Цивилизация «Талион»

Павел Игнатьевич часто спрашивал себя: а если проявлю инертность или, уклонившись от воспитательного бремени, просто объявлю служебный выговор, или при случае совсем вопиющем нажалуюсь начальству, то нерадивца уволят и дело кончено. И вот тогда не к месту или, напротив, очень даже – в памяти у Домового всплывали они. Некогда живые существа, а теперь полупрозрачные фантомы: без лиц, имен, биографий, телесных увечий; всего лишь они, условные тени, скопление теней, большое скопление тех, кто мог бы, но уже никогда не сможет, кто хотел бы, но слишком поздно, кто исправил бы последний шаг, только за них это сделали другие и по-своему. Павел Игнатьевич хорошо спал, аппетитом радовал жену, а находчивостью восхищал десятилетнего сына, однако он помнил и требовал от себя этой памяти – за ошибку, совершенную по глупости, цена расплаты особенно велика.

Лиза же ее личный втык, организованный Домовым специально для нее, помнила весьма отчетливо. Ей пока было невдомек, что с воспитательной точки зрения, ту взбучку и втыком-то назвать было нельзя. Ну покричал немного Домовой, ну пошумел; да разве в двадцать пять уразумеешь, что крик не всегда уполномочен на зло? Вероятно, Лизе повезло, родители не использовали повышение голоса для достижения воспитательных целей, и она воспринимала крик реакцией на боль, восклицанием радости, сознавала, как вынужденную меру в работе с отдельной категорией подозреваемых, хотя про себя считала способ малоэффективным, а чтобы понять крик за желание уберечь от ошибок, как переживание за саму Лизу, жизнь ее, психику ее в том числе, за будущее, за успехи, за становление ее профессионализма, человечности ее становление – не хватало опыта и воспринималось книжной аллегорией. А Павел Игнатьевич несовершенства взрослых самодостаточных людей переступал, но оживала его память, и ежели он вспоминал, то раздавал втыки.

Пока Лиза прикидывала объем и громкость будущего воспитательного события, дверь в квартиру отворилась. Это была она! Лиза плохо помнила ее лицо, но сразу поняла – это она, рёвушка.

IV

– Здравствуйте, я не займу много времени, – торопливо поздоровалась Лиза и, пока хозяйка надумывала повод отказать, проникла в квартиру. Именно – проникла. Отчасти поведение обусловливалось недавно увиденными эксцентричными методами «домашнего песика», отчасти – личными соображениями. Некоторую оправданность все-таки можно было допустить. Вскользь брошенный взгляд на лицо рёвушки, скорей всего, бессознательно вывел Лизу к проявлению настырности. Рёвушка, так же как утром, была в шаге от истерики, сейчас она не плакала, но поселившееся в ее груди страдание периодически будет выплескиваться, и даже неплохо, если дело обойдется рыданиями. Один неверно истолкованный взгляд, одно опрометчивое слово – и рёвушка вытолкает Лизу взашей. Этого допустить было нельзя.

– Извините, что врываюсь. У меня к вам разговор, – начала Лиза, наклонившись к ботинкам. «Босого человека на улицу не выгонят, – одновременно думала она. – Тем более мать. Скорее даст время обуться, а после может и метлой приложить, но выгнать босой – вряд ли».

Разувшись, Лиза уставилась на рёвушку, и та разглядывала незваную гостью.

– Вы извините еще раз, на улице дождь, а у меня ноги промокли. Если нетрудно, угостите, пожалуйста, чаем.

Лицо Лизы в этот момент выражало все что угодно, кроме цели визита. И рёвушка видела перед собой озябшую молодую женщину с поджатыми пальцами ног, о чем наставительно изрекла: «Носки пора надевать шерстяные», – и пошла, как предположила Лиза, на кухню.

– Повторюсь, меня зовут Лиза Рябинина, я из Следственного комитета. – Присев у небольшого обеденного стола, она спрятала озябшие руки между коленей.

Рёвушка хлопотала, стоя спиной, плавными движениями она слегка покачивалась, как в танце, распущенные пряди волос тихо шелестели по ткани платья, черного, длиной до пят и словно похоронного. Больше, чем от промокших ног, Лиза поежилась от промозглых сравнений.

– Вас ведь Светлана зовут? Правильно? А вашего сына зовут Антон?

Едва услышав имя мальчика, рёвушка обернулась, темные глаза ее полыхали, а скулы покрылись лихорадочным румянцем:

– Что вам нужно от моего сына?

Не успев похвалить себя за выбранную тактику, Лиза с тоской представила завтрашний насморк, потому что Светлана крепилась только для вида и вот-вот выгонит незваную гостью, а стоять в мокрых носках в подъезде, проветриваясь сквозняком, могут либо приверженцы здорового образа жизни, либо те, кто им противоборствует.

Лиза медлила с ответом, рассеянный ее взгляд скользил по кухне, словно кухонная утварь могла подсказать: как быть дальше. «Мужа нет, доход средний», – пришли на ум первые выводы. Ни микроволновки, ни электрического чайника не нашлось, зато помещение «дышало» чистотой: кафельная плитка, варочная панель, стеклянные вставки в дверцах кухонных шкафов, – всё сверкало.

Припомнив особую нежность маминого голоса, появлявшуюся в минуты, когда Лиза мучилась душевными терзаниями и нуждалась в утешении, она задумала повторить тот мамин успокаивающий, обволакивающий тон:

– Мы с вами не знакомы, но мы встречались, сегодня утром, я приходила к тому же врачу, у которого были вы и ваш сын.

Лиза смотрела, как Светлана, отведя руку за спину, стиснула чашеобразную емкость, наиболее вероятно, сахарницу, и наиболее вероятно, что твердость предмета передалась и самой Светлане, поскольку в то же время на лице отразились все тайные помыслы, мучившие ее, она их пыталась удержать, но они были слишком мрачными.

«Неужто накинется? С сахарницей и на босую меня?» – вихрем пронеслось в голове у Лизы, вслух она продолжала по-прежнему ласково:

– Я лишь хочу помочь. Если вы позволите, то я помогу. Вместе мы его поймаем, он получит по заслугам.

– Ясно. Больница настучала.

– Никто не стучал. На бланке анализов фамилия и адрес. Извините… Но я обещаю, никто о нашем разговоре не узнает. Честное слово. Надеюсь на вашу… – под взглядом Светланы Лиза запнулась. – Если вы согласны, то я готова помочь. Честное слово, мы его… – остаток предложения она проглотила.

Светлана смотрела, длинно, нечитаемо и вдруг начала хохотать – громко, нагло, разнузданно. «Дьявольщина», – подумалось Лизе, хотя она понятия не имела, откуда позаимствовала сравнение.

– Да что ты можешь, лейтенантик? – со злобной насмешкой и похожим выражением лица высказалась Светлана, когда остановила смех. – Ты лично, а? Что ты можешь? Ты же о себе элементарно позаботиться не в состоянии! Ходишь с мокрыми ногами, считай, придатки уже застудила, родить – не родишь, а меня жизни учишь. Чему ты собралась меня учить?

Светлана отвлеклась на свист чайника, погремела недолго посудой, и перед Лизой встала кружка с чаем. Сахарницу Светлана припрятала.

– Вы знаете – кто? – спросила Лиза, отхлебывая кипяток и морщась.

– Понятия не имею, о чем речь, – с вызовом ответила Светлана. Она и стояла подбоче́нившись. – По какому праву ты устроила мне допрос?.. Не знаю, в какой больнице и с кем ты встречалась. Лично я вижу тебя впервые, ты обозналась! Да, обозналась. Даже если мы по случаю оказались в одной и той же больнице, чему я не верю, это все равно ни о чем не говорит. Врачебная тайна, насколько я знаю, до сих пор в силе. Это вы там, в полиции, привыкли вертеть законами в сторону личных удобств, если врачи уподобятся вам, то конец света все-таки наступит.

– Я – не полиция, Следственный комитет – это другое. Мы занимаемся де…

– Правда, что ли? Ну так бы сразу и сказала, – издевательски перебила Светлана. – Да какая разница! Полиция она и… везде, в общем, полиция.

– Вы можете надо мной насмехаться, сути дела это не изменит. За вас говорит боль. Если вам так легче, что ж, пусть так. Но перекладывание ответственности на невиновных – не даст вам ничего. Полицейские, следователи, прокуроры – нет особой разницы, кого вы станете корить, потому что за случившееся ответственность несет лишь один человек, и правоохранительные органы здесь ни при чем. Но и на вас вины нет. Антон попал в беду, в моих силах помочь добиться справедливости. Ваш сын сейчас без опоры, он как будто повис между небом и землей, его надо заземлить, справедливость даст ему эту возможность. Добро должно побеждать зло, иначе смысл жизни потеряется окончательно. Антону надо вспомнить, что означает чувствовать внутри себя надежду, постепенно страх его отпустит, а справедливость ему в этом поможет.

– Справедливость? – особенно громко вскричала Светлана, вероятно, она бы продолжила, искаженное страданием лицо говорило именно об этом, о скрываемой жажде карать, но случилось непредвиденное.

– Мама, ты зачем шумишь? – В кухню вошел мальчик, оставаясь в дверном проеме и так же, как утром, избегая телесного контакта с кем-либо, он смотрел исподлобья, разглядывая сначала мать, а после Лизу. – Вы кто?

– Антон, я из…

– Это из управляющей компании. Батареи еле теплые, проводят осмотр, обходят квартиры и щупают батареи, – вклинила свою версию Светлана, более или менее овладевшая собой. Ее лицо походило на маску, ведь она требовала от себя демонстрации чувств противоположным тем, что испытывала, но и того казалось достаточно, чтобы не напугать мальчика.

– Ты проголодался? Разогреть котлетку? Я пирожное купила, твое любимое – картошку, давай чайку попьешь? Только что закипел. Ты ведь не ел сегодня, надо покушать, сынок…

Светлана лопотала что-то еще, кинулась к холодильнику, выставила контейнер с пирожными и небольшую эмалированную кастрюльку. У холодильника она промешкалась и не видела, что Антон молча развернулся и вышел ни на кого не глядя. В пределах квартиры со стуком хлопнула дверь. Лиза встретилась глазами со Светланой, она так и стояла возле открытого холодильника с батоном в руке. Ее растерянный взгляд перескочил с Лизы на пустующий дверной проем.

Светлану била крупная дрожь. Она швырнула хлеб и оперлась руками на стол, и все равно было заметно, как ее колотило.

Лиза вдохнула поглубже, так глубоко и длинно, аж кольнуло в сердце.

– Мне жаль. Честное слово. Можете не верить, но я понимаю ваши чувства и разделяю их… Искренне сочувствую Антону и вам… Пожалуйста, очень вас прошу, напишите заявление. Если вы сомневаетесь во мне, считаете меня некомпетентной, не доверяете следственным органам, то обратитесь в прокуратуру. В каждом отделении есть анонимный ящик, есть горячая линия, все обращения…

– Уходи, – злобно прошипела Светлана, вложив в голос, должно быть, всю беспомощность, которую испытывала.

– Что, простите? – неуверенно переспросила Лиза. Самым краешком сознания она допускала возможность, но получив доказательства в натуральном виде, столкнувшись лоб в лоб с необъяснимым для самой себя упорством в таком особенном деле, растерялась. И ладно упорство случилось бы во благо…

– Убирайся из моего дома, – повторила Светлана грозно. И вероятно, чтобы доказать твердость намерений, она дотянулась до кружки с недопитым чаем, грубым движением ее отняла и приказала: – Уходи сейчас же. Иначе я действительно обращусь в прокуратуру – с заявлением о вторжении.

Уже в коридоре перед открытой входной дверью и только из-за того, что ощутила нетерпеливый тычок в спину, Лиза обернулась:

– Почему вы упорствуете? Вы же были у врача, повреждения ходили фиксировать не просто так. Надо дать им ход. Все, что нужно от вас, – это заявление. Понимаю, вам страшно, вы растеряны, но священник, который был с вами в больнице, воздать по заслугам не сможет, а я смогу. Не хотите заявлений, то назовите хотя бы имя, одно лишь имя. Попробую сначала неофициально, появится результат, тогда напи́шете… – Светлана молчала, и Лиза несколько приободрилась: – Вы боитесь, вам до чертиков страшно, только умножьте свой страх на сто, на тысячу даже и все равно вашему сыну страшнее. Помогите же ему! А если тот, кто причинил зло вашему сыну, позарится на других детей? Нельзя же быть настолько эгоисткой… Ладно, я поняла, вам не до других детей, но Антон, он ведь ваш сын, вы обязаны его защищать.

– А по-твоему, чем я занимаюсь? – ответила Светлана, не повышая голоса, чтобы не привлечь соседей подъездным эхом, однако же одним только тоном ей удалось выразить кипевшие в ней чувства. – О ком мне думать, если не о сыне? Считаешь, Антон заслужил допросы, ваши косые взгляды? Да что я распинаюсь? Очную ставку он переживет, как по-твоему? А школа? А одноклассники? Все это ему как пережить? Он страдает, а ты предлагаешь добавить еще. Вспоминать, говорить обо всем, перед чужими людьми заново переживать, душу нараспашку перед вашими брезгливыми канцелярскими мордами… Вы работу свою сделаете и исчезнете, а ему дальше жить. Как ему жить потом?.. Будь у тебя дети, ты бы здесь не стояла.

Толкнув Лизу в грудь, Светлана захлопнула дверь.

6. Беды бывают привлекательными

I

Из ванной комнаты гостиничного номера вышла замотанная в полотенце женщина. Вадим как раз застегивал рубашку, его руки на мгновение замерли, не преодолев области живота. Он всегда застегивал пуговицы начиная с самой нижней, никакого