Двадцать два несчастья. Книга 11

— Николай Борисович? — уточнил я. — Самарцев?

— Ну вот этот, да. Он тоже посмотрел, сказал, что ничего страшного.

— А он откуда узнал? — удивился я.

— Так ему Александра Ивановна сама позвонила. Он, кстати, сейчас к нам уже два раза в санаторий приходил.

— Зачем?

— Так он же планирует перейти сюда работать. Ходил к Александре Ивановне, там какие-то вопросы выяснял по работе.

— А, ну тогда ладно, — с облегчением выдохнул я. — Хорошо. А Николай Борисович не сказал, когда перейдет полностью?

— Нет, сказал, будет с вами сперва разговаривать. Но после Нового года собирается перебраться, — сказал Наиль. — Так что вот такие дела. И еще последний вопрос такой: звонила Татьяна.

— Какая Татьяна? — не понял я.

— Ну, соседка ваша из Казани. Проблемы же у вас там. По поводу вашей дальней родственницы, которая якобы претендует на часть жилплощади, насколько я понимаю ситуацию.

— Да, было такое дело, но я с Караяннисом связывался, он сказал, что ничего она сделать не может.

— Да? Ну так вот. Значит, ваша подруга Татьяна взяла у другого вашего соседа Максима видеоматериалы и передаст их мне, потому что нужно все-таки подать в полицию заявление. Иначе она это дело так не оставит, и вы понимаете, нет же никакой гарантии, что она завтра вашу дверь не подожжет или еще что-то. Человек абсолютно невменяемый, поэтому надо действовать жестко. Я жду только вашей отмашки.

— Хорошо, — сказал я. — Я буду в Казани, заберу.

— Да нет, не надо. Ева собирается съездить на денек в Казань по каким-то делам. Она сказала, что может заехать и забрать флешку, — сказал Наиль. — В крайнем случае Татьяна перекинет материалы мне по интернету.

— Хорошо.

Обсудив еще кое-какие вопросы, мы распрощались.

Но тут же сразу раздался следующий звонок. На этот раз меня набрала тетя Нина.

«Ну блин, — подумал я, — если она звонит, то это надолго». Но тем не менее радушно поприветствовал:

— Здравствуйте, тетя Нина, как у вас дела?

— Беда, Сергей, беда! Ты не представляешь, Джимми, что происходит! — прорыдала она в трубку.

— Что? Что случилось? — встревожился я, решив, что мужики умерли.

— Скотина Чепайкин передумал на мне жениться! — И тетя Нина, захлебываясь рыданиями, отключилась.

Глава 4

Чертыхнувшись, я некоторое время тупо смотрел в экран и думал, что делать. Это стороннему человеку покажется, что причитания тети Нины смешны и меня не касаются. Я так не могу. Если я ввел человека в свой ближний круг, то просто не имею права пройти мимо его проблем. Особенно когда он страдает.

Так что первое, что я сделал после разговора с тетей Ниной, — позвонил Чемышевой.

— Здравствуйте, Александра Ивановна, — сказал я, когда она наконец ответила на вызов. — Что там у вас случилось?

— Да все нормально у нас, — ответила она. — Я вот сейчас иголки Элен поставила, чувствует она себя вполне хорошо. Кстати, и Прохор Евграфович тоже просится на иголки, точнее, это Элен решила, что ему надо, поэтому ему тоже будем ставить, только чуть позже…

— Погодите, — перебил я. — Ставьте их хоть всем, кто там есть, единственное, ведите учет, кому и как. У меня другой вопрос: что случилось?

— Вы про коробочки?

— Да нет же, — начал я раздражаться от ее непонятливости. — Мне звонила тетя Нина. Ну, Андреева Нина Илларионовна. Рыдает прямо. Ничего понять не могу. Так что там у нее произошло, Александра Ивановна?

— А Нина Илларионовна… Ну да. — Александра Ивановна замялась, а потом как-то смущенно и осторожно сказала: — Да тут у нее проблемы на личном фронте нарисовались. Все этот Чепайкин… А я же ей говорила: не связывайся ты с ним, козел он тот еще. В общем, передумал он жениться и забрал заявление из загса. И козу тоже. Которую в качестве калыма привел.

— О как, — озадаченно сказал я и немного уязвленно добавил: — Я ведь даже и не знал, что они подавали заявление. Думал, что просто будут слегка сожительствовать, да и то в лучшем случае. И, честно говоря, особо серьезно к их вот этим брачным пляскам не относился. Теперь понятно. А что, у них какой-то конфликт произошел? Что случилось? В чем причина того, что он внезапно отменил свадьбу?

— Да вот как-то все непонятно. И разговаривать с Ниной он не хочет. Избегает.

— Угу.

— А она… она в ужасной депрессии, рыдает постоянно. Если бы не необходимость готовить и кормить всех нас, то я не знаю, что бы с ней и было. А так чувство долга, конечно, заставляет ее вставать с постели и что-то делать. Думаю, ей нужно еще добавить какой-нибудь работы, потому что она и по вечерам рыдает. Живет-то через стенку со мной, в соседней комнате, и у меня просто сердце разрывается слышать, как она страдает. Ну и не высыпаюсь я из-за ее мытарств, стены у нас тут картонные.

— Вот черт, — задумчиво пробормотал я. — И что же ей такого придумать?

— Да я уже все перебрала. И полы мыть — она и так все моет у нас во флигеле. А в санатории сейчас надо бригаду вызывать, чтобы оттерли все после побелки и покраски. И я уже не знаю, что бы еще придумать. И Тайра Терентьевна пыталась ее к своей работе привлекать. Но ничего не помогает, все равно плачет.

— Понятно, — пробормотал я. — Хорошо, Александра Ивановна, вы там держите руку на пульсе, подгружайте ее пока хоть чем-нибудь. Может, еще посоветуйтесь с Элен, вдруг она что-то придумает. А я тоже, в свою очередь, подумаю, и потом созвонимся. Надо ей срочно дать чем-нибудь заняться. И с Чепайкиным бы поговорить, но у меня нет его телефона.

— Я сама могу к нему зайти, — сказала Александра Ивановна. — Вечером поеду в Морки, нужно из дома забрать кое-какие свои вещи, а то я, как уезжала, не все прихватила. Хочу старый тулуп взять, а то жалко хорошую шубу сейчас здесь таскать, запачкалась, ну и прочее. И тогда заеду к нему и поговорю.

— Подождите, а как же вы попадете в Морки? — спросил я.

— Так меня Прохор Евграфович отвезет, он во всем помогает. Золото, а не мужчина!

— Вот и отлично, — обрадовался я отзывчивости телохранителя Элен. — Тогда я вас попрошу после разговора с Чепайкиным мне все сразу же и рассказать.

— Хорошо, договорились, — сказала она.

И на этом мы распрощались.

Этот разговор оставил у меня какой-то странный осадок. С одной стороны, вроде, ну, подумаешь, какая ерунда: милые бранятся — только тешатся. Но я уже неплохо знал тетю Нину. При всей своей внешней ворчливости и свирепости она была очень добрым и крайне уязвимым человеком. И если вот это все произошло именно так, как рассказывает Александра Ивановна, то я представляю, в каком стрессе тетя Нина находится сейчас. Нужно было что-то делать. Звонить ей, уговаривать, смысла нет: она взрослый человек и прекрасно понимает, что никакими уговорами разбитое будущее, на которое она очень надеялась, не склеишь.

Ну, Чепайкин, ну, «молодец». И как-то он мне вроде и симпатичен был, такой дедок славный. А тут ты посмотри, как себя повел. Ну что ж, век живи — век учись. Хотя вот что-то меня все равно царапало, и не верилось, что он так просто взял и отказался от свадьбы. Может, тетя Нина слишком рано включила в себе хозяйку?

Ладно, рано или поздно я доберусь до Морок и тогда окончательно разберусь.

Пока я стоял, мимо меня по коридору прошла Лада Георгиевна, которая занималась метаболическими показателями. Та самая, что удивлялась моему присутствию на научной конференции и заняла мое место в зале.

Скользнув по мне взглядом, она внезапно остановилась и сказала:

— А вы что здесь делаете?

Причем сказала это так едко и так демонстративно поджав губы, что мне стало очень неприятно.

— Извините, не понял, — вежливо (пока еще вежливо) ответил я.

— То вы на наследие Епиходова почему-то претендуете, сейчас обвиняете Казимира Сигизмундовича в каких-то фантастических манипуляциях и махинациях, теперь сцепились с этим Кабановичем, целое шоу с разборками тут устроили. То на телевидении ток-шоу какое-то странное. Дешевый популизм. Вам не кажется, что вы слишком скандальный молодой человек для нашего института? — Она неодобрительно смерила меня взглядом.

Я, в свою очередь, отзеркалил ее взгляд и спросил:

— Лада Георгиевна, если не ошибаюсь? Простите, но вам какое дело до того, как я себя веду? Что-то не так? Что-то не нравится?

— Мне все не нравится, — сказала она, поджав губы. — Вы ведете себя слишком вызывающе. Такими аспиранты быть не должны.

Эти слова стали причиной изучить ее профиль подробнее:

Горобец Лада Георгиевна, 58 лет

7-й уровень социальной значимости.

Отношение к носителю: Зависть.

Зависть? Признаться, я удивился, но все же нашелся и хмыкнул:

— Насколько я знаю, аспиранты должны заниматься наукой. Научный руководитель ценит мой уровень и результаты исследований. И не вам, Лада Георгиевна, судить, каким я должен или не должен быть. Если не ошибаюсь, у вас на вашем шестом десятке всего лишь около тридцати статей, причем довольно слабеньких, да и индекс Хирша меньше, чем у любого аспиранта.

— Ну, знаете! — отозвалась она, вспыхнув, и, зло фыркнув, развернулась на каблуках и уцокала в противоположную сторону.

Ну вот, победа далась непросто: я хоть оставил последнее слово за собой, но в результате заимел еще одного врага. Впрочем, она первая полезла.

Но что-то она чересчур на меня взъелась. Это странно. Насколько я помнил эту Ладу Георгиевну, она была довольно посредственным исследователем, хоть и защитилась с горем пополам, а держали ее на этом месте только за то, что она все педантично выполняла и вовремя сдавала отчеты. Статисты тоже ведь должны быть в любом научном учреждении. Так называемая серая масса. И то, что она вдруг напрыгнула на меня, говорит о том, что кто-то хорошо баламутит это тухленькое болотце и настраивает людей. Я-то ей лично ничего плохого не сделал, а в прошлой жизни, насколько помню, даже иногда включал ее в какие-то свои статьи, потому что она была туповата и писать сама нормально не могла.

Ну ладно. Выбросив все это из головы, я немного подумал и пошел к нашим аспирантам. Раз решил налаживать социальные связи — нечего отнекиваться и выдумывать разные отмазки. Поплутав по коридорам, я вышел к аспирантской, втайне надеясь, что Лизы Перепечкиной там не окажется.

Открыв дверь, я удовлетворенно хмыкнул: Лизы, к счастью, и правда не было. В кабинете сидели только Артур, Вадим, Миша, а еще Леха, аспирант Ильясова, с которым мы тогда неплохо погудели. Парни вполголоса о чем-то спорили.

При виде меня разговор сразу стих, а Леха подскочил и радостно закричал:

— Ого, ты гля, какие люди!

Остальные поздоровались более сдержанно, но вполне дружелюбно. Явно Леха пользовался тут авторитетом, и его непосредственная реакция сгладила возникшую неловкость.

— Привет, — сказал я. — Слушайте, народ, а это правда, что вы тут маленький междусобойчик решили устроить?

— Есть такое, — удовлетворенно сказал Леха. — И почему это сразу маленький? Обижаешь, братюня. Будем гулять не по-детски.

— Ну это же просто гуд! Я в деле! Там по сколько, по четыре вроде сдавать надо?

С этими словами я подошел к Мише и выложил перед ним купюры.

— Хорошо, — буркнул он, засовывая деньги в коробочку, где уже неплохо так набралось налички. — Но надо еще добавить. Это же только на продукты, а за бухлишко денежка отдельно.

«Вот черт», — в сердцах чуть не выругался я, но вовремя сдержался. Налички у меня с собой почти не было.

— Остальное переведу вечером, — сказал я. — Дай свой номер.

Мы обменялись с Мишей телефонами, и я сказал:

— Только ты мне потом скажи, сколько конкретно надо.

Миша задумчиво поморщился, пошевелил губами, что-то прикидывая, и сказал:

— Ну, примерно где-то по полторы еще.

— Ни фига себе, — беззлобно заметил я. — Мы собираемся только прибухнуть или закажем еще и стриптиз? — Но это я так сказал, больше в шутку.

Парни поняли правильно и дружно заржали. Идея явно понравилась.

— Да-а-а… а мы тогда славно погуляли, — хвастливо сказал Леха.

— Слушай, а что там с Елисеем? — спросил я.

Парни переглянулись и как-то сразу сникли.

— Да вообще ничего не понятно, Серега. Он же был вроде нормальным. Мы с ним утром работали. А потом у нас же начитка лекций по философии. В общем, мы сходили на эту лекцию нормально, он сидел и все писал так старательно. На первую парту сел. Потом разошлись по домам. И тут, короче, мне с утра такую фигню сообщают. А чего, как — непонятно.

— Но он же нормальный был? — спросил я.

— Да, нормальный, как обычно, немного пришибленный.

— Да не пришибленный он, — поправил Леху Миша. — Просто такой человек.

— Ну да, — кивнул Леха.

— Слушай, а ведь мы смотрели твое выступление по телевизору, — сказал, хихикнув, Вадим Норкин, еще один аспирант Борьки Терновского.

— Да, я теперь звезда, — дурашливо задрав подбородок, поддакнул я, чтобы поддержать шутливый тон разговора.

И тут вдруг поднял голову Артур Кржаневский, который относился ко мне, да и ко всем остальным, очень свысока и держался максимально дистанцировано:

— Знаешь, Епиходов, — сказал он с легкой завистью. — Я вот чего не понимаю. Посмотрел я это ток-шоу. Кстати, и на то, как ты зачетно размазал в конце всех этих придурков, которых на тебя натравили, тоже обратил внимание. И слушал твой доклад, как ты разнес Лысоткина. И этот доклад сочинял явно не Терновский, а ты. И вот что я скажу: да ты на две головы выше всей нашей аспирантской биомассы.

При этих словах и Миша, и Вадим, и Леха скривились, но Артур предпочел не заметить и продолжил:

— И вот что меня удивляет: ты бы мог сейчас работать где-нибудь в Германии или даже в Австралии, а сидишь в какой-то забитой дыре и непонятно чем занимаешься. Перспективы там ноль. Здесь ты всех профессоров против себя настроил и хрен защитишься. Так скажи, Епиходов, что у тебя за стратегия? Хоть убей, не пойму.

В кабинете наступила пауза, и все вылупились на Артура, удивленно приоткрыв рты. Видимо, нечасто он с такими спичами выступает. Затем взгляды скрестились на мне. Надо было что-то отвечать, и я сказал:

— Ты понимаешь, Артур, с одной стороны, ты прав. Да, я мог бы хоть в Германии, хоть во Франции, хоть где работать. Это для меня не проблема. Я и практик, и хорошо теоретически подкован.

— А что раньше в науку не шел? — влез Вадим Норкин.

— Потому что у меня жена умерла, — пояснил я. — Ты же слышал на ток-шоу. И я после этого очень сильно пил.

Парни смущенно опустили глаза, чувствуя неловкость. А я продолжил:

— Но потом взял себя в руки, вышел из запоя и начал дальше строить свою жизнь. Вот решил в аспирантуру поступить, меня Терновский взял. Но это к теме не относится. Так что отвечу на твой вопрос, Артур, так. Да, я мог бы и в Париже сидеть или в Нью-Йорке — это не проблема. Но есть такое понятие… как бы пафосно это ни звучало: Родина. Я здесь родился, здесь всю жизнь прожил и вообще не представляю, как брошу своих родителей и куда-то там уеду.

— Ну, ты же их все равно бросил, — задумчиво сказал Миша. — Ты же откуда там? Из Ижевска или откуда? А работаешь в Марий Эл.

— Из Казани, — поправил его я и продолжил отвечать на вопрос. — Да, но мне съездить в Казань — это машиной ну полтора часа, если спешить, а если так, то за два нормально доехать. Поэтому я могу к ним мотаться хоть каждый день при желании. Кроме того, у меня в Казани куча друзей, знакомых, и я держу руку на пульсе. Если что, они все мои проблемы помогают решить. А как я смогу это все осуществлять, если буду сидеть в какой-нибудь Африке?

— Ну и на что ты надеешься? На периферии никаких перспектив нет, — опять припечатал Артур.

— А вот здесь ты ошибаешься, Артур, — сказал я. — В Москве такая конкуренция, что продвинуться практически нереально, особенно если у тебя за спиной никого нет и никто не подтолкнет. Вы же прекрасно знаете поговорку о том, что посредственности пробьются сами. Вот именно они и пробиваются. А талантливые люди, как правило, проигрывают в конкурентной борьбе. Понимаете?

Парни кивнули, а я опять продолжил:

— А на периферии я царь и бог, и слава обо мне идет на сотни верст. Как говорится, все меня знают. А это репутация, тот самый задел, который поможет мне дальше. И лучше я буду на периферии самым-самым, чем в Москве каким-то пожизненно захудалым лаборантом. Понимаете?

Парни задумались. Артур смотрел перед собой невидящим взглядом, явно обдумывая мои слова.

— Там же зарплаты маленькие, — невесело заметил он.

— Да маленькие, конечно. Так везде зарплаты у врачей маленькие, — пожал плечами я. — Это только если наработаешь опыт и откроешь частную клинику, тогда у тебя, может, и будет нормальная зарплата.

— Говорят, ты тоже какую-то частную клинику открываешь? — опять сказанул Вадим.

— Нет, не клинику. У меня свой санаторий.

— Ого! — Парни аж обалдели. — Нехило ты развернулся!

— Ну да. Таких брошенных санаториев по нашей стране много. И не только санаториев, есть и амбулатории, и многое другое. Так что вперед, мужики: берите, делайте, творите. И я думаю, что хорошего врача примут с распростертыми объятиями в любой точке нашей страны. Только надо выбирать именно то место, где ты нужен, а не то, где тебе хочется.

Я поболтал с ними еще немного о том о сем, и тут мне позвонила Маруся.

— Ладно, парни, бывайте, — сказал я и вышел из кабинета.

Ответив на вызов, сказал:

— Слушаю, Маруся.

— Сережа, ты знаешь, тут такое дело… — весело сказала она и интригующе замолкла.

— Какое?

— Да вот мы завтра идем с Борей в одну компанию и приглашаем тебя с нами. Боря говорит, что тебе надо побольше общаться с нужными людьми, а то ты совсем дикий. И вот завтра в семь часов вечера, мы перед этим созвонимся, заедем тебя забирать. Но ты имей в виду, что общество там не самое простое…

— Интересно, — оживился я. — А что там за такое не самое простое общество? Бандиты или министры?

— Ой, Сережа, тебе лишь бы шутить! Там в основном ученые с мировым именем и номенклатурные чиновники. Из министерства и такого прочего. Коллектив будет не очень большой, человек пятнадцать, может, чуть больше, но ты имей в виду, нужно быть прилично одетым и показать себя правильно.

— Буду, — сказал я, не зная, радоваться или огорчаться новой проблеме. Да и что я там забыл? Но ссориться с Борькой было не с руки, поэтому я просто сказал: — Спасибо, Маруся.

— Вот и ладненько, — сказала она и отключилась.

А я крепко задумался. Денег — кот наплакал, костюмчик у меня слишком уж простенький. В солидную компанию в такой одежде особо не пойдешь. И вот что теперь делать? Костюм нужен был обязательно. Причем приличный. Я совершенно растерялся и не знал, что предпринять.

Недолго думая, принял единственно правильное решение. Раз сложилась вот такая странная ситуация, то лучшее, что можно сделать, — это перезагрузиться. А для этого нужно смыть все проблемы.

А где можно это сделать? Правильно, надо идти в баню.

Самая лучшая баня в Москве, да и вообще во всей России, — это Сандуны.

Вот туда я — забрав наконец у заведующей аспирантурой справку, о которой впопыхах чуть не забыл, — и отправился. На последние деньги.

Глава 5

Сандуны…

Если меня спросят, какие самые лучшие бани во всей России, я сначала назову ту, которая была у меня на даче, а на втором месте — обязательно Сандуны. Это один из лучших банных комплексов, и меня туда всегда тянуло. В свое время мы с другом часто ходили. Ну, как часто — каждое воскресенье.

Сейчас же был вторник. Поэтому я надеялся, что людей будет мало, тем более в такое время — четыре часа вечера. Так что поехал в Сандуны сразу. Мыльно-рыльных принадлежностей у меня с собой не было, заезжать на Таганку далеко и долго, но я надеялся что-нибудь взять там, на месте, хоть и знал, что все стоит дорого. Да ладно, чего уж мелочиться, веник возьму, мочалку, кусок мыла — и мне хватит с головой. Жалко, что не было сменного белья и тапочек. Но ничего, как-нибудь обойдусь. По дороге я возле метро забежал в дешевый магазинчик ширпотреба и купил себе простые резиновые шлепки, как говорится, за две копейки.

Все, в баню я готов!

Настроение стремительно улучшалось.

Сами Сандуновские бани мне очень нравились, а вот подъезд по узким, извилистым улочкам всегда напрягал, особенно зимой, к тому же было неудобно вызывать из Сандунов такси — не все соглашались подъезжать прямо к дверям. Часто машины останавливались где-нибудь подальше, и приходилось распаренному по холоду брести, искать это такси. Но сейчас меня привезли прямо к самому входу общих разрядов.

Черт, совсем забыл, что первый мужской, к которому я давно привык, по вторникам не работает, поэтому пришлось идти во второй высший. Но там тоже хорошо.

Я толкнул тяжелую дверь и вошел внутрь. Огромный зал, лепные карнизы с затейливой пестрой мозаикой, изображавшей то диковинных птиц, то гирлянды цветов, — все это сразу всколыхнуло в душе ностальгические нотки. Сдал в гардероб верхнюю одежду, получил номерок и отправился на второй этаж, где находилось непосредственно банное отделение. Зашел — и сразу получил на руку резиновый браслетик селадонового цвета и проволочную корзиночку для всякой всячины. Там я сообщил дежурному, что мне нужны хотя бы основные мыльно-рыльные принадлежности. Получил напрокат огромную темно-пурпурную махровую простыню, в которую можно было завернуть четверых таких, как я, купил кусок мыла, пахнущего лесной земляникой и еще чем-то очень приятным, что я так и не смог идентифицировать, и люфовую мочалку.

Веник, сказали, выдадут уже там, в самом банном комплексе. Вооружившись всем этим, я разделся, обмотал чресла, словно римской тогой, этой простыней и, ощущая себя Гаем Марцием Кориоланом на форуме перед плебеями, отправился в зал. Мне показали место за столиком, где я буду сидеть. Пока что там больше никого не наблюдалось, но мне было все равно, к тому же я сразу пошел в предбанник.

Он был огромный. Я наскоро принял душ и, оставив все барахло возле кабинки, нырнул в парилку. По дороге мне выдали крепко сбитый дубовый веник. Я сразу вернулся, хорошенько смочил его ледяной водой, затем положил в таз и доверху залил кипятком. Пусть распарится посильнее. А сам двинул наверх. Поднявшись по ступенькам, зашел в парную и сразу же вознамерился залезть на верхний полок.

Банщик увидел и предложил мне посидеть пока чуть ниже — раз я, во-первых, полный, а во-вторых, только пришел и еще не привыкший. Или, если уж на второй полок, то сесть рядом с продухой, через которую свежий воздух попадал внутрь парилки. Я согласился с его советом и решил пока устроиться внизу.

Через пару минут понял, что поступил абсолютно верно. Банщик начал нагнетать пар крайне усердно, нимало не беспокоясь о том, что такие, как я, новички могут не выдержать. Нет, он, конечно, процесс контролировал, но нагнетал и нагнетал пар, не переставая, так что вскоре некоторые мужики накрылись такими, как у меня, тогами прямо с головой. Так мы просидели некоторое время.

Пар густел с каждой минутой, да так, что вскоре казалось, будто это раскаленная магма заполнила пространство. Кожа побагровела от невыносимого жара.

Тем временем дюжий банщик огромным, словно парус, веером подталкивал жгучий, пахнувший березовым листом, горькой полынью и медовой таволгой пар к каждому из нас, обходя всех по кругу, и это было очень здорово. Он сообщил, что сегодня пар алтайский, то есть на специальных травах. Я сидел и блаженно млел в этом густом медовом тумане, пропитанном целебными травами и жарком, словно раскаленная печь. Тело расползалось буквально на клочки, и это была такая сладостная истома, что выходить из этой нирваны совершенно не хотелось.

— Выходим на проветривание, — через некоторое время зычно сообщил банщик, и все дружно встали и торопливо потянулись к двери.

Я вышел в предбанник и первое, что сделал, — ухнул в большую купель с ледяной водой. Уф! Какое же это блаженство, когда твое тело только что буквально прожарилось на молекулярном уровне, и ты сразу прыгаешь в ледяную купель. Даже оргазм не сравнится с этим восторгом, эйфорией, которая переполняет тебя даже не на клеточном, а почти на атомарном уровне. Я, отфыркиваясь, выпрыгнул из бадьи.

— Тапочки не забудьте, — предупредил второй банщик, который строго контролировал обстановку и дисциплину. — Осторожно, скользко.

Обувшись, я дал себе передышку минут в пять, после чего снова напялил на голову войлочный колпак и пошел в парилку.

В народе говорят, что баня выводит из организма шлаки, но в общем-то польза в другом. В жаре периферические сосуды расширяются, кожный кровоток растет в разы, пульс ускоряется, и организм включает охлаждение через пот. По эффекту — отчасти как умеренная аэробная нагрузка, только без работы мышц. А контрастная купель тут же откатывает все обратно: сосуды резко сужаются, пульс подскакивает, и за один цикл «жар — холод» сосудистая стенка получает ту тренировку, которой ей не хватает в современной офисной жизни.