — Я вижу по вашим глазам. Что-то, чего я не знаю, ещё худшая весть. Сядьте туда, у огня, напротив меня и расскажите всё. Я не боюсь. Теперь меня ничем не испугать.

Она опустилась в кресло, в котором просидела больше половины дня; он занял указанное ею место. Ожидая, когда Джованни заговорит, девушка трогала старинными щипцами маленькие сырые поленья и следила за искрами, взлетавшими от каждого прикосновения.

Но он молча смотрел на неё, на какое-то время забыв обо всём, кроме того, что остался с нею наедине — едва ли не впервые в жизни. Он переменил позу, наклонился вперёд, положив локти на колени и соединив руки, и оказался ближе к ней. Не отворачиваясь от огня, Анджела заметила это боковым зрением, но сама не двинулась.

— Скажите, что случилось, — тихо попросила она. — Теперь причинить мне боль может только одно.

— Трудно сказать, — ответил он каким-то глухим голосом.

Она поняла его неверно и медленно повернулась к нему с удивлением и испугом в глазах. Рука ослабела, хотя не совсем выпустила щипцы, и их тяжёлые концы застучали по кирпичному поду. Сомнение, бросившееся на неё, словно живое существо, едва она его увидела, теперь впивалось когтями в сердце.

— Если так трудно сказать, — произнесла она, — значит, именно это.

Она решительно отвернулась к огню.

— Если вы пришли проститься, пожалуйста, уйдите тихо и оставьте меня одну.

Она ещё не договорила, когда он схватил её за руку — так внезапно, что старые щипцы со звоном упали на кирпичи. Как и он, девушка сидела в низком кресле, наклонившись вперёд. Когда Джованни потянул её к себе, она невольно соскользнула с сиденья и оказалась возле него, опустившись на одно колено.

Она негромко вскрикнула — скорее от неожиданности, чем от недовольства или испуга, — но он не обратил внимания. Они впервые остались совсем одни. Продолжая удерживать её правой рукой, левой он обнял её за шею, чтобы приблизить лицо.

Но Анджела почти яростно воспротивилась. Упёрлась обеими руками ему в грудь и изо всех сил оттолкнулась. При мысли о поцелуе, который она почти уже видела на его губах, но которого её собственные губы ещё никогда не знали, румянец залил ей даже лоб.

Он не собирался делать ничего против её воли. Почувствовав, что девушка противопоставляет его силе свою, словно боится его, Джованни ослабил объятия и отпустил её.

Она вскочила, как молодое животное, вырвавшееся на свободу, и прислонилась к каминной полке, тяжело дыша и устремив горящий взгляд на висевшую над камином старую гравюру. На ней святая Урсула спала в причудливой кровати с четырьмя столбиками, а в ногах у неё лежала корона.

Джованни не поднялся, чтобы встать рядом. Он откинулся в кресле, сложив руки на колене. И вместо того чтобы посмотреть ей в лицо, неподвижно смотрел вниз, на подол её длинного чёрного платья, лежавший на волчьей шкуре перед камином.

— Что же случилось? — после долгого молчания спросила она не вполне твёрдым голосом.

Он понял, что она возвращается к первому вопросу, но всё ещё не отвечал. Не сводя глаз со святой Урсулы, Анджела заговорила снова:

— Если вы не прощаетесь со мной, что же так трудно сказать?

— Я долго говорил с отцом.

Анджела чуть шевельнулась и посмотрела на его склонённую голову. Голос его звучал почти отчаянно. Теперь, как ей показалось, она наконец поняла.

— Он и слышать не хочет о нашем браке, раз я стала нищей, — подсказала она.

Но Джованни тотчас поднял лицо, и в движении его была гордость.

— Вы к нему несправедливы. Он не изменился. Дело совсем в другом. С ним случилось большое несчастье: он потерял почти всё, что имел, и надежды вернуть хоть что-нибудь мало. Мы были очень хорошо обеспечены, и, если бы этого не произошло, я имел бы право жениться на вас, даже если бы у вас не было ни гроша. Теперь же у отца осталась одна генеральская пенсия, на которую нужно содержать мать. Обоим моим братьям ещё много лет потребуется помощь: они гораздо моложе меня. А я, если останусь на службе, должен буду жить на одно жалованье.

— И это всё? — Голос Анджелы слегка дрогнул.

— Да, одно жалованье, и больше ничего…

— Я не об этом, — поспешно перебила она; в голосе зазвучала возвращавшаяся радость. — Я хотела спросить: это все дурные вести?

— Разве этого мало? Ведь это наполовину разрушает нашу жизнь! Какое право я имею просить вас сдержать обещание и выйти за меня, если мне не на что нас содержать?

Анджела теперь совсем повернулась к нему и повторила его слова:

— А какое право я имею просить вас сдержать обещание и жениться на мне? Когда вы давали слово, то думали, что у меня громкое имя и что я наследница огромного состояния. Вы ошиблись. Я «нищий подкидыш». Поверенные это доказали, а лучшее подтверждение их доказательств — то, что мне приходится принимать милостыню от старой гувернантки, да благословит её Бог! Если у кого-нибудь и есть право взять своё слово назад, то у вас. Возьмите, если хотите. Вы свободны!

Джованни встал рядом с ней, почти рассердившись.

— Вы думаете, мне было нужно ваше состояние? — спросил он, слегка побледнев под загаром.

— А вы думаете, я боюсь бедности?

Задав вопрос, она всё ещё улыбалась полуоткрытыми губами и с жестом женщины постарше слегка, почти укоризненно коснулась его руки. Краска вернулась на его смуглое лицо.

— Я боюсь бедности для вас, — ответил он. — И ради вас собираюсь с ней бороться, если у вас хватит мужества меня дождаться. Хватит?

— Я буду ждать вечно, — просто сказала она и вложила свою руку в его.

— Тогда я немедленно уйду из армии, — ответил Джованни. — До сих пор я делал то, что называют хорошей карьерой, но повышения приходится ждать долго, а жалованье ничтожно, пока не доберёшься до самых высоких чинов. Артиллерийский офицер — это ведь инженер, знаете ли. А военный инженер всегда найдёт хорошо оплачиваемую работу, особенно если он, как я, специалист по электричеству. Обещаю: через два года мы сможем пожениться и жить по меньшей мере без нужды. И нет никаких причин, почему бы мне не нажить состояния, равного тому, которое потерял отец.

Он говорил с полной уверенностью одарённого, пылкого человека, знающего собственные силы, и его слова радовали девушку. Возможно, с самого начала больше всего её привлекали в нём увлечённость и здоровая вера в мир, так ярко отличавшиеся от отцовского пессимизма и фанатичной политической некролатрии — если позволительно образовать от греческих корней слово, обозначающее слепое поклонение старомодного римлянина мёртвому прошлому.

Анджела радовалась, как радовалась бы любая женщина, но воспротивилась тому, в чём видела жертву.

— Нет, — решительно сказала она. — Вы не должны бросать армию и карьеру ради денег, даже ради меня. Разве офицеры не женятся, живя на одно жалованье? Уверена, многие женятся и прекрасно справляются. Вы совсем недавно говорили, что со дня на день ждёте повышения. И в любом случае я не могла бы выйти за вас раньше чем через год.

— Если я не начну работать сейчас, этот год будет просто потерян, — возразил Джованни.

— Год! Разве это такая большая разница?

— Почему тогда не десять? Как будто год не покажется мне столетием, пока я буду вас ждать! Как будто с прошлого месяца, когда мы сказали друг другу правду, не прошло уже полжизни! Ждать? Да, если придётся. Вечно — как вы только что сказали, — если другого пути не будет. Но если можно иначе, то ни часа, ни минуты! Зачем позволять счастью пройти мимо, зачем не брать его, когда это возможно и в наших силах? Его и без того так мало на свете. И не надо воображать, будто отказаться от своей доли — великодушие: ведь то, что судьба предназначила вам, никому другому не пригодится! Нет, дорогая, нет! Мы сорвём плоды, которые есть на дереве, и не оставим их гнить на ветвях после нашего ухода. Обещайте выйти за меня ровно через год, а остальное предоставьте мне. Обещаете?

— Да. Но и вы обещайте мне одну вещь. Не подавайте в отставку ни завтра, ни на следующей неделе — я знаю, вы именно так и намерены поступить. Дайте себе месяц на размышление, осмотритесь. Вы так порывисты… то есть так великодушны, что способны подать прошение уже завтра.

— Оно уже написано, — ответил Джованни. — Я собирался отправить его сегодня вечером.

— Я так и знала! Но нельзя. Пожалуйста, пожалуйста, подождите немного — это будет гораздо благоразумнее. Я буду ждать вас вечно или обещаю выйти за вас через год, даже если нам придётся жить на хлебе и воде. Право же! Только будьте хоть немного осторожны. Гораздо лучше жениться на ваше жалованье — а капитанский чин вы наверняка получите через несколько месяцев, — чем остаться и без него, если не найдётся работа, на которую вы надеетесь. Разве вы не понимаете? Уверена, это хороший совет.

Джованни знал, что совет хорош, если только осторожность вообще стоит применять в человеческих делах, — а в этом нередко сомневаются люди смелые и беспечные.

Он уступил, хотя и не совсем охотно. Попроси она подождать два месяца вместо одного, он отказался бы: ему казалось невыносимым терять хоть мгновение между решением и действием. С каждым шагом мысли его удваивали размах, двигаясь в геометрической прогрессии: ещё мгновение — и минута станет часом, час — месяцем, месяц — целой жизнью. В таком расположении духа люди выигрывали сражения. Но порой оно стоило им жизни.

— Я знаю, вы рассудительны, — сказал Джованни, заключая руку Анджелы в обе свои. — Но я соглашаюсь ждать месяц, чтобы угодить вам. Не потому, что это кажется разумным, хотя так оно и есть. На одного человека, добившегося успеха благоразумием, приходится десять, победивших дерзостью. Кто знает, что может случиться за месяц? Что помешает мне сделать тогда то, что я мог бы сделать сегодня?

— Ничего!

Анджела ответила с той восхитительной улыбкой превосходства, какая появляется у самой юной женщины, даже у совсем ещё девочки, когда она уверена в собственной правоте и в заблуждении любимого мужчины. Дело может касаться пришивания пуговицы, погоды или важнейших жизненных решений, но улыбка всегда одна и та же. Слабых мужчин она раздражает; сильным нравится — ведь они особенно ценят в женщине всё женственное, от героической добродетели до трогательной слабости.

— За месяц не случится ничего, что помешало бы вам тогда подать в отставку так же, как сегодня, — уверенно сказала Анджела.

Лёгкая улыбка исчезла. Девушка задумалась — не о себе, а о нём — и снова посмотрела на святую Урсулу. Рука её всё ещё лежала в его руке на краю каминной полки. Глядя на гравюру, Анджела знала, что он смотрит на неё и придвигается ближе. Чувствовала, что он собирается её поцеловать, но на этот раз не сопротивлялась, хотя румянец уже поднимался по шее и заливал кожу под нежным лепестком персикового цвета, на который был устремлён его взгляд.

Это была всего лишь мочка её уха, но она так походила на цветочный лепесток, что, когда губы Джованни наконец коснулись её, он вспомнил аромат цветущего дерева.

В ту же минуту он крепче сжал её руку. Под его пальцами она затрепетала, как маленькая мягкая птица, но сопротивления не было.

Он поцеловал мочку её уха, и Анджела чуть повернулась к нему. Его губы коснулись прохладной щеки; девушка снова шевельнулась. Их глаза встретились — совсем близко, тёмные и полные света. И наконец его губы коснулись её губ.

У судьбы множество обличий и настроений. Иногда — как в тот день у телефона — неожиданность выскакивает из укрытия и наносит ошеломляющие удары направо и налево, словно Орест среди быков в Тавриде или безумец, выпущенный на свободу среди здравомыслящих людей.

Но иногда судьба таится в своём логове, молча склоняется над скрижалями будущего и отмечает каждое наше слово: против самых мудрых речей небрежно выводит «Безумие», а под мимоходом брошенной шуткой ставит печать: «Да будет так».

Пока влюблённые впервые целовались у камина, судьба была занята. Но никакой внутренний голос не предупредил Анджелу, что она сама бесповоротно определяет ход своей жизни, давая Джованни лучший совет, какой могла придумать. А он принял этот совет, чтобы порадовать её, и ради неё подчинил инстинкт рассудку.

Неразумен мужчина, который делает важный шаг, не посоветовавшись с любящей его женщиной — матерью, сестрой, женой или возлюбленной. Но редко поступает он мудро, если следует её совету буквально, как незыблемому правилу: женщина идёт от мысли к осуществлению не той дорогой, что мужчина. Из сеттера не сделать пойнтера, а бульдога не научить подавать дичь.

Если бы Джованни подал прошение об отставке в тот вечер или даже на следующий день, как был готов поступить, его приняли бы обычным порядком. Тогда он, несомненно, нашёл бы применение своим способностям и энергии — на родине или за границей. По всей вероятности, добился бы успеха, поскольку обладал всем для этого необходимым. В положенный срок женился бы на Анджеле, и они, вероятно, прожили бы счастливо много лет: они во всём подходили друг другу и оба отличались превосходным здоровьем.

Случись всё именно так, их история представляла бы мало интереса для кого-либо, кроме них самих, разве только могла бы послужить примером молодым супругам. Но, к прискорбию, едва ли найдётся на свете что-нибудь скучнее и утомительнее хорошего примера.

Заборы вдоль пыльных дорог жизни сплошь заклеены хорошими примерами всевозможной сохранности: от новеньких, только что развёрнутых нравоучительным расклейщиком и ещё пахнущих клейстером, до добрых старых, свисающих клочьями, словно в полном отчаянии оттого, что никто ни разу не остановился на них взглянуть.

Да уберегут боги литературы всех хороших рассказчиков от сочинения рекламы патентованных добродетелей!

Самый важный и решающий миг во всей жизни Анджелы — от начала её и до конца — прошёл так тихо, что она даже не заподозрила о его существовании. И почти в следующую секунду принес ей первый поцелуй единственного мужчины, которого она когда-либо любила и которому суждено было навсегда остаться её единственной любовью.

Глава V

Мадам Бернар не преувеличивала достоинств комнаты, которую время от времени сдавала иностранным дамам, путешествовавшим без спутников и старавшимся экономить. Анджела же отказалась поселиться в ней, пока не убедилась, что собственная спальня старой гувернантки столь же просторна, солнечна и удобна.

Прежде всего комната оказалась гораздо больше, чем она ожидала. Разложив всё своё имущество, убрав одежду, расставив красивый туалетный прибор и немногочисленные книги, бесспорно принадлежавшие ей самой, девушка обнаружила, что ничуть не стеснена в пространстве.

Правда, потолок был невысок, а окно всего одно, зато очень широкое. Снаружи под ним прочно крепилась широкая железная полка, на которой стояли на солнце четыре довольно больших цветочных горшка.

Цветов пока не было, но два тщательно ухоженных куста гвоздики покрылись бутонами; крошечный розовый куст обещал вскоре дать три или четыре цветка, а базилик уже выпускал завитки зелёных побегов. Напротив окна, за тихой улицей, лежал обнесённый стеной сад с несколькими апельсиновыми и мандариновыми деревьями.

Между спальнями находилась гостиная, немного меньше каждой из них, но вполне достаточная для двух женщин. Всю зиму мадам Бернар обедала именно здесь: маленькая столовая в задней части дома была не такой весёлой и гораздо более холодной.

На одной из стен, над пианино, висела увеличенная раскрашенная фотография давно умершего капитана Бернара в форме французской артиллерии времён Франко-прусской войны. Чёрную раму украшал венок из бессмертников с чёрным бантом. Под портретом к стене была прикреплена крошечная кропильница из старинного тирольского олова.

Каждую Пасху, когда приходской священник приходил благословить комнаты, мадам Бернар наполняла её святой водой. Каждый год, в годовщину смерти мужа, обновляла венок. Она была верной душой и соблюдала эти маленькие обряды с каким-то бодрым удовлетворением, не вполне похожим на благочестие, но несомненно имевшим религиозные истоки.

Капитан Бернар был лихим малым, и кто мог знать, в чём нуждалась его душа там, что вдова, говоря о предполагаемом её местопребывании, неопределённо называла «по ту сторону». Когда же речь шла, например, об отце Анджелы, она неизменно говорила «на небесах» или «в раю».

По-видимому, мадам Бернар представлялось, что бессмертная часть её супруга проходит какое-то весьма необходимое лечение, прежде чем вкусить ничем не омрачённое блаженство.

— У военных столько соблазнов, дорогая, — сказала она Анджеле, думая больше о покойном капитане, чем о такте. — То есть, — поправилась она, — во Франции.

За Джованни Анджела не боялась. Правильно или нет, она верила, что её любовь послужит ему щитом от порочного мира, а её имя станет молитвой в минуту опасности. Поэтому на слова мадам Бернар девушка лишь улыбнулась.

Большой старый попугай на своей жёрдочке склонил голову набок.

— Особенно у кавалеристов и артиллеристов, — продолжала объяснять добрая дама.

— Напр-р-раво, захождение! — рявкнул попугай устрашающим командирским голосом.

Анджела вздрогнула в кресле: впервые она услышала, чтобы птица говорила таким тоном. Но мадам Бернар засмеялась, словно это доставляло ей удовольствие.

— Совершенно как мой бедный муж, — спокойно заметила она. Затем повернулась к воинственной птице: — Коко, пруссаки идут!