Цивилизация «Талион»

– Я не закончил.

Михаил Лаврентьевич кивнул и удалился, а Стас, мысленно обругав себя за промедление, начал осмотр комнаты, теперь уже тщательный. Сперва он приблизился к телу за столом, а после обошел помещение как бы по периметру, – он старался не мешать экспертам выполнять их работу.

II

Район Строгино сплошь застроен однотипными скучными панельками; дом, где произошла беда, – один из них; подобные постройки дням современным кажутся устаревшими, внутри квартиры дела обстояли еще хуже. Ставшая местом преступления комната выглядела износившейся от длительной эксплуатации или, наоборот, заброшенной на долгие годы. Обои, некогда синеватые с вертикальными полосами цветочного паттерна, теперь выцвели, посерели от старости и табачного дыма, из двух углов на стыке стен и потолка свисали треугольные лоскуты длиной полметра каждый. Впрочем, до обоев ли. Комната была вытянутым прямоугольником, Стас вплотную подошел к длинной стене, выбрав на ней условную центральную точку, и мозг его моментально запустил «фотографирование» обстановки. Привычка мысленно чертить возможные перемещения «участников события» образовалась еще в годы обучения и не раз подтверждала полезность. Балконная дверь располагалась точно напротив дверного проема, между ними стоял квадратный стол, за которым спиной к входу и лицом к балкону на табурете сидел мертвец. Стас переключился на запоминание «сервировки» стола: переполненная окурками пепельница, два граненых стакана, две тарелки поменьше, две тарелки побольше, на одной из больших тарелок сохли несколько ломтей сыра и колбасы. Колбаса сырокопченая, – отметил Стас и еще раз с сомнением глянул на тело мужчины. Растянутая майка, спортивные штаны, ткань которых заметно лоснилась, – все это лишь подтверждало первые выводы о низком материальном достатке несчастного. Лицо его лежало щекой на столешнице и было обращено к нему, Стасу, он отвел глаза, как бы смущаясь своей бесцеремонности, хотя вместе с тем понимал: мертвецу совершенно безразлично, кто и как долго на него смотрит. Табуреток стояло две, одна как раз под покойничком, вторая задвинута под стол, но с торчавшим наружу углом. «Возможно, была потасовка, или из наших кто-то пнул по неловкости», – возникло предположение у Стаса, но он от него отмахнулся, как несущественного.

По левой диагонали от Стаса и правее балконной двери стояла тумба с телевизором, именно в этом углу свисал обойный лоскут. В большей степени привлекал внимание телевизор – выпуклый, с далеко выступающей задней частью, не кинескопный вроде бы, но все равно достаточно старый, чтобы к настоящему времени успеть забыть о таких моделях. Стас попытался вспомнить, когда в последний раз встречал подобную технику, – не смог; вместо этого снова зачем-то посмотрел в неживое лицо. «Скорей всего, квартира принадлежит мужчине, вряд ли хозяйка – девочка, – заметил мысленно Стас и вдруг перескочил на другое: – А вообще Любаша виновата. Какого шута с ней творится? То зовет, манит, оголяя коленочки, аж вся вибрирует, дрожит от одного моего касания, то печальна и холодна, что парковая статуя. Ее молчание испортило такое прекрасное утро». Теперь же Стас пялился в закрытые навсегда глаза, восковое и безучастное выражение лица покойника и чувствовал, что закипал. По-хорошему следовало закончить осмотр, прикинуть, что да как, погонять между мозговых извилин первые наметки версий, а вместо этого Стас сжимал кулаки и представлял: два шага – и он схватит мертвеца за грудки (хлипкая материя майки вряд ли выдержит), ну хорошо, тогда схватит за плечи, потрясет маленько (лишь бы тело не сползло с костей), вмажет по застывшей челюсти, чтобы в последний раз открыл свои зенки и объяснил, какого шута здесь стряслось!

Почему мертвецов двое и они такие непохожие: взрослый мужик и девочка, она на полу, а он сидит за столом, спиной к ней, как будто и не знал о ней вовсе, как будто временно оглох и не слышал криков изуверства? Отморозки подрались за очередность? Но почему этот спиной? Или пока другой измывался, этот сидел на табуретке, смотрел телевизор, жевал колбасу, глушил горькую и всё под хрипы бедняжки? Ну шут бы если импотент, но в твоем доме убивают, а тебе плевать? Колбаса с водкой важнее?

Поскрежетав от бессилия зубами, Стас отвернулся, пришлось даже мысленно ругнуть самого себя, как недавно Матюшу, чтобы покончить с домыслами. Разумеется, девочку жаль. Но жалость лишь мешала, это Стас понимал и требовал от себя выполнения обязанностей, и во исполнение оных несколько минут действительно обдумывал: расстояние между балконной дверью и табуреткой с трупом, расстояние между дверью в комнату и табуреткой с трупом, почему вторая табуретка задвинута, если гостей было явно больше, вторая жертва вряд ли могла составить компанию в распитии водки и поедании колбасы. Возраст… Так, минуточку, колбасу дети едят… Едят, еще как едят… Но не в компании же выпивающего мужика! Такие мысли посещали Стаса, и вдруг он подловил себя на том, что вновь таращился на мертвеца, и в то же мгновение раздражение в нем вскипело до злости, вокруг всё непонятное, странное, постановочное, а этот сидит и никакой подсказки от него. Чувствуя навязчивую прилипчивость и не имея возможности освободиться, Стас безмолвно выговаривал мертвецу: «Сидишь? Прохлаждаешься? В твоей квартире растерзанная девочка, а ты, значит, водочку попиваешь, колбаской закусываешь и всё тебе нипочем, всё с тебя как с гуся вода, плевать тебе на девочку, на муки ее, на крики ее… Так, надо парням дать задание, чтобы дотошно расспросили соседей о криках. Стены панельные, звукоизоляция паршивая. А все-таки правильно я сделал, не пожалев денег на кирпичную квартиру, пусть дороже, зато… Ну а ты? Какого шута расселся?». Стас буравил мертвеца требовательным взглядом, будто прямо сейчас вел допрос с пристрастием: что видел или не видел, чья табуретка и зачем спиной, кто такая и откуда девочка?..

Левее балкона возвышался шифоньер, такой же коричневый, как и тумба, одна дверца шкафа покосилась, но и без внешних повреждений, беря на заметку лишь полированную поверхность мебели, популярную в 90-е годы прошлого века, а то и раньше, было понятно – мебель в этой квартире ровесница Стаса. Штору неопределенного запыленного цвета кто-то отодвинул ближе к шкафу, и через окно можно было увидеть незастекленный балкон и – даже удивительно – без хлама. Чтобы рассмотреть другую половину комнаты, Стасу пришлось сделать шаг, иначе тело покойника мешало свободному обзору. Начав теперь уже правой диагональю от себя, Стас с видимой гримасой отвращения разглядывал матрас, брошенный прямо на пол. Неимение постельного белья тоже говорило о многом. На матрасе лежало второе тело – девушка. Лицо ее было в ссадинах, на шее – следы от удушья, и Стас вспомнил слова Михаила Лаврентьевича: девочке повезло намного меньше. Если положение рук и ног сменили при осмотре, точную позу можно будет увидеть на фотоснимках экспертов. В этом же углу с матрасом верхняя часть обоев отклеилась и висела; наверное, если бы обойный лист оторвался окончательно, то укрыл бы собой хладное девичье тело.

В оставшемся четвертом углу была навалена куча мерзкого тряпья, двое экспертов продолжали в ней ковыряться, выискивая что-нибудь важное. Шифоньер был пуст – сломанные дверцы открывали внутреннюю пустоту, тряпье валялось в углу, странно. В любом случае будет экспертиза, может что-то и прояснится.

«И для чего убивать мужика?» – с неприязнью думал Стас. Вероятно, будь мужчина жив, для следствия пазл сошелся бы легко. К жертве приложился бы обвиняемый – целехонький, невредименький (надолго или нет, вопрос оставался открытым). Потрать Стас ночь на протоколы, и дело можно было бы закрыть. Любаша стала бы ласковой, улыбка бы игриво осветила ее пухленькие розовые щечки. Любаша в прошлом году, кажется, разменяла четвертый десяток, а личико ее до сих пор было по-детски пухлым, а коленочки, ах, коленочки – беленькие, что слоновая кость. Чудо – коленочки!.. Убийство двойное, но жертвы несовместимые: возрастом, положением тел, способом убийства, как их угораздило объединиться да еще перед самой смертью, – Стас терялся в догадках. Убитая девушка несовершеннолетняя, а значит, разных уровней начальство нервы потреплет многим.

Он вышел из комнаты и наткнулся на Любу, до сих пор хмурую.

– Что так долго? Кухню с ванной видел? Осмотри здесь всё, оболтусам твоим веры нет. Я в управление.

– Слушаюсь и повинуюсь.

Он отвесил ей шутовской поклон. За его спиной два мертвеца, один из них почти что ребенок, а Стас пытался шутить… Но это всё она! Ее молчание хуже осени, хуже внезапного дождя, хуже выговора от начальства; хотя если недовольна, то понятно. Да как же недовольна? Неделю назад была довольна, командировкам мужа – довольна, а сегодня – нет? Шута с два! Она обязана быть ласковой! Только пока она молчала и отворачивалась, он выставлял себя дураком.

Люба на его выпад ничего не ответила, смотрела-смотрела полминуты ему в глаза, с тем и ушла.

5. Беды четвероногие и двуногие

I

– Закончила?

– Я в строю, работаю, если вы об этом, Пал Игнатич, – грубовато отмахнулась Лиза и прошла к своему рабочему столу, включила компьютер. Пока техника запускалась, она сняла куртку, повесила тут же на спинку стула, рюкзак бросила под ноги и сразу принялась за работу.

– Ты знаешь, как правильно ко мне обращаться.

«Конечно, знаю, но не дождетесь!» – подумала Лиза и смолчала.

Павла Игнатьевича Соколова, подполковника юстиции, непосредственного Лизиного начальника, никто не называл по имени. Сослуживцам и, вероятно, друзьям тоже, он представлялся прозвищем. Немного странноватая позиция, но что поделать, люди порой и хлеще чудят, а само прозвище забавное – Домовой. Это не шутка, лишь прозвище, сроднившееся с человеком настолько, что паспортные данные использовались редко. «Не Павел Игнатьевич, а Домовой!» – требовал он ото всех, исключение допускалось лишь вышестоящим и с генеральскими звездами на плечах. Называть малознакомого человека, да еще коллегу, прозвищем Лизе претило. В коллективе она была самой младшей и новенькой, и личное мнение оставляла за стенами работы (за пять месяцев стать «своей» невозможно, вернее, было бы возможным, но Лиза свой шанс скоропостижно профукала – о причинах в последующих главах будет подробно). Вскоре после ее прихода в кабинет ввалился молодой мужчина, немногим старше нее, и тотчас же давай голосить:

– Что, Домовой! Хорош Савелий Никитич? Еще как хорош! Я же говорил! Говорил ведь, братцы?! А! Говорил: раскрою за две недели, а ты не верил! Никто в светлый ум Савелия Никитича не верил, ан нет, выкусите! Не подвел, да?! А что я вам говорил, братцы! Савелий Никитич никогда не подводит! То-то же, братцы мои, то-то же!

Собственно, громкоголосый мужчина и был тем Савелием Никитичем, о гениальности которого он сам же завел речь, второй коллега Лизы, и под «братцами» он подразумевал всех присутствовавших в кабинете. Они служили в одном отделе: Домовой, Савелий и Лиза. В личной причастности к «братцам» Лиза сомневалась, но поскольку мнения свои она оставляла дома, то лишь разок высунулась, чтобы показать Савелию кулачок с выставленным кверху больши́м пальцем, и вновь спряталась за монитором. Видимо, иной реакции от нее не ждали. Савелий, громко разрекламировавший свой светлый ум, с окончанием тирады подошел и наклонился к Домовому, они заговорили между собой вполголоса. Лиза же выписала на клочок бумажки адрес, вскочила, порывистым движением сорвала с кресла куртку, надела ее на себя также порывисто, сунула листок в карман и вылетела из кабинета. Через десять секунд она ворвалась обратно, бросилась к столу, выудила из-под него рюкзачок и побежала к выходу.

– Куда, Рябинина? – у самой двери Лизу остановил голос Домового, не злой, но очень строгий (во всяком случае по Лизиным меркам).

– Пал Игнатич, по делу я. Мальчика одного хочу проверить, он на освидетельствовании сегодня был. Может, на заявление уговорю.

Взгляд Домового потяжелел, Лиза могла бы с точностью воспроизвести, вплоть до каждой интонационной паузы и запятой, мысль, зревшую в начальственной голове.

– Район-то хоть наш? – осведомился Савелий, который теперь стоял в полный рост и, спрятав руки в карманы брюк, с интересом наблюдал метания Лизы. Она послала ему благодарный взгляд. А вдруг, оставшись в меньшинстве, начальственная мысль смилостивится?

– Подследственность? – присоединился к расспросу Домовой, хотя без особого желания, скептически.

– Всё наше, ему четырнадцать. Там 132-я⁶, скорее всего, Пал Игнатич. Жалко ведь мальчонку. А с ним только мать и священник. – Лиза сокрушенно покачала головой.

Лица мужчин посуровели, но лишь на мгновение. Как если бы темно-синяя туча набежала внезапно, разразилась страшным громом, а ветер подхватил бы ее и погнал дальше, пугать в других местах и других людей, потому что в коридорах следственного управления люди пугались редко.

– Священник – это нехорошо, – странный итог вывел Савелий, а на недоуменные взгляды коллег, пояснил: – Сектанты набегут! Чем отбиваться станем, братцы? Мы-то не спецназ, а их ведь тьма набежит!

– А нас – рать! – возразил «бородатой» пошлостью Домовой.

Савелий прыснул, Лиза сохранила серьезность. Непристойничали мужчины не ради забавы или упражнения в остроумии, она понимала, это была своеобразная защита, самосохранение. Когда-нибудь в будущем и она станет делать похоже, не хотелось бы, но порой внешнее меняет внутреннее и зачастую незаметно, а пока она ждала решения.

– Отбиваться будем фотографиями потерпевших. Парочку снимков покажем – и готово, – сверкая глазами, закончил дурацкую шутку Домовой. – А ты, Рябинина, дуй на адрес, и чтобы телефон был включен. Смотри у меня, – напоследок он погрозил Лизе пальцем, как ребенку.

II

Спустя час Лиза звонила в домофон. Никто не отвечал, но она упорствовала: отплясывала чечетку – ботинки все-таки промокли и без ходьбы ноги начали подмерзать; еще сталкивала в уме вероятность дождаться входящих и выходящих соседей с запасом личного терпения; а еще набирала номер телефона, на который тоже никто не отвечал, и каждый раз, отводя мобильный телефон от уха, Лиза поправляла на голове берет. Температура вот-вот опустится до нуля, а она тянула на уши берет!

Кажется, невозможно в Северном полушарии в последний день октября носить береты без риска подхватить насморк или того хуже – менингит. Но что означала вероятность пустячного насморка и призрачного менингита, когда тебе двадцать пять? Лизе нравились береты, особенно в отражении зеркала, в которое она заглядывала перед выходом из квартиры, но прежде чем уйти она минуты две-три, а то и все пять занималась налаживанием берета, чтобы ямочки в шерстяном бортике утапливались на равном расстоянии и не походили на провалы кратера, а тулья никак не должна была напоминать блин или котелок, в случае же если требовалось переплести хвостик, из-за которого берет плохо сидел, то и с десятью минутами Лиза расставалась без жалости. В конце концов, за неимением других вредных привычек, вроде курения, увлечения социальными сетями и скидками, могла же одинокая девушка позволить себе носить берет при любой погоде и температуре воздуха. Еще лучше, если беретов четыре, чтобы менять под настроение; семь беретов удобно распределить по дням недели, но, скорей всего, это перебор и даже вычурность, – несколько через силу, однако пристрастие свое Лиза остановила, утешившись цифрой четыре. Вдруг совсем не к месту она вспомнила, что почти неделю не смотрела в зеркало перед выходом из квартиры, берет надевала один и тот же – неприметный черный – и все на ходу. Настроение портилось: приехала зря, береты как прежде не радовали, а если закончились поводы к радости, то разве станешь счастливой?..

Тем временем судьба кому-то благоволила: замерзшей Лизе или надменной тетке в длинном пуховом пальто, открывшей изнутри подъездную дверь, или оглашенно тявкающей собачонке, которая, несмотря на мелкие размеры, заставила грузную высокомерную женщину скатиться чуть ли не колобком с широкого и достаточно крутого крыльца. Лиза позволила себе маленькую победную полуулыбку, – тетка, когда только вышла из подъезда, смотрела вокруг с таким видом, будто перед ней открылась дверь не в унылый осенний двор, с четырех сторон как частоколом окруженный высотками, а ворота Петровского путевого дворца с приглашением на проживание в зимний сезон. Лизу тетка оценила мельком, и даже в столь короткий срок вердикт был вынесен: некоторые попрошайки хуже блох, сколько ни гоняй – непременно возвращаются. Проводив парочку взглядом, Лиза несколько задержалась. Спустя минуту или немного дольше мучительного осознания, Лиза обреченно признала перед самой собой: с современностью явно что-то не так, если даже дети (принято считать – неразумные) ее отторгают.

А дальше завертелось. Лиза смотрела во все глаза и даже забыла, куда приехала. Первая странность заключалась в собачке. Ушки, хвостик, четыре лапы, всё как положено – собачье, только задние лапы, сложенные пополам в области, мм… как бы коленей, торчали с большей похожестью на кузнечика, чем на собачку. Один конец поводка цеплялся за ошейник, второй – стиснула тетка. У первого же полуоблетевшего листьями куста, заливаясь веселым лаем, песик вскинул заднюю лапу, задержался несколько, у второго, третьего куста повторилось то же, собачьи радости соблюдались ответственно и скрупулезно. Другой странностью был еще пес: грязный, лохматый, заметно превосходящий размером. Несмотря на отсутствие у второго пса важных аксессуаров: благовидной внешности, ошейника со стразами, надменной грузной хозяйки, – собаки обнюхивали друг друга с почтительностью, присущей знакомству равных по социальным мерилам существ. Равенство, однако, длилось недолго. Пес на поводке загавкал, пес без поводка и вроде как бездомный пустословить счел выше своего достоинства, смотрел на нового знакомого свысока и даже на него чихнул. Домашний песик затряс башкой. Тетка не стерпела, шикнула что-то, дернула за поводок. На дерганье, как ни странно, отреагировал бездомный – отпрянул, но почти сразу вернулся, видимо, чтобы продолжить знакомство. Домашний ситуацию с поводком как будто даже не заметил, хотя тетка рванула достаточно сильно, у песика аж передние лапы приподнялись над землей. А дальше случилось то, чего никто из этой странной троицы ожидать не мог (Лиза – тем более).

Домашний припал на передние лапы и крадучись, но не тайком, а как бы заигрывая, подбирался, подбирался и – впился зубами в бездомного! Тот взвизгнул и, будто не доверяя собственным чувствам, опустил лохматую голову вниз, – домашний пес действительно вцепился зубами в лапу бродяги и не отпускал. Лизе показалось чудны́м, однако бездомный выглядел растерянно. Любое животное хотя бы инстинктивно, и уж тем более превосходя обидчика размером и жизненным опытом, непременно перехватит инициативу и приложит зубы, пусть бы стертые и расшатанные, к любому доступному месту. Какие бы ни были зубы, даже полное их отсутствие, но инстинкт-то не переборешь. Бездомный, однако, медлил. Места действия остаткам его зубов было предостаточно, у домашнего холка открыта: кусай, рви, грызи или слюнявь сколько хочешь. Но – грыз домашний. Намоченная в лужах и помойных стоках лапа бездомного пса представляла какой-то удивительный деликатес для изнеженного домашнего песика. Незнакомые ароматы вскружили ему голову; инстинкт самосохранения отключился, вперед вышли инстинкты иные – жажда познания мира, познания самого себя. Домашний проверял личные силы, возможности, проверял черту дозволенного, черту протеста. Бездомный же ничего не проверял, он и так познал всё, что мог, он смотрел на свою поруганную лапу и выл, мелодично, минорно, протяжно выл.

Неизвестно сколько это могло продолжаться, вероятно долго, однако конец наступил. Бездомный в одной из своих благозвучных, стройных рулад дал «петуха», и эта маленькая ошибка послужила своеобразным сигналом: очнулась тетка. Поддавшись виртуозному исполнению и услаждая душу лирикой, тетка как будто не простила «петуха». Она немилосердно дернула поводок. Домашний, как и прежде, оставил без внимания, хотя и крякнул от неожиданности, бездомный же стращания чужим поводком испугался больше челюсти на своей многострадальной лапе. Жертвуя клоком шерсти, возможно лоскутом кожи, бездомный сделал рывок назад. Домашний отпустил не сразу. Скорей всего, он и не отпускал, это бездомного обуял страх. Второй, третий, четвертый рывок – бездомный высвободил лапу и бросился прочь с поджатым к животу хвостом, а удирая подвывал. Прежде чем скрыться из виду, бездомный несколько раз обернулся, с каждым оглядыванием его вой становился тише. Исчез бездомный, а вместе с ним умолк и вой. Тетка с домашним песиком продолжили свой моцион «чинно, благородно, культурно» и без посторонних. Выгул домашнего питомца не терпит суеты. Питомцы без выгула грустнеют, страдают и всячески хандрят. Теткин песик был весел, радостен, задорен, однако Лиза была уверена – пес страдал! Хотя бы потому, что ребенок, надевающий «шкуру» собаки или человека-паука, в общем-то, не имеет значения кого, потому что важно иное – шкуру не самого себя, такой ребенок страдал больше кого бы то ни было.

Придерживая тяжелую дверь, Лиза не торопилась спрятаться в тепле подъезда. По телу пробежала дрожь, тогда Лиза очнулась, отвела наконец взгляд от фигуры в пуховом пальто и юркнула внутрь.

III

Лиза вышла из лифта на восьмом этаже, из трех квартир по металлическим номеркам, закрепленными над глазками, нужная дверь отыскалась сразу. И вновь Лиза была вынуждена ждать. Она давила на кнопку – звонок весело тренькал, Лиза вдавливала кнопку опять и опять – звонок отвечал с возраставшей радостью, дверь же оставалась закрытой. Пока Лиза думала и гадала, что делать дальше, за дверью как будто послышались шаги, потом вроде шуршание, и невыразительный, приглушенный голос спросил: «Кто?».

– Здравствуйте. Старший лейтенант Рябинина, Следственный комитет. Откройте, пожалуйста, мне нужно с вами поговорить.

– Я не вызывала полицию, – возразил голос уже резче.

– А я не полиция. Посмотрите, пожалуйста, в глазок, это мое удостоверение, Следственный комитет, старший лейтенант юстиции Рябинина.

Голос за дверью молчал и явно сомневался, шорохи стихли. Лиза бегло обдумывала подходящие варианты, отдавая предпочтение коротким и емким: пожар, держите вора и что-то в таком духе; от безрассудства уберегли кое-какие воспоминания (еще пока свежие).

Домовой, в миру Павел Игнатьевич, нравоучения раздавать был не охоч. Однако, будучи старшим следователем и имея подчиненных, Домовой как бы чувствовал – должен. Изображать наседку над цыплятами, конечно, излишне, но уголовным кодексом да уголовно-процессуальным, да оба чтоб с комментариями и оба в твердых обложках, да сложенные вместе – и по темечку! Чтобы детство из головы подчиненного выбилось, а понимание неотвратимости, наоборот, вбилось. Это ведь не как наседка, это вроде как воспитательное. Будь все так легко исполнимо, то следователи, прошедшие через руки и научение Домового, стали бы образцовыми профессионалами, порядочными главами семейств и принципиальными, надежными людьми (наверное, при достаточной твердости костей). Однако сложенными томами УК и УПК⁷ лупить по голове запрещено, состав преступления образуется; разве по мягкому месту приложить, но толку…

В свое время покумекав, у старших товарищей справившись об опыте воспитания молодняка, Домовой опробовал искусство втыков. Искусство это Павлу Игнатьевичу было противно, сама его природа отвергала необходимость траты драгоценных минут на воспитание сформированных личностей, пусть даже вопросы затрагивались профессиональные. Ведь по сути это было воспитанием уже взрослых, самодостаточных людей, и именно этот факт Домового удручал. Однажды Савелий упустил важного подозреваемого, вернее, пренебрег опросом, когда подозреваемый еще числился свидетелем, а тот, пребывая на свободе и выставляя чужую оплошность своей заслугой, впоследствии совершил убийство. Тогда Павел Игнатьевич сложил стопкой упомянутые кодексы, оценил малую внушаемость этой стопки, присовокупил уголовно-исполнительный, подумал еще немного и добавил гражданско-процессуальный, он бы добавил и гражданский, но замах становился неудобным. А пока стопка то росла, то уменьшалась, потом снова росла больше прежнего, Савелий глядел на это, не дышал и почти что плакал (позднее он отрицал, однако Домовой клялся, что видел влагу в покрасневших глазах). Покрасневший взгляд Савелия и его же покрасневший самый кончик носа решили исход дела: Домовой сдвинул кодексы на край стола, затем вышел на середину комнаты, вдохнул поглубже и – втыкнул. Это был первый для Савелия втык, для Павла Игнатьевича, как ни странно тоже, по крайней мере, в должности старшего следователя. Так и пошло, раздавать втыки – дело неприятное, требовавшее затрат моральных сил не только получателю, но прежде всего организатору. А как известно, организаторская работа и хлопотней, и ответственней, и кропотливей. Организовывая втыки, Домовой страдал, но искоренение глупости хотя бы таким малопродуктивным способом продолжал с настойчивостью и неотвратимостью.