Двадцать два несчастья. Книга 11

В исследованиях регулярное посещение той же сауны связывают с лучшей сосудистой функцией и меньшей сердечно-сосудистой смертностью. Финны лет десять назад прогнали выборку на двух с лишним тысячах мужчин — те, кто в сауну ходит часто, умирают от сердечных причин реже. Только связь — это еще не причина. Может, дело в самом тепле, а может, в том, что любители бани в целом следят за собой. Кто знает.

Но что я знал точно, что баня хороша не подвигом или соревнованием «кто дольше просидит», а умеренностью и регулярностью. Тем более, если сердце уже пошаливает, лучше выйти раньше и остаться живым, чем красиво всех пересидеть и упасть от инфаркта.

— Может, вы глотнете нашей травяной настойки? Тоже алтайской, — предложил еще один банщик.

Я осмотрелся: чуть поодаль стоял длинный стол, на котором ожидали ряды стаканов с чаем. Тут был и горячий травяной взвар, и холодный. Мужики подходили, в два-три глотка выпивали и опять возвращались в парилку. Я поступил так же: взял холодный настой и выпил. Травяная взвесь лихо ухнула по разгоряченному пищеводу, и блаженство второй волной накрыло меня. Боже, после горячего распаренного воздуха как приятно глотнуть холодной травяной настойки, от которой аж зубы сводит, а во рту остается привкус меда и мяты.

Вернулся в парилку, а там на второй заход банщик посоветовал сесть повыше, как я привык. Я послушался, но все равно предпочел не самые горячие места. И опять банщик начал нагнетать пар, доводя температуру почти до невыносимой.

Затем наступила очередь париться, и я предпочел вариант по-пушкински, то есть контрастное пропаривание дубовыми вениками на подстилке из пихтовых лап с последующим растиранием пихтой и льдом. По моему карману дорого было — жуть, но до конца поездки, по моим прикидкам, денег должно хватить, а если нет… Что ж, пойду сдаваться Алисе Олеговне и просить аванс.

Передо мной был еще какой-то мужичок, которого как раз положили на распаренные пихтовые лапы, и два дюжих банщика принялись свирепо хлестать клиента в четыре руки. Мужик млел, и даже сил сопротивляться и демонстрировать хоть какие-то эмоции у него больше не было. При этом все мы дышали этим насыщенным и вязким хвойным паром с превеликим удовольствием.

Я тем временем не выдержал и опять выскочил на несколько секунд окунуться в ледяную купель, после чего наступил мой черед. Меня положили на пихтовые лапы, причем они не кололись, были мягкими и душистыми. И мое уже растекшееся до состояния теста тело принялись рьяно хлестать, лупить, истязать дубовыми вениками. Били в четыре руки, то есть в четыре веника. Каждое прикосновение, каждый хлесткий взмах горячих дубовых прутьев отзывались в моем теле невыносимо-сладостной, изнывающе-тягучей болью. От которой хотелось то ли плакать, то ли смеяться. Столь невыносимо-приятным оказался восторг.

Это было действительно здорово! Банщики прошлись практически по каждой мышце, по каждой косточке, от пяток и аж до самой шеи. Избив так, что, кажется, живого места не осталось, меня протерли снегом, от которого кожа мгновенно покрылась пупырышками, а затем сразу же отхлестали раскаленными дубовыми вениками еще раз. Я задыхался от счастья, чувствуя, как вся усталость и несчастья куда-то уходят вместе с обильным потом.

— На выход! — велел банщик, и я послушно поплелся наружу. Сил на сопротивление и на любые желания больше не было.

Там меня подхватили могучие руки, снова уложили на какой-то стол и принялись то заливать ледяной водой, настоянной на грейпфрутах и можжевеловых ветках, то снова хлестать, но уже не сильно, а еле-еле, в качестве легкого массажа. Я немного полежал, отдышался, и когда в голове стало ясно — тело словно возродилось. Меня опять затащили в парилку и еще раз от души люто попотчевали теперь уже пихтовыми вениками, а напоследок окатили ледяной водой.

И я родился заново.

Полумертвый после такой приятнейшей и восхитительнейшей экзекуции я вышел в зал немного передохнуть и устало плюхнулся за свой столик. Ко мне тут же подбежал официант и спросил, чего желаю.

На столе лежало меню, и я сразу же возжелал вкуснейшего бруснично-клюквенного морса, который делают только в Сандунах. Всегда любил здесь две вещи: морс и квас. Квас тоже был такой ядреный, настоявшийся, но я решил начать с морса. Заказал самый большой стакан и, пока ждал официанта, крепко задумался. Как сейчас все правильно сделать? После банного жара с таким свирепым парением все проблемы стали настолько ничтожными и отошли на задний план, что я больше не изнемогал под их гнетом.

— Здравствуйте, — раздалось надо мной, и я тут же вынырнул из задумчивости. — Не занято?

Я посмотрел наверх, и у меня чуть челюсть не отпала: прямо передо мной стоял Павел Валентинович Чемоданников, мой закадычный друг из той, прошлой жизни. Пашка работал завгаром, его жена, Симочка, была лучшей подругой моей Беллы, а мы с ним каждое воскресенье ходили сюда, в Сандуны. Не знаю, как посчитать: то ли это действительно, как говорил Петров-Чхве, колесо сансары и карма, то ли еще что-то, но то, что он пришел именно во вторник, да еще в то же время, что и я, и подсел именно за этот столик, иначе как огромным сюрпризом от Вселенной назвать было нельзя. Здесь, правда, следует отметить, что практически все столики с диванчиками были заняты, и только мой, самый последний в углу, оставался свободным.

— Садитесь, садитесь, — сказал я, пытаясь сдержать рвущуюся наружу радость. — И здравствуйте!

Я был настолько счастлив видеть своего старого друга, что, видимо, глупая улыбка таки наползла на мое лицо.

Чемоданников Павел Валентинович, 65 лет

Прозвища: Пашка, Чемодан, Завгар.

8-й уровень социальной значимости.

Отношение к носителю: Равнодушие.

Чемоданников с подозрением глянул на меня, но никак не прокомментировал.

— Хорошая сегодня парилка, — буднично заметил он, лишь бы поддержать разговор.

— Да, — согласился я. — А вы, наверное, не попали на первый алтайский пар? Что-то я вас не видел в парилке.

— Да вот только пришел и успел только разочек туда зайти, да и то ненадолго. Сердечко иногда пошаливает: то будто пропустит удар, то двинет лишний раз, как кулаком изнутри. Стараюсь не геройствовать — посижу пониже, окунусь, еще разок зайду. А не ходить — никак, потому что не могу отказать себе в этом удовольствии, — пояснил он и замолчал, так как в это время подошел официант, который принес мне стакан клюквенного морса, а ему — ядреного кваса.

— Ваше здоровье, — сказал Пашка, улыбнувшись, отсалютовал мне стаканом кваса и надолго припал к нему.

Я ответил тем же и начал пить морс. Вкуснейший из всех, что я когда-либо пробовал. Он особенно хорошо шел после парилки. Острая, густая кислинка, в которой так сейчас нуждался мой измученный банными процедурами организм, мгновенно потушила пожар, который еще немножко тлел внутри меня. И я, отдуваясь, с облегчением откинулся на спинку диванчика.

Вот теперь воистину хорошо.

Но вот слова Пашки про «сердечко пошаливает» меня напрягли, благо мне теперь Система заменяет результаты анализов.

Диагностика завершена.

Основные показатели: температура 37,1 °C, ЧСС 98 (нерегулярный), АД 145/92, ЧДД 18.

Обнаружены аномалии:

— частая мономорфная желудочковая экстрасистолия, эпизодами бигеминия, одиночные парные;

— артериальная гипертензия II ст., нелеченая;

— гиперхолестеринемия;

— хронический простатит, латентное обострение.

Читая, я хмурился все больше. Случай с Пашкой был самый что ни на есть классический — мужику за шестьдесят, всю жизнь он на работе и за рулем, давление никто никогда не мерил, кардиограмму делал в последний раз, скорее всего, в прошлом веке. А ведь бигеминия — это когда нарушается сердечный ритм и каждый второй удар является преждевременным — у Пашки дошла до того уровня, когда он начал ее чувствовать.

Такое важно не пускать на самотек, потому что это нынче успешно лечится. И даже если понадобится операция, та же катетерная абляция, то это малоинвазивная процедура, когда через сосуд, обычно в паху, в сердце проводят тонкий катетер. Врач находит участок, откуда идут неправильные электрические импульсы, и точечно «выключает» его. Обычно радиочастотным нагревом или заморозкой.

Ну и простатит, но тут просто нужно к урологу, тот выявит причину воспаления и назначит лечение.

Нужно как-то донести это до Пашки, но как? Я для него никто, просто толстый голый мужик, которого он встретил в бане. С чего ему мне верить?

Тем временем Пашка сидел и рассматривал то зал, то окружающих людей, то потолок. Видно было, что ему ужасно скучно, а найти тему для разговора он не может. У меня тоже не получалось: о чем можно разговаривать с якобы незнакомым человеком? Пашка же не знал, что я — это я.

Но это решаемо.

Я якобы удивленно посмотрел на него и спросил:

— Скажите, пожалуйста, вы, случайно, не Чемоданников?

— Чемоданников, — еще более удивленно сказал Пашка.

— Павел Валентинович?

— Ну да, а вы откуда меня знаете?

— Да вот присмотрелся и понял, что знаю вас. Представляете, я ученик Епиходова, Сергея Николаевича. Меня, кстати, тоже зовут Епиходов Сергей Николаевич, его полный тезка. Сейчас работаю с его дочерью Марусей в его научной школе в НИИ нейрохирургии. Мы очень много с ним общались, и он мне когда-то даже показывал семейные фотографии. Я запомнил ваше лицо, память у меня почти идеальная. Сергей Николаевич рассказывал, что вы Чемоданников, что у вас золотые руки, а жена у вас Симочка.

— Вот это да! — Челюсть у Чемоданникова буквально отпала. Он несколько мгновений изумленно пялился на меня, а затем опять жадно припал к стакану. — А что он еще говорил? И как это? Почему я тебя не знаю? — Он сразу перешел на ты. В этом был весь Пашка, который проработал всю жизнь завгаром и никогда не церемонился.

— Да мы часто общались, когда он в Казань приезжал, — сказал я. — Я-то из Казани, тоже работаю нейрохирургом. А сейчас поступил в аспирантуру к профессору Терновскому.

— К Борьке? — удивленно сказал Пашка. — Ну, это вообще такое, даже кому скажи — не поверят. Расскажу вечером Симочке — она обалдеет.

Я улыбнулся:

— Да, жизнь такая непредсказуемая штука…

— Эх, был у меня такой дружаня хороший, Серега. Знаешь, мы с ним сколько в баню ходили! — сказал Пашка, ударившись в воспоминания. — И к нему на дачу в баню ездили, и к моему свояку. Он в деревне живет, у него хорошая баня по-черному. Но больше всего мы с ним любили ходить сюда, в Сандуны, только по воскресеньям. А сейчас в воскресенье я не могу: к нам гости должны приехать, вот Сима и отпустила меня во вторник. Ну, так получилось…

Он вздохнул и удрученно покачал головой:

— Короче, скажу так: очень жаль, что мой дружбан Серега так рано умер. Не должен был он умирать. Здоровый лоб, всегда занимался своим здоровьем, работал, жил на полную катушку — и тут на тебе! Какая-то хреновина в голове. Он согласился на эту долбаную операцию и уже из нее не вышел. А я считаю, не надо было ему ложиться под нож, — резко сказал Пашка и так сердито хлопнул стаканом по столу, что удар прозвучал глухо и часть кваса расплескалась.

Я кивнул, будучи абсолютно солидарен со старым другом. Мне теперь тоже казалось, что0 если бы я тогда не согласился на операцию, до сих пор жил бы спокойно.

Хотя, с другой стороны, а почему я должен об этом жалеть? Ведь я попал в молодое тело и могу начать жизнь заново. Да еще у меня теперь есть волшебная Система. Ну остался бы я в прошлой жизни, сколько активных лет мне оставалось? Может, год, может, десять, но не больше. А так впереди еще как минимум лет сорок, а то и больше, нормальной, полноценной и, я надеюсь, счастливой жизни.

— И странно умер Серега, — сказал Пашка, выведя меня из задумчивости. Обнаружив во мне соратника своего друга, он начал изливать накипевшее. — Я же его тогда уговаривал. А все началось с того, что он женился на этой сучке. Вот не надо было! Эта дрянь такая… Эх! У него ведь до Ирины была хорошая баба, Белла, прямо шик, а не баба. Золото! Ну так найди ты другую похожую. Там у него лаборантки были такие, что ух, — одна такая жопастенькая м-м-м… А зачем ему сдалась эта молодая вертихвостка? Ну вот и результат. Где теперь Сергуня? Нету его. Зато эта тварь теперь как королева в его квартире, все ей досталось, и на все его счета она лапу наложила. Надюха говорила, детям его вообще ничего не перепало. Представляешь, вообще ничего. Как он мог ни завещания не написать, ничего… — все ворчал и ворчал Пашка.

Я слушал его, и на сердце становилось все тяжелей и тяжелей. Вся та легкость, которую принесло первое банное парение, начала уходить, и я понимал, что да, накосячил в прошлой жизни по-крупному. Но ничего, я еще все изменю.

— И ты знаешь, — сказал вдруг Пашка, — когда началось расследование, приходили от адвоката мужики, я им все рассказал. А недавно мне сама Ирина вдруг позвонила и просила срочно встретиться, а я не стал. Не хочу. На хрен она мне нужна. Мерзкая баба, от нее можно ожидать всего…

Мы еще немного поговорили, дважды сходили вместе в парилку. Я все хотел расспросить его про обстоятельства смерти академика, но наобум брякать было неудобно.

В парилке Пашка действительно садился пониже, сидел недолго и выходил раньше других — без геройства, как и говорил.

Я наблюдал за его состоянием на всякий случай. Пульс у него возвращался к норме дольше, чем у мужиков рядом такого же возраста, и при контрастной купели проскакивали те самые перебои сердечного ритма.

Когда время вышло, я начал прощаться. И в последний момент, уже у выхода, решил, что добился достаточного доверия и можно сказать то, что хотел.

Остановившись, я обернулся:

— Павел Валентинович, послушайте. Я вам одну вещь скажу, вы только не отмахивайтесь, потому что это серьезно.

— Слушаю, — кивнул он.

— Сходите к кардиологу. Не к терапевту в поликлинику, а к нормальному. Объясните, что чувствуете, как «сердце шалит». Попросите ЭКГ, эхо и, главное, холтер на сутки. И биохимию пусть проверят вам: холестерин и глюкозу. Если в роду у мужиков были ранние инфаркты — обязательно скажите врачу. В баню ходите на здоровье, только без подвигов. На верхний полок не лезьте, между заходами отдыхайте подольше. И с кваса и пива переходите на травяной чаек, ту же ромашку или пустырник. Успокаивают. А кофе, если пьете, пока уберите, до приема у кардиолога.

— Да чего я туда попрусь? — отмахнулся Пашка. — Симочка тоже каждый день песни поет, мол, сходи да сходи. А зачем? Я свой организм лучше любого доктора знаю.

— Это и страшно, — сказал я. — Когда человек начинает чувствовать свое сердце регулярно, это уже сигнал. Такое часто заканчивается резко, без предупреждения, Павел Валентинович. Поэтому сделайте, что я вам сказал, прошу. Не бойтесь, ничего смертельного у вас не найдут, но пропишут то, что продлит вам жизнь на десятилетия.

Чемоданников внимательно посмотрел на меня и кивнул:

— Ладно. Сделаю, Сережа.

Мы обменялись контактами и договорились, что в следующий раз, когда соберемся попариться, помянем академика Епиходова.

А я развернулся и пошел в раздевалку, к своему шкафчику. И уже за несколько шагов до него услышал, как разрывается мой телефон. Но добежать не успел: пока дошел, пока открыл, звонок прекратился.

Я взглянул на экран и изумленно хмыкнул — четырнадцать пропущенных от Ирины.

Интересно, что от меня понадобилось бывшей жене?

Глава 6

Перезвонить Ирине я не успел, хотя, положа руку на сердце, не очень-то и хотелось: после бани настроение все равно было расслабленно-умиротворенное, и портить его общением со склочной бабой совершенно не тянуло. Господи, как же я мог когда-то на ней жениться? Где были мои глаза?

Я неторопливо одевался, обдумывая, как же быть в этой ситуации, когда мне снова позвонили. Мельком взглянул на экран… и бровь поползла вверх: звонила Сашуля. Мы же с ней буквально перед баней разговаривали, что опять случилось?

— Я вас внимательно слушаю, Александра Ивановна, — сказал я, ответив на вызов. — Что случилось?

— Ну… — замялась она. — Я же обещала вам перезвонить, после того как съезжу домой, заберу вещи и поговорю с Чепайкиным.

— О-о, даже так. Рассказывайте.

— Ох… Столько у нас всего произошло, что даже не знаю, с чего начать, — призналась Александра Ивановна.

— Тогда начните с самого важного.

— Ага, самое важное… Самое важное то, что один из мужиков очнулся…

— Подождите, каких мужиков? — не сразу сообразил я. И тут вспомнил: тех, что наглотались Vasorelaxin-X. — Смирнов, что ли?

— Нет, там же еще двое было. Собутыльник его пришел в себя, Колян его зовут, вот он и очнулся.

— И как он?

— Да как-то странно себя ведет: никого не узнает, только сидит и смотрит в одну точку.

— С ним все нормально? — Я сдерживал волнение и привычно начал перечислять. — Вы пытались с ним разговаривать? Какая температура? Давление?

— Да-да, Сергей Николаевич, конечно же, я все проверила. Так вот, там все абсолютно нормально. Представляете, все показатели в норме. Я даже кровь у него на сахар на всякий случай взяла, посмотрела — тоже в норме. Но он уже несколько часов просто сидит и ничего не говорит.

— То есть он помешался? Препарат свел его с ума? — Я не на шутку встревожился.

— Я не могу этого сказать, потому что он ничего не отвечает, никак не реагирует, просто сидит и пялится в одну точку.

— А вы ему давали попить, поесть?

— Нет, пока ничего не давали. Решила понаблюдать. Дождусь Самарцева, и тогда уже вместе подумаем, что делать дальше.

— А где они сейчас, мужики эти? — спросил я.

— Да мы их завезли в санаторий, у нас там уже есть отремонтированные комнаты. Поставили в одну из них старый обогреватель, стало более-менее тепло. Накидали на пол матрасов, и они все там сидят.

— Слушайте, так они там не загадят нам ничего?

— Да вроде нет, мы же по очереди за ними наблюдаем. И Тайра Терентьевна рядом — а она такая, что, если надо, их всех троих построит. Потому что, понятно, оставлять их в том доме было нельзя.

— Ну, это да, — согласился я.

«Пора возвращаться, самому смотреть», — подумал я, но вслух спросил совершенно о другом:

— А еще какие у вас новости? Удалось нормально забрать вещи из дома, Александра Ивановна? Проблемы какие-то были?

— Да вы представляете, Сереженька… то есть Сергей Кузьмич… Ачиков… Он, конечно, начал возмущаться…

— В каком смысле «начал возмущаться»? — не понял я.

— Ну, что я перешла к вам на работу, еще что в той операции с Сотниковым участвовала. Ачиков сказал, что уже инициировал проверку из Минздрава, так что через два дня к нам приедут. Но я, честно говоря, очень сомневаюсь, что они прям перед Новым годом сюда сорвутся. Если, конечно, Сережа не попросит своих знакомых ускорить дело. Я так примерно думаю, что все это начнется уже после рождественских праздников. Хотя кто их знает. А еще он угрожал, ну, в смысле, пытался меня толкнуть, но Прохор Евграфович его тоже пихнул и, в общем, вот… — Она запнулась и замолчала.

— Они что, подрались? — изумленно спросил я.

— Ну, я бы так не сказала, что прям подрались. Но Прохор Евграфович его так толкнул, что Сережа повалился на диван и больше уже не вставал, помешать мне не пытался.

— Понятно, — озадаченно сказал я.

— Я просто забрала свои вещи, а еще мы с Прохором Евграфовичем вынесли мой телевизор. Сергею Кузьмичу это очень не понравилось, но у нас же во флигеле телевизора нет. А так бы хоть на кухне поставили — мы, пока едим, могли бы смотреть. Мы же с Ниной Илларионовной, как оказалось, смотрим один турецкий сериал «Пламя любви и ветер мести», очень толковый. Кстати, и Элен тоже его смотрит. А сейчас не получается смотреть, уже двадцать четыре серии пропустили, это же ужас.

— Ну да, — согласился я. — Не досмотреть сериал — это, конечно, ужас.

— Ох, не говорите. Тем более там вторая сестра тоже исчезла…

— Так что там Чепайкин? — перевел я мысли Сашули в более конструктивное русло. — В смысле, почему он тетю Нину бросил?

— Ах да, с Чепайкиным я тоже поговорила.

— И что?

— А ничего. Он конкретно ничего не говорит. Когда я начала его расспрашивать, вызверился и сказал, что это не мое дело, точнее, даже не так: не мое собачье дело. Ну, вы же знаете Чепайкина, какой он.

— Понятно, что ничего не понятно, — пробормотал я.

— А Наиль уехал в Йошкар-Олу, так что я тоже ничего сказать не могу. Ева сейчас в Казани. Ну а Элен вот вернулась и продолжает заниматься по вашей программе плюс мои процедуры. Говорит, что давно себя так хорошо не чувствовала. Вы бы видели, какой забор она там воздвигла! — Сашуля хохотнула. — Из снега! Прохор Евграфович хотел было помочь, но она не пустила. Сама все.

— Понятно. То есть у вас, в общем, все нормально. На всякий случай присмотрите за теми мужиками внимательнее. Записывайте все показатели в журнал, я приеду — проанализирую. И, если этот Колян пришел в себя, его, наверное, надо покормить…

— Ну да, покормим. Я потом вам отчитаюсь, — сказала Сашуля, и мы распрощались.

Да, дела. И вроде бы нужно поскорее к ним, пока без меня там еще что-то не случилось, но права была Алена Петровна, у меня и в Москве есть важные дела. К примеру…

Черт, завтра же обещал вечером пойти в гости вместе с Борькой и Марусей! А нормального костюма у меня и нет. И денег тоже нет.

Недолго думая, я позвонил Алисе Олеговне.

— Алло, — откликнулась она недовольно.

— Алиса, привет! — сказал я. — Извини, что поздно, но…

— Да, поздно, Сергей, — холодно произнесла она. — Я уже собиралась отдыхать, у меня, между прочим, ванна с коллагеном остывает, и не хочу ничего неприятного слышать на ночь глядя. Что опять случилось?

— Алиса, можешь скинуть мне тысяч триста-четыреста на карту? В счет тех дивидендов, которые обещала начислить в январе.

— Что, прижало? — едко спросила она.

— Прижало, — не стал отрицать я. — Дорогой город, Москва.

— Так ты там, что ли? — Голос ее потеплел, я прямо увидел, как она улыбается. — Хорошо, сейчас пришлю. Крутишь мной, как хочешь, Сережа!

— Спасибо!

— Пожалуйста, — буркнула она и отключилась.

Минуты через три, когда я заканчивал одеваться, пришло банковское уведомление о пополнении карты на полмиллиона рублей от Юмашевой А. О.

Вот и славно. Как там оно дальше будет — посмотрим, но сейчас деньги есть и в кредиты лезть не придется.

Рассчитавшись за Сандуны, я собрался было домой к Алене Петровне, на Таганку, когда мне снова позвонили.

И на этот раз Ирина. Как бы мне ни хотелось сбросить звонок, поговорить было нужно. Выясню, чего она добивается, уж больно назойливо пробивается, а заодно попробую сам сблизиться. Пора уже начать копать самому, а не надеяться только на Караянниса.

— Слушаю вас, Ирина Павловна, — сказал я, отвечая на вызов, но демонстративно выбрав формальный стиль разговора.

— Сережа, ты почему не отвечаешь? — весело спросила она. — Ты же в Москве?

Видимо, от того, что она наконец дозвонилась, голос у нее звучал куда приветливее, чем мог бы после четырнадцати пропущенных. В той жизни она бы уже верещала в трубку.

— Да, Ирина Павловна, в Москве, — не стал отрицать я.

— Я уж думала, ты совсем пропал в этих своих Норках!

— Да в бане я был. В парилку с телефоном не ходят, так что вы уж извините.

— Мог бы и сам перезвонить! — предъявила она. — А где парился?

— В Сандунах.

— В Сандунах… — задумчиво повторила она. — Ну ладно, ты молодец, мой покойный муж тоже там частенько бывал. Медом вам, что ли, там намазано, Епиходов? Ладно, слушай, у меня к тебе разговор. Нетелефонный.

— По поводу? Случилось что?

— Ничего пока не случилось, в том-то и дело, — ответила Ирина. — Но давай поужинаем. Сегодня же! А то знаю я тебя, завтра опять свалишь в свои Горки.

Подумав недолго, я ответил:

— Да, давайте встретимся, Ирина Павловна, раз такое дело. А то и правда, вдруг придется резко срываться в Морки, а я голодный.

— Ха-ха, очень смешно, — моментально надулась она и спросила капризным голосом: — А что, если бы не дело, не стал бы встречаться? А я думала, что нравлюсь тебе.

Черт, чуть не слил всю легенду. Так, надо срочно исправляться, ведь причин ехать много.

— Нравитесь так, что… — начал я говорить и запнулся, пытаясь понять, как она мне «нравится», и не соврать, — теряю дар речи от одной мысли о вас, Ирина Павловна. Вот не поверите, взял бы вас, да как… — «Придушил», — подумал я, — расцеловал!

Она заливисто рассмеялась, после чего вкрадчиво спросила:

— «Эрвин» на Патриках знаешь?

— По карте посмотрю.

— Подъезжай туда через часик, я скоро там буду.

Так… Зная запросы Ирины, я предположил, что этот вечер в «Эрвине» обойдется мне тысяч в двадцать, не меньше. А я сейчас меньше всего желал потакать капризам твари, приложившей руку к моей смерти и оставившей моих детей ни с чем. Ладно, будем импровизировать. Заодно проверим, насколько ей важна встреча.