Цивилизация «Талион»

Кристина Французова

Цивилизация «Талион»

Часть первая

Настоящий роман является художественным произведением. Все события, персонажи, идеи являются плодом воображения и не претендуют на объективное отражение действительности либо общепринятых взглядов. Любое совпадение с реальными людьми, живыми или мертвыми, местами или ситуациями случайно и непреднамеренно. Мнения и действия персонажей не отражают мнения автора и не должны восприниматься как руководство к действию.

Книга содержит описания тяжелых жизненных ситуаций, психологического напряжения и философских вопросов, касающихся морали, нравственности, смысла жизни и т.п. Эти элементы предназначены для углубленного понимания повествования и усиления художественной выразительности, однако могут вызвать сильные эмоции и переживания у некоторых читателей. Если подобные темы вызывают у вас неприятные ощущения или дискомфорт, пожалуйста, примите решение относительно чтения этого произведения осознанно.

Любые взгляды и оценки, высказанные в тексте, принадлежат персонажу или авторскому замыслу и не отражают позицию автора.

Все права защищены. Воспроизведение текста целиком или частично возможно только с согласия автора.

В тексте могут эпизодически упоминаться табачные изделия и алкоголь. Курение и злоупотребление алкоголем опасны для здоровья.

1. Молчание во временах и в автомобиле

Есть переживания, для которых не хватает слов.

В. Гюго

Люди так нравственно нетребовательны, что жизнь кажется особенно легкой.

Л. Толстой

Одно из суеверий, к примеру, такое, что исход процесса будто бы можно распознать по лицу обвиняемого, особенно по очертанию губ. Так вот, про вас, когда вы ушли, говорили, что, судя по очертаниям губ, вас непременно приговорят, и очень скоро.

Ф. Кафка

Вот здесь все, что мы неделями или месяцами собирали, чтобы вас можно было повесить. В течение суток вы должны назвать нам свидетелей, которые могли бы все это опровергнуть… По истечении суток, хотя бы от свидетельского показания зависела ваша жизнь, мы уже вашего свидетеля не примем.

В. КороленкоI

«Здравствуйте! Сегодня тридцать первое октября две тысячи двадцать четвертого года, четверг, семь часов утра. В эфире ваша любимая радиостанция „Дублер“ и бессменный ведущий Леонид Чупахин. Прямо сейчас блок новостей. Главная новость последних дней и ближайшего будущего: референдум назначен! До всероссийского голосования обратный отсчет пошел! За небольшой, но напряженный и крайне интересный период нас ожидают самые жаркие дебаты в истории современной России! Общество разделилось почти поровну. Итог непредсказуем! Действительно, оживления, похожего на то, что происходит сейчас, мы не наблюдали давно. Высказаться захотели многие. Мы с вами становимся очевидцами поразительных времен и судьбоносных решений…» – захлебывался голос из радиостанции.

Во дворе небольшого уединенного жилого комплекса, в районе Покровское-Стрешнево, в это обычное утро четверга досматривала ускользающие сны автостоянка, точнее сказать, не само огороженное клумбами стояночное место, а перемежающиеся узкими прямоугольными рядами чахлых, тусклых стебельков – автомобили. Первый замеченный – родстер марки «Мерседес», с мягкой кабриолетной крышей родстер еще странен для столицы. Кажется, что с каждым годом поводов удивлению остается все меньше, а решений прежде недосягаемым гипотезам все больше, но не беда, что бы ни казалось, человек от природы наделен способностью создавать условия, захватывающие и дух и воображение, надо только присмотреться. Рядом с родстером посапывал «Ларгус». В отличие от соседа и его претенциозной крыши, «Ларгус» выглядел более понятным, однако смущал или, вернее, настораживал цвет – синий. Этот синий, он был не просто синим: благородным, степенным, доверительным, этот синий был вызывающ, смел, дерзок, а переходя на шепот: даже провокационен. Любопытство меж тем занимало кое-что другое: синее присутствие внутри территории, огороженной надежным высоким забором с коваными завитушками, и среди множества по-европейски аристократичных, покоряющих не цветом, но манерами иномарок, чьи особые (якобы тайные) наборы «ложка, салфетка, пудра» мгновенно обросли городскими легендами¹. Интересно, какие сны посещали синего, поджимаемого с западной части парковки изнеженными, напудренными «аристократами»? Нашептывали ли соседи партнерские обещания, или горячо убеждали в неповторимом блистании своей «пудры», или с особым изяществом пересказывали собственные видения, которые синему – разумно предположить – напоминали бы скорее галлюцинации, нежели смелые, рисковые фантазии, присущие здоровым сновидениям. А синий вряд ли что-то понимал в галлюцинациях, да и зачем. Из светской «публики» выделялся не только синий. Дальше за ним, уже досмотрев промозглый октябрьский сон, тарахтел «Патриот» – без привитых манер, жеманного лоска, зато с ревом мотора, утренней заспанностью, с ворчливостью, как бы на стариковский манер. Не переставая он чихал и кашлял то ли от городского смога и влажности, то ли от множества простуд, что сыпались из подворотен, задворок и сомнительных мест, о наличии которых напудренные аристократы слыхом не слыхивали, а вот синий, наоборот, кое-что слыхал, но предусмотрительно обходил стороной, старичок же «Патриот» повидал на своем веку многое, о еще большем догадывался, он мог бы заинтересовать рассказом, но времени на болтовню решительно не хватало, разве только дождаться пенсии. Старичок не мог покорить ни родословной, ни цветом базальта, ни суровым нравом, ни руладами бронхита, скорей всего он был ровесником тех лет, когда производство «Патриотов» впервые стало серийным², потому он смиренно тянул свою лямку, а дальше как бог на душу положит.

Видавший виды автомобиль обходил кругом мужчина – по паспортным лета́м он был старше, выглядел, однако, похоже. Впрочем, склонность перенимать черты домашних питомцев, автомобилей и, в свою очередь, наделять их своими уже не нова. Время от времени мужчина останавливался, пинал своего старичка по колесам, иногда задирал манжету рукава куртки и проверял циферблат наручных часов. За последнюю четверть часа манипуляцию с манжетой мужчина повторил не раз и, вероятно, нервничал: минутная стрелка бежала быстрее того, кого он ждал. Особыми внешними приметами мужчина не отличался. Он был среднего роста или немного выше среднего, одетый – как все, или хотя бы большинство – в джинсы и кожаную куртку, волосы его были острижены коротко. Одним словом, наружность этот человек имел довольно ординарную. А если судить по точным движениям, выдвинутому вперед подбородку и цепкому взгляду – возможно военный, возможно спортсмен, а возможно обычный россиянин, успевший на своем веку кое-что повидать. Возраст его составлял тоже некую середину, не молодой и не старый, примерно лет тридцати, может, с маленьким хвостиком, в крайнем случае, тридцати пяти, если углубленные борозды от напряженных ноздрей к уголкам плотно сомкнутого тонкого рта – следствие не излишков распивочных, а жизненных перипетий. Когда все четыре колеса были проверены пинками по два раза, а ожидание затягивалось, мужчина резким поворотом головы обратил взгляд на окна многоквартирного дома, он сосредоточился не на отдельном окне, а как будто осматривал целиком подъездный сектор, с первого этажа до верхнего четвертого. Не обнаружив желаемое, он испустил разочарованный полувыдох-полустон и сел в салон на место водителя. Прежде чем с силой хлопнуть дверью, он внимательно изучил синего, потер под ложечкой и тихо, но с хорошей дикцией проворчал: «Поразительные времена и судьбоносные решения… ну да, ну да, как же».

Времена…

Мужчина повторил за радиоведущим, который, помимо обсуждения или, как водится, осуждения современности, обещал нечто любопытное. Что же он имел в виду? Не имея близкого знакомства с этим господином из радио, ответить односложно едва ли удастся. Однако перед читателем роман, а для романа «времена» – это почти что отдельный персонаж, и рассмотреть этого персонажа, кажется, интересно. Если обратиться к истории, словарю, а в случае особой лени – к воображению, то времена можно припомнить ледниковые, переломные, смутные, доисторические, грядущие или даже благословенные. Всякие случались времена и какие еще-то будут. Или вот времена – «ночь, улица, фонарь, аптека»³ буквально и метафорически, и к соляным, и к февральским, и к зонтично-травянистым применимо, и начинались времена всегда с темноты, и заканчиваются крестом.

Какие же они, настоящие времена? Просвещенные, знающие, наверное? – тогда хоть бы не филькиной грамотой. А что про возвышенность и романтизм? – только бы не по-партнерски. Шепотом: одиозно-финансовые? – почему бы и нет, а финальная сцена «кто виноват и что делать» вызовет аплодисменты узнавания и слезу. А может, нет мудреной загадки? Небо сотрясают канонады и салют, правда перемешивается с ложью, а грохот, свист, завыванье, наравне с бессловесностью – явления в общежитии будничные. Как знать, вдруг страниц через сто времена проявят себя, а пока, в последний день октября, их можно уверенно назвать осенними…

II

Прошло минут десять, как мужчина сел в «Патриот», пассажирское кресло заняла женщина в модном, на несколько размеров больше, шерстяном пальто, полы разошлись, обнажив икры в телесных капроновых чулках и подол темно-синей юбки. Пока женщина усаживалась поудобнее, мужчина отстукивал по рулю нетерпеливую дробь и несколько раз тянул руку, но отчего-то не решился включить магнитолу, которая теперь молчала. Наконец автомобиль выехал со двора и, недолго поплутав, встроился в утренний поток машин.

– Осень… – на мгновение мужчина потревожил установившуюся в салоне тишину.

Одно слово, подхваченное с потрескавшихся губ импульсивным порывом души и брошенное оземь в российской столице, одно-единственное слово уместило в себя колоссальное: обнаженные ветви деревьев, понурые, едва ли не скорбные лица, сероватую мглистую изморозь и почти непреодолимую сонливость.

– Скоро зима… – вторила женщина.

Перебросившись двумя словами, они вроде бы сумели описать и природу вокруг, и личные восприятия, притом касались самых разнообразных вещей и событий, как то: отношение к погоде, самочувствие поутру, воспоминания прошедшей ночи, мысли друг о друге, – но главное, два слова будто заполнили неудобную тишину, хотя бы временно.

Спустя минуту-другую молчания она потянулась к магнитоле, пощелкала кнопками, веселые ноты оживили замкнутое пространство. Резкий сигнал, раздавшийся с левой стороны, вызвал у двух сдержанных людей недоумение, правда, короткое. Необъяснимое отторжение простой беседы сохранялось в салоне «Патриота» и под уличный вопль клаксона, и под музыкальные всхлипы, стонавшие о неразделенной любви. В правдивость всхлипов верилось слабо, из аргументов – четверостишие в неизменном виде повторялось четвертый раз, украшением служил проигрыш единственного аккорда, менявшим разве что тональность. Мужчина стиснул зубы, руками крепче обхватил руль, и, пожалуй, это стало единственной сколько-нибудь заметной реакцией на повторный и уже прощальный гудок от спешащего, беспокойного водителя.

– Смерть свою ищет, – мрачно изрекла женщина и повела плечами, будто озябла.

– Думаешь?.. – спросил он и приглушил звук магнитолы. – Торопится, проспал, наверное… Хотя бы не самокатчик.

Высказав предположение, мужчина включил печку, удостоверился, подул ли теплый воздух, и задал направление потока к пассажирскому сиденью. Мужской взгляд плотоядно скользнул по сомкнутым коленкам. Полы пальто окончательно разъехались, юбка немного задралась, и показались округлые коленочки. «Беленькие, что слоновая кость», – подумал он и с неохотой вернул внимание на дорогу. После коленок молчание стало его особенно тяготить. Минувшую ночь они провели вдвоем и тоже большей частью молчали. В ночные часы это казалось естественным или даже более, казалось, любые слова все испортят, лишат доверия, непринужденности, воздушности, нарушат присущее только этому мгновению подлинное волшебство. Молчание, принесенное на рассветных лучах, было иным. Невесомость отяжелела, эйфория сменилась неловкостью и отворачиванием лиц. «Так же как со вчерашним бокалом вина, поделённого на двоих, – подумалось мужчине еще, – сначала глоток приятной терпкости, поутру невесть откуда взявшееся похмелье». Если бы он произнес вслух, то, наверное, выказал недовольство. Причин похмелью не было, равно как и молчание склеивалось из пустоты и теней. Ночью мир погружается в сумрак, и оттого тень принимается истиной. Но если запастись терпением и выждать бледную дымку новой, едва намеченной, зари, то терпение вознаградится, – свет тени обличает. Искусственно порождаемому чувству вины мужчина стойко противился, а последовавшая беззвучная усмешка, сорвавшаяся с его губ, словно заранее стирала то, что он внутренне отвергал. Лицо его, мелькнувшее угрюмым отражением в боковом зеркале, выглядело помятым, головная боль усиливалась, – все одно к одному, – возможно, действительно похмелье, только вино ли причина? Лобовое стекло покрылось каплями. Разве обещали? От первого порыва спросить вслух мужчина себя удержал, а разговорам предпочел радио и увеличил громкость.

«С минуты на минуту нашу студию посетит один из главных инициаторов воскрешения старого вопроса. Вариантов решения спора усматривается всего два и оба максимально полярны», – авторитетно и со знанием дела вещал диктор по окончании звуковой дорожки. Ему на подмогу пришел второй голос, скорей всего тенор и скорей всего мужской, но какой-то нестандартный, слишком звонкий, почти до неприличия. Звонкий тенорок торопился обозначить свое присутствие: «Развязку предугадать практически невозможно…». Ни с того ни с сего обладатель тенорка судорожно то ли вздохнул, то ли всхлипнул, то ли прихлебнул воздуха и, по-видимому, находясь в горячности предвкушения или, напротив, в пугливой ажитации, продолжил совсем визгливо, но вместе с тем крайне настойчиво, рискуя просочиться через студийный микрофон и материализоваться множеством копий возле каждого радиослушателя, вероятно, для пущей убедительности и всеохватности: «Мнения разделились если не поровну, то очень близко, и мы, наша радиостанция „Дублер“, в самом эпицентре! У нас в студии сегодня ожидается гость. Гость очень значимый. Подключайтесь в 18:00, эфир эксклюзивный, не пропустите! Вам, нашим любимым радиослушателям, мы предоставляем возможность обратиться к гостю с вопросом в прямом эфире. Что, конечно же, важно, ведь усилиями именно этого человека страну охватила самая настоящая лихорадка…».

На слове лихорадка мужчина скривился, убавил звук теперь уже полностью и включил дворники. Дождь летом – это всего лишь мокро, а если ливень, то даже немного забавно – отовсюду появляются надувные доски, плоты, лодки, сверкают купальники; дождь осенью – это другое. Мужчина питал надежду, что сегодняшние осадки не обернутся потопом, смеха ради парализующим гигантский мегаполис, а утешатся редкими каплями, парализующими лишь приятное расположение духа, однако оставляющими пространство для маневров и жизни. Все чаще взгляд останавливался на черных полосках стеклоочистителей. Окна были плотно закрыты, резиновый шелест покрышек и дворников доносился приглушенно. Такое простое обстоятельство, что разглядывал мужчина не ползущую по встречной полосе новую модель иномарки (родственно-таможенными прямыми или серыми зигзагами – в любом случае – импортная «геометрия» показывает чудеса), а обыкновенные, купленные в интернет-магазине за две тысячи рублей расходники да вдобавок не отечественного, а «партнерского» производства, заставило мужчину призадуматься. О причине внезапно возникшего интереса к двум шуршащим резиновым полоскам мужчина догадывался отдаленно, точнее сказать, он потихоньку закипал и делал это до того, как дождался более или менее вразумительного осмысления: неоправданная тишина, неубедительный дождь, напрасные коленочки – полненькие, кругленькие и будто из слоновой кости.

Чтобы чем-то себя занять он не выдумал повода, кроме стаканчика кофе, и скосил глаза направо, но вместо выглядывания ближайшей вывески невольно повернул голову слишком. Ночью было приятно и легко. Странно, куда же делась легкость утром?.. Мечтать о кофе расхотелось, мужчина то и дело отвлекался, замечал за собой, удерживал себя, но поворот головы и отвлечение повторялось. Люди его профессии знали лучше остальных: всякого рода злодеи деловую активность переносят на темное время суток. Но почему несколько часов назад, в самую что ни на есть глухую ночь, вместо ожидаемых злодейств, у него (точнее, у них двоих) все складывалось замечательно, ему даже стоило труда отговорить себя от проявления чрезмерного восторга, не мальчишка все-таки, хотя поделиться и тем самым продлить хотелось очень. Он удержался, а едва забрезжил рассвет, как на тебе – сумеречное прекрасное одномоментно стало паршивым. И почему все складывалось именно так, а не иначе, понять он не мог, и видимо, ускользание понимания, так необходимого мужскому равновесию, выводило его из себя.

– Останови перед светофором! – неожиданно и громко вскричала женщина.

– Куда? Пять кварталов пешком! На каблуках… Дождь ведь…

– Стас, не глупи. Останавливайся! Сейчас же! Ну! – горячилась она.

– Боишься? – громко хохотнул он.

Смешок получился натянутым, даже его собственный слух уловил фальшь, а спутница так и вовсе догадалась о большем, подобные ей всегда угадывали наперед. Последнее предположение Стаса разозлило; тело его сразу напряглось, выработанная годами привычка находиться настороже, сработала сама собой, механически.

– А ты будто нет… Сам-то не лучше!

– Не злись. Лады? Я же без упрека. Так просто… И не с руки мне жаловаться, лично я довольный… А муж скоро возвращается?

Впервые за время поездки она повернулась всей верхней частью тела, чтобы посмотреть ему в лицо, а он вместо развития кривого, косого, но завязавшегося обмена фразами, – до полноценной беседы, конечно, далеко, но любое начало, даже такое недружелюбное, требует хоть каплю решимости, и если уж с мертвой точки сдвинулось и капля приложена так или иначе, то подхвати, исправь, продли, сам же истосковался за молчаливое, ненастное утро, – но нет – он занялся другим. Он вспомнил о потоке машин и принялся рассматривать участников дорожного движения особенно внимательно. Впрочем, роли менялись быстро.

– Не твое собачье дело, Орда́лин, – прошипела женщина грубость и отвернулась.

Ему вдруг подумалось: что бы он ни сказал – обернется против. Он не вспоминал никакого мужа, сорвалось с языка, как обычно срываются глупости (что-нибудь остроумное никогда ниоткуда не срывается, по крайней мере, у него). Слово, конечно, не воробей, но и не приговор. Едва она отвернулась, как он заметил:

– Любаша, ты по утрам настоящий огонь. – Он искоса посмотрел на нее, на рассыпанные по плечам рыжеватые локоны ее и повторил: – Настоящий огонь.

Оставив на руле одну руку, другую он пристроил на ее сведенных коленках. В салоне потеплело, Любаша была в форменной юбке, так что на полненькие кругленькие коленочки, вылепленные будто из слоновой кости, обтянутые шелковым капроном, а по самым свежим воспоминаниям под капроном кожа была более нежной и гладкой, и вот на прелестные коленочки лишний раз полюбоваться ему уж очень хотелось. Урезонивающий шлепок от нее получился тяжелым, в ответ на который он опять хохотнул и, вернув руку на руль, изобразил смирение:

– Я лишь пытался тебя развеселить… И ночью старался, и вообще. Хочешь, встретимся в обед, помогу чем смогу.

– Прекрати, Стас, – оборвала она его глумливые смешки.

Он предпочел бы обойти сарказм, но сам чувствовал, что не получалось, наверное, недостаточно «старался». А затем – ему показалось совершенно беспричинно – она вскрикнула, с каким-то даже отчаянием схватилась за ручку двери и принялась ее дергать.

– Что ты делаешь?! – кричал уже он. – Покалечишься, ненормальная!

Взгляд его метался между левым и правым боковыми зеркалами автомобиля, и лишь изредка останавливался на центральном. В поисках безопасной остановки скорость Стас потихоньку сбавлял. Можно, конечно, было и здесь, точно как ехал, так и тормознуть, причем в той же полосе, а в случае скандала отгородиться удостоверением, но подобное поведение обычно Стасу претило, во всяком случае именно теперь «пожара» не предвиделось, так, женские бзики искрили, поэтому он выбрал остаться в рамках вежливости (он именно думал о себе, как о человеке достаточно вежливом) и снизил скорость.

– Я просила тебя остановить! – ругала его Любаша. Она даже потрясла в воздухе кулаком. – Останавливайся немедленно, или я выхожу! Я сказала – сейчас же, Ордалин!

– Но где? Дашь припарковаться по-людски или выскочишь на ходу?

– Ордалин, ты эгоист… – отчеканив по слогам, она вдогонку буркнула что-то невнятное, скрестила руки под грудью и тяжелым взглядом уставилась вперед, как бы в одну точку.

Раздалась телефонная трель; одновременно со звонком Стас почувствовал вибрацию во внутреннем кармане куртки.

– Да! Ордалин! – грозно рявкнул он в трубку, едва поднес ее к уху. – Адрес? Диктуй, я запомню. Принял, еду.

Только он завершил звонок и убрал телефон на прежнее место, раздалась новая трель, мелодичнее первой. За телефоном Любаше пришлось бы неудобно перегнуться через спинку своего кресла, потому что телефон трезвонил из сумки, а она лежала на заднем сиденье. Через диагональный просвет Стасу взять было сподручней, что он и выполнил, едва лишь понял затруднение. На звонок Любаша ответила сдержанней. По содержательности ее разговор копировал предыдущий: коротко, отрывисто, с обязательной вставкой слов адрес и еду.

– Остановки отменяются? – без малейшего ехидства спросил Стас и сосредоточился на дороге.

2. Молчание в больнице

I

Скамейка для ожидания была новой. Пожалуй, она оставалась единственным предметом без острых граней в геометрическом помещении, – куда ни посмотри, взгляд всюду напарывался на углы, прямоугольники, квадраты. Металлическая рама скамейки была выкрашена белой краской и поблескивала под высоким квадратом, испускавшим мертвенно-бледный свет и несколько выпиравшим из длинного, почти бесконечного прямоугольника потолка. Светящихся квадратов было много, они складывались в продольную линию и ломали потолочный прямоугольник по всей его бесконечной длине пополам. Спинка и сиденье скамьи, не имея острых граней, казались практически круглыми, но они всего лишь плавно изгибались, перетекая друг в друга. Сиденье обтягивала кожа синего цвета, при взгляде на который против воли возникало чувство отторжения. Странный цвет был до безобразия неестественным (если можно так выразить отношение применительно к цвету). Темно-голубое осеннее небо, васильковых, незабудковых оттенков цветы, королевский синий, предпочитаемый в одежде женщинами, глубокий темно-синий, выбираемый мужчинами, минеральное великолепие лазурита, сапфира и некоторых турмалинов – все эти цвета более или менее понятны и оттого кажутся привычными. Но оттенок сиденья и спинки скамьи по определению именования одновременно был прост диковатым своим происхождением или того более – предназначением: не выбелен, не затемнен, не смешан с другим тоном, а еще этот оттенок был имплици́тен (скрытен), его можно было расценить за провокацию, вероятно, в известном роде это она и была, если бы не подотчетная неприязнь, которая сводила на нет провокационную дерзость. От этого синего веяло холодом; полыхающие поленья в камине, теплое одеяло с горячим чаем, знойный летний денек, объятия милого сердцу друга – ничто не укроет и не спасет. За подобным синим должна прятаться пустота, невозможно представить, чем наполнится этот синий… если только – смертью? При встрече с непонятным и чуждым мозг тотчас запускает цепь команд, порождая любопытство, желание разведать и обогатиться новым знанием, встреча же с таким синим вызывала у смотрящего зябкую дрожь в плечах и непреодолимую тягу отвернуться. Словно если продолжишь смотреть, то рано или поздно превратишься в нечто похожее: пустое и безжизненное. И тогда испуганный взгляд начнет скакать по помещению, чтобы избавиться от навязанного узнавания – так ли выглядят последние минуты, – чтобы в окружении, пусть даже острогранном, выхватить образ упорядоченного, привычного, безопасного быть может, чтобы в конце концов уцепиться за что-то и замереть в блаженной неизвестности…

По образу и подобию потолка длинная стена являла из себя похожий прямоугольник, растянутый вширь и такой же бесконечный. Начиналась стена где-то далеко влево и продолжалась далеко вправо и была выкрашена в монотонный светло-серый. Приблизительно на равном расстоянии друг от друга, исполняя определенный ритм, в бесконечный прямоугольник серой стены кто-то вставил белые прямоугольники поменьше, узкие и вытянутые по росту. Самым высоким из них оказался центральный, вдавленный в стену точно напротив синей скамейки, а влево и вправо следующие белые прямоугольники равнозначно уменьшались, наподобие шеренги детишек на уроке физкультуры. Иногда ростовые прямоугольники начинали оживать, – они перестраивались, меняли свое положение, образуя прямой угол к серой стене, иногда прилеплялись к ней своей внешней плоской стороной, обнаруживая внутреннюю – абсолютно идентичную, при этом рядом образовывался еще один прямоугольник такого же размера, но уже не белый, а темный и уходящий вглубь. Так прямоугольник превращался в параллелепипед. Сердце тогда сжималось сильнее, пока без боли, но почему-то в неминуемом ожидании ее. Это происходило, наверное, еще потому, что из чрева темного параллелепипеда раздавались голоса, а внутри его границ двигались тени. Тени различались: широкие и узкие, высокие и низкие, плотные и печально мерцавшие; неизменным оставалось одно: топот их суетливых передвижений, скрипы бубнивших голосов, как бы нарочно заглушаемые жалобные всхлипы и даже стоны – слышать эти звуки было невыносимо. Появлялось инстинктивное стремление закрыть темный параллелепипед белым прямоугольником, и тогда можно было продолжать уверять себя в надежности конструкции и нерушимом порядке вещей.