Двадцать два несчастья. Книга 11

Однако, к моему радостному удивлению, Лилия Дмитриевна сегодня оказалась довольно сговорчивой: кивнув на секретаря, она сказала, что справка до конца дня будет готова.

— Вот и замечательно, — обрадовался я и подумал, что первая часть моего Мерлезонского балета уже неплохо так продвигается.

Затем я созвонился с Марусей.

— Я у Борьки, в смысле, у Бориса Альбертовича, — сказала она. — Заходи, Сережа. Он тебя хочет видеть.

«Ох и Маруся, ну вот зачем было ябедничать научнику», — укоризненно подумал я. Ну, Маруська всегда была правильной девочкой. С детства.

Я вошел в кабинет. Маруся сидела в углу, в кресле для посетителей, и читала какую-то старую потрепанную книгу, с одного взгляда на которую было ясно, что это труды Петрова-Чхве.

Терновский сидел за столом и что-то яростно отбивал на клавиатуре, сердито пялясь в экран компьютера.

— Доброе утро, — радостно сказал я, открыв дверь.

— Когда видишь тебя, уже и не хочется думать, что оно доброе, — сварливо огрызнулся Терновский. — Чего приперся с утра так рано? Ты же вроде должен был уезжать. У тебя же работы невпроворот. Что там ты сейчас делаешь — трубы строишь или обои красишь?

Я, не удержавшись, хмыкнул: Борька в своем репертуаре, не может не ворчать. Потому что Система сдала его с потрохами:

Терновский Борис Альбертович, 42 года

Прозвища: Борька, Шило.

15-й уровень социальной значимости.

Отношение к носителю: Доверие.

— Да нет, зашел буквально на минуточку. Во-первых, поблагодарить вас, Борис Альбертович, за то, что вызвали меня и вступились, и вообще, помогли победить этого Кабановича. Свергнуть, так сказать, с фальшивого пьедестала наследника.

С этими словами я водрузил на стол коробочку с коньяком, трехзвездочный «Ной». Не бог весть что, но хоть так, да и Борька на рыбалке проявил себя в плане алкоголя совсем непривередливым.

— Ты не обольщайся, — фыркнул Борька, внимательно и придирчиво осматривая название коньяка. — Этот Кабанович — хитрый лось, и он так просто это дело не оставит.

— Точнее, это дело не оставит Лысоткин, — подала из своего угла голос Маруся. — Потому что я стопроцентно уверена, что этого Кабановича натравил именно Лысоткин.

— А я считаю, что это Михайленко, — запальчиво сказал Борька. — Вообще, честно говоря, у меня давно уже складывается впечатление, что все это дело проворачивает именно Михайленко. А Лысоткин — просто вывеска с громким научным именем, под которой они прокручивают свои делишки.

Невольно я аж застыл и удивленно посмотрел на Борьку.

Черт возьми! А ведь он тысячу раз прав!

Все это время Михайленко держался в тени и ни разу ни в каком конфликте не вышел наружу, даже на конференции. Невзирая на свою амбициозность, он не полез делать доклад, а лишь в конце, как говорится, вышел под аплодисменты. И сейчас, когда шла вся эта разборка, Лысоткин копытами рыл землю, а Михайленко лишь бросил одну или две фразы, и то как бы между прочим. И эти фразы можно в принципе трактовать различно. Причем он лишь дал характеристику моей личности, что я алкаш, но ни слова не сказал про то, что я плагиатил или еще что-то подобное.

А вот это уже интересно. И ведь именно Михайленко убеждал меня лечь в больницу, а потом лично делал мне ту самую операцию, во время которой я умер…

— Алло, гараж! — рявкнул Борька, глядя на меня. — Ты че, завис, Епиходов, с бодуна, что ли?

— Да нет, — сказал я. — Просто задумался. Ведь вы правы, Борис Альбертович.

— Я всегда прав, — гордо раздувшись, заявил Борька. — А ты, вместо того чтобы изображать из себя умирающего лебедя, сгонял бы лучше в аспирантуру и узнал, когда у тебя первый экзамен из кандидатского минимума. У нас уже у многих аспиранты первого года обучения посдавали по первому кандидатскому экзамену, а некоторые скоро и второй будут сдавать. А у тебя конь не валялся.

— Борис Альбертович, — примирительно сказал я. — Кандидатские минимумы — это меньшее, что меня на данный момент беспокоит. Сдам их на следующий год.

— На какой еще следующий год?! — возмутился Терновский. — Ты понимаешь, что тебя до следующего года просто комиссия на итоговом отчете не допустит? Вот смотри: ты поступил зимой, в декабре. По сути, приказ на тебя оформлен от декабря, а первый отчетный период за первое полугодие у тебя будет в конце апреля. И у тебя осталось четыре месяца, даже меньше, потому что могут перенести и на начало апреля — будем считать, три месяца. А у тебя шаром покати. Чем ты отчитываться будешь? Вот скажи мне, Епиходов, сколько статей за это время ты написал и опубликовал? Хотя бы сдал в печать? А сколько тезисов, хотя бы самых сраных, ты сделал? Не считая того выступления на конференции, да и то ты там в пленарном докладе фигурируешь как содокладчик. А ведь тебе надо моновыступление. И у тебя на сегодняшний момент больше ничего нет!

— Мы подали с Сережей заявку на патент, — попыталась защитить меня Маруся. — Кстати, Сережа, я вот написала тебе о том, что не претендую, — протянула она бумажку. — И вот еще один документ, то, что ты просил.

— А что он просил? — сразу заинтересовался Борька и, прищурившись, с подозрением посмотрел на меня.

— Да так, это наши семейные дела, — сказала Маруся и явно сделала это зря.

Потому что Борька аж побагровел и подскочил чуть ли не до потолка:

— А я что, в твою семью уже не вхожу? — Он посмотрел на Марусю, обиженно прищурившись.

— Ой, не начинай, — миролюбиво сказала она. — Я тебе потом все объясню.

Наверное, я поступил малодушно, но, с моей точки зрения, на данный момент это был единственный верный выход. Я выскочил из кабинета, оставив их там переругиваться. Надеюсь, Маруся сумеет привести его в сознание. Она у меня умничка.

Перед уходом горделиво хмыкнул, оценив уровень значимости дочки:

Епиходова Мария Сергеевна, 35 лет

Прозвище: Маруся.

12-й уровень социальной значимости.

Отношение к носителю: Доверие.

И отправился дальше. У меня теперь на руках были две справки, которые отдала Маруся. Первая о том, что она не претендует на мою часть в соавторской работе. И вторая о моей смерти. Точнее, копия.

Я открыл ее, вчитался в казенные строчки — и, честно скажу, аж волосы на голове и на руках зашевелились. По спине побежал струйкой пот, в глазах затуманилось, а в ушах застучала кровь. Не знаю, как чувствуют себя люди, которых, например, по ошибке объявили умершими, и они вдруг читают свои некрологи где-то на сайтах или в журналах. Но вот я, живой человек, стою посреди коридора и смотрю на справку о своей смерти. С ума сойти — врагу такого не пожелаешь!

Усилием воли отогнав мандраж, я выдохнул и решил пойти попить кофе. Обычно я старался ограничиться с утра единственной кружечкой кофе или чашкой чая, но сейчас случай был такой, что мне требовалось успокоить нервишки. Или, наоборот, взбодрить их.

Так что я отправился в сторону библиотеки, где рядом находился кофейный автомат. Заодно решил заглянуть к Галине Александровне и поблагодарить ее за такую неожиданную поддержку в борьбе с Кабановичем. Все равно нужно было убить время, до того как в аспирантуре сделают справку. Делать ее собирались целый день — подписывать у директора, а у него документы всегда лежат долго.

Да, можно было проехать по Москве, чем-нибудь заняться. Но особых дел у меня не было. Еще я мог бы созвониться с зеленоглазой Кирой, с которой познакомился в караоке, тем более с Аней мы расстались, но с пустым карманом ходить на свидания не в моих правилах.

Да, я мог бы узнать, что нарыли сотрудники Караянниса, но он мне четко дал понять, что без денег ничего не скажет, поэтому ехать к нему в контору смысла не было.

С Ириной я тоже, во всяком случае сегодня, встречаться не собирался. Но при этом решил на этой неделе, раз уж задерживаюсь в Москве, обязательно с ней повидаться. Впрочем, вполне вероятно, ей уже сообщили о моем приезде, так что, может, она и сама позвонит. Будет интересно выяснить ее истинное отношение ко мне.

И был еще один довольно важный момент: предстояло встретиться с Елисеем Ротоносом, аспирантом Лысоткина. Мы с ним в прошлый раз хорошо так загудели и вроде даже практически задружились, поэтому я очень рассчитывал кое-что выведать через него. Также я хотел через него и Леху, аспиранта Ильясова, сделать небольшой информационный вброс, потому что пора было Лысоткину и Михайленко пощекотать нервишки.

В общем, размышляя над всем этим, я добрался до кофе-машины и там практически нос к носу столкнулся с Лизой Перепечкиной, еще одной аспиранткой Борьки Терновского.

При виде меня она гневно фыркнула и метнула недобрый взгляд сквозь роговые очочки:

— Епиходов, а ты что здесь делаешь?!

— И тебе привет, Лиза, — донельзя миролюбиво сказал я. — Учусь я здесь, если ты забыла. В аспирантуре. Как у тебя дела? Смотрю, ты что-то вся в хлопотах, вся в делах…

Она хватанула свой стаканчик с кофе и, прищурившись, смерила меня нечитаемым взглядом:

— А это правда, что ты вчера эту носатую Носик водил в театр? — без обиняков спросила она с претензией.

Я аж опешил. Обалдеть, не успел сходить с девушкой в театр, как уже весь институт об этом знает.

— Ну, было дело, — пожал плечами я и оплатил американо. — А что не так?

— А то не так! — поджала она тонкие губы. — Ты вообще-то в аспирантуре у нас числишься, в нашем отделе, а по театрам водишь каких-то посторонних аспиранток! Из гнойной хирургии тем более!

Она не закончила свою речь, и невысказанный вопрос-обвинение повис в воздухе. Я чуть не расхохотался: о как! Лиза Перепечкина имеет на меня виды и категорически возражает против появления на ее территории конкурентки. Но додумать мысль я не успел, потому что Лиза добавила то, что повергло меня в шок.

— А ты знаешь, что Ротонос повесился?

Стаканчик с кофе чуть не выпал у меня из рук:

— Елисей? Когда?

— Сегодня ночью, — неодобрительно фыркнула она.

— А похороны когда? — выдавил я.

— Так он живой, — пожала плечами Лиза и злорадно добавила: — В больнице лежит. Его успели снять и откачали. Но из аспирантуры теперь точно выпрут.

Глава 3

Лиза Перепечкина все еще морщила носик, и я решил посмотреть на ее профиль.

Над ее головой высветилась плашка Системы:

Перепечкина Елизавета Денисовна, 34 года

Прозвище: Гермиона Грейнджер (на минималках).

4-й уровень социальной значимости.

Отношение к носителю: Притязание.

О как! Значит, Лиза Перепечкина в глазах окружающих — Гермиона Грейнджер на минималках? Не зря я тогда про нее так и подумал. Еще и имеет на меня притязания, надо же! А значит, и контролировать пытается, мамочка аспирантская.

Не удержавшись, я хрюкнул, чуть опять не расплескав кофе.

— Что такое? Что смешного? — Лиза нахмурилась. — Человек практически при смерти, а ты хохочешь. Нельзя быть таким бессердечным, Епиходов.

— Да нет, я не потому, — сделал попытку оправдаться я, но не прокатило.

Лиза не сдавалась:

— А вот не надо ходить с чужими аспирантками по театрам — и не будете потом вешаться! — отрезала она и грозно нахмурилась, отчего стала похожа на кролика из мультфильма о Винни-Пухе.

Я еле-еле обуздал дурацкий смех, который рвался изнутри, и с серьезным видом посмотрел на сердитую Лизу, а затем примирительно сказал:

— Ну да, ты права, косяк с моей стороны был. Но, понимаешь, мы с Мариной давно знакомы, работали вместе еще в казанской больнице, поэтому решили вчера сходить в театр. Я давно хотел посмотреть «Ревизора», и она тоже, вот так совпало. А что, двум коллегам-аспирантам уже и в театр сходить нельзя?

— А что, в своем отделе коллег-аспирантов разве нет? — нахмурившись, в тон ответила мне Лиза. — Хотя, насколько мне известно, на пьянку на прошлой неделе ты тоже соизволил пойти с Елисеем и Лехой, а не с нашими. И как-то совсем не удивительно, что они теперь вешаться начинают…

«Ну ни фига себе, — подумал я, снова еле сдерживая идиотский хохот, — как у Лизы здесь все шпионской сетью охвачено». А вслух сказал:

— Ладно, Лиза, с этой ситуацией мы разберемся. Ты лучше расскажи, как у нас дела, какие тут сплетни, слухи, что вообще интересного?

— Я тебе что, бабка базарная, сплетни передавать? — фыркнула Лиза.

— Конечно же, ты не бабка. Ты у нас знающий человек, который контролирует ситуацию, — дипломатично ответил я.

Перепечкина польщенно зарделась и тут же начала делиться информацией:

— Да, в общем, тут такое дело. Аспиранты собираются на небольшой сабантуйчик.

— С чего это? Хануку отмечать будете, что ли?

— Ну, новогодне-рождественские праздники же начинаются, а на это время все разъедутся, поэтому решили сейчас посидеть, заодно отметить.

— Так это же замечательно! — обрадовался я. — А когда?

— Да вот через три дня все наши собираются, так что я думаю, тебе тоже следует присоединиться, а то все особняком держишься. Нехорошо, уже многие на тебя косо посматривают.

Она сделала паузу и многозначительно добавила:

— Особенно после твоего выступления на конференции.

«О как, — подумал я. — И здесь я печально популярен».

И, кстати, тут Лиза была абсолютно права: как-то я, занимаясь своими делами и общаясь исключительно с профессорско-преподавательским составом, совсем запамятовал, что принадлежу-то к совершенно другой прослойке — к группе аспирантов. И именно с ними мне в первую очередь нужно налаживать социальные связи, потому что, выпустившись из аспирантуры и защитив диссертацию, мне с ними большую часть времени придется взаимодействовать, особенно если хочу остаться в науке.

Я же общаюсь преимущественно с Петровым-Чхве, с Борькой Терновским, с библиотекаршей Галиной Александровной, ну и с Марусей, само собой. То есть это мой бывший круг общения, из прошлой жизни. А с ребятами я время проводил всего один раз, имеется в виду эта вылазка с парнями, да и то, честно говоря, истинная причина была в том, чтобы хотелось задружиться с Сашкой. А парни стали лишь фоном. И это в корне неправильно.

Я поставил себе мысленную заметку — наладить контакты со всеми аспирантами. И уж коли остаюсь здесь еще на пару дней, пойти на этот сабантуй аспирантов нужно обязательно.

— Я в деле.

— Тогда с тебя четыре тыщи рублей, — ответила Лиза. — Мишка Шульц собирает, ему и сдавай.

— Ого, — вытаращился я. — А чего так много?

— А мы решили в хорошем ресторане посидеть. Что, мы не заслужили за год один раз нормально отдохнуть? — фыркнула Лиза. — Но это не я предложила, это Аллка Красноженюк с кафедры спинальной хирургии. Я, кстати, тоже считаю, что незачем — ведь можно было и в общаге вполне нормально посидеть. Скинулись бы на винишко, пиццу бы заказали или там пиво бы взяли — и хорошо. Тут же главное — общение.

— Но зато будет повод надеть красивое платье, сделать модную прическу, показать себя во всей красе и на других посмотреть, — повторил я Маринкины слова и осекся, заметив, как Лиза вспыхнула.

Да, сейчас она еще больше подурнела. Видимо, много работы, питание перекусами на ходу, постоянный стресс — а это отнюдь не улучшило ее и без того сомнительную внешность.

«Надо будет ей что-нибудь посоветовать», — подумал я, но сразу же переключился на другое:

— Слушай, а в какой больнице лежит Елисей? — задал я главный вопрос.

— Да в Склифосовского, — ответила она. — Как обычно.

— А в каком отделении?

— Да ты спроси там в регистратуре, они сразу все скажут, — сказала она, отмахнувшись.

— А что, к нему никто не ходил?

— Да кто к нему пойдет, если он в реанимации?

— Понятно, — сказал я и сделал себе зарубку, что надо будет поехать к Елисею.

Естественно, не сегодня, возможно, даже не завтра, а послезавтра, и серьезно поговорить с парнем, если он, конечно, будет в состоянии. Что-то не верилось мне, что такой верующий и честный парень, к тому же правильно воспитанный тиранами-родителями, будет накладывать на себя руки из-за какой-то там несчастной любви, да еще в таком не самом юном возрасте. Нет, тут что-то совсем другое, и я ничуть не удивлюсь, если за всем этим стоит рука Лысоткина.

И в этом мне еще следовало разобраться.

Телефон просигналил о сообщении. Я посмотрел: от Караянниса пришла короткая фраза: «Скинул документ на электронную почту» — и все, ни здрасьте, ни до свидания. Но и то хорошо.

Я быстренько просмотрел электронную почту: и действительно, там были документы по оформлению нашего с Марусей патента и скрины заявки, подтверждающие, что весь пакет документов подан в Роспатент. И что заявка принята и находится в данный момент на рассмотрении, успешно пройдя первый этап. Обрадовавшись, я добавил все это в общую папку, а затем отправил Нине Шишкиной в Фонд содействия инновациям.

— Так ты точно пойдешь? — спросила Лиза, прищурившись и глядя на меня чуть исподлобья.

— Конечно, я же сказал, — ответил я. — Только ты, пожалуйста, тогда держи меня в курсе. Потому что, сама понимаешь, я здесь набегами, многие важные события пропускаю.

— Да у меня даже нет твоего телефона! — сказала она, поджав губы, но глаза блеснули триумфом.

— Так давай обменяемся, в чем вопрос? — пожав плечами, предложил я.

Мы быстренько обменялись контактами, и я попрощался:

— Ну ладно, я тогда побежал, Лиза. До встречи.

Она что-то невнятно ответила, но по тону было ясно, что девушка еще много бы хотела мне высказать, но раз я убегаю — значит, вполне заслужил такое отношение.

А я пошел в библиотеку, где сидела Галина Александровна. Библиотекарша скрупулезно просматривала очередную старую картотеку.

— Здравствуйте, Галина Александровна, — поприветствовал я.

— Здравствуйте, Сергей, — сказала она, посмотрев на меня поверх очков и прищурившись. — А вы разве не знаете, что в библиотеку с напитками нельзя?

Затем еще больше нахмурилась и едко добавила:

— Никому нельзя. Даже вам.

Я глянул на зажатый в руке стаканчик с кофе, который машинально прихватил после разговора с Лизой и поспешного бегства.

— Простите, — смущенно пробормотал я. — Не беспокойтесь, я не буду близко подходить к книгам. Просто сейчас разговаривал с Лизой Перепечкиной и буквально обалдел от последних новостей, поэтому и забыл, что нельзя с напитками в библиотеку. По поводу Елисея Ротоноса. Вы же слышали?

— Слышала, — сказала она, неодобрительно поджав губы. — Но не считаю, что он совершил такой дурацкий поступок из-за несчастной любви, как все тут хором утверждают.

— Я тоже так не думаю, — кивнул я, — и намерен разобраться. Кстати, Галина Александровна, хотел вас поблагодарить за то, что пришли на то заседание и поддержали меня.

— Да это же вполне обычное дело, — пожала плечами она, — тем более мы с вами повязаны воспоминаниями о Сереже… о том умнице и светлом человеке Сереженьке Епиходове, которого с нами, увы, больше нет…

— Да, — кивнул я, а на душе после ее слов разлилось приятное тепло. Отрадно, когда после твоей смерти люди говорят о тебе так хорошо. Значит, не зря жил.

Я задумался. Галина Александровна, очевидно, тоже. Возникла неловкая пауза. Я не знал, что ей еще теперь говорить, а ее строгий вид показывал, что она не намерена со мной больше что-либо обсуждать.

— Ладно, — сказал я. — Пойду…

— Погодите! — как-то слишком уж резко воскликнула Галина Александровна и еще раз зыркнула на меня непонятным взглядом. Немного помявшись, она спросила: — Скажите, я ведь правильно понимаю, вы — его сын? В смысле, вы сын академика Епиходова?

Стаканчик с кофе выпал у меня из рук, обрызгав соседний столик.

— Осторожнее! — воскликнула она и, подхватившись, выдернула какую-то салфетку и подбежала вытирать. — Вот видите! А ведь я не зря говорила, что с напитками в библиотеку нельзя! А если бы здесь были книги?!

Я тоже присел, начал вытирать. И был совершенно растерян, не знал, что ей сказать.

— Ладно, не отвечайте, — тихо сказала она, даже не дожидаясь моего ответа. — Я теперь в этом полностью уверена.

— Почему вы так решили? — пробормотал я, вставая с полуприседа.

— Дело в том, что, проработав столько лет в науке — пусть я сейчас и обычный библиотекарь, но в свое время ведь тоже занималась в аспирантуре… — сказала она, возвращаясь на свое место за столом. — В общем, я обратила внимание, что вы — точная его копия. Абсолютная копия!

— Да ладно! — скептически воскликнул я, и от сердца аж отлегло. — Он же сероглазый был, а я — кареглазый, он сухощавый был, а я…

— Нет, нет, не в том плане! — оборвала она меня. — Вы прекрасно поняли, что я имею в виду! Не фенотип. А совсем другое: по манере разговаривать, по использованию некоторых фраз, ваша речь, манеры, жесты, поворот головы, взгляд, какие-то вот такие маленькие нюансы, — начала перечислять она. — Вы все делаете точно как он. И если бы я верила в переселение душ, как наш многоуважаемый Иван Чиминович Петров-Чхве, точно бы сказала, что вы — это он.

Хорошо, что у меня в этот момент стаканчика с кофе в руках уже не было, иначе он бы еще раз выпал и окончательно залил все окружающее пространство.

— О как, — прошелестел я.

— Да! Дети часто копируют большинство черт своих родителей, генетически, — убежденно сказала она, а потом добавила, но таким тоном, что сомнений в ее позиции не оставалось: — Хотя, может, я и ошибаюсь.

И она вновь скептически взглянула на меня.

— Может быть, — пожал плечами я и, улыбнувшись, вышел из библиотеки.

Я намеревался пойти в кабинет, где сидели все аспиранты Терновского. Во-первых, чтобы сдать Мише деньги на вечеринку, а во-вторых, чтобы начинать налаживать социальные связи.

Но телефонный звонок спутал все мои планы. Это был Наиль:

— Здравствуйте, Сергей Николаевич, — сказал он, и по тону его стало ясно, что, во-первых, он очень рад со мной разговаривать, а во-вторых, что новости хорошие, точнее, более-менее хорошие.

— Здравствуй, Наиль Русланович, — сказал я. — Как у тебя дела? Что нового?

— Все хорошо, — отмахнулся Наиль, не став рассказывать, что там у него происходит. — Значит так: по санаторию все идет как положено. Мы с Евой снова ездили в нашу моркинскую администрацию и продолжили работать над проектом землеотведения. Удалось также согласовать полученные технические условия от водоканала и открыть ордер на земляные работы. Это по поводу канализации, чтобы мы могли врезаться в их общую ветку. Это очень важный вопрос. Еще получилось провентилировать вопрос с договором на водоснабжение.

— О, отлично! — похвалил его я. — И что же решили?

— Что решили? Так как схема расположения земельного участка с трубами еще до конца не согласована, а у нас она однозначно выйдет за пределы забора санатория и почти полтора километра пойдет по муниципальной зоне, мы пока зарегистрировали ту скважину, которая уже есть у нас на территории. А также начали процедуру согласования проекта организации зоны санитарной охраны вокруг этой скважины, иначе не подпишут же. Ну и, чтобы мы и сейчас могли брать воду оттуда. Временно, конечно же, на два года всего, такое нам санитарно-эпидемиологическое заключение Роспотребнадзор пока дал, но за это время, я думаю, вопрос с водой мы решим кардинально. В любом случае это все будет сделано, только не так быстро. Единственное, насколько мой опыт говорит, придется ехать в Йошкар-Олу… Тем более что я и так собирался. Может, даже завтра во второй половине дня или, скорее, послезавтра.

— Это замечательно! — обрадовался я. — Там же брат Венеры запропал, а она очень волнуется…

— Да-да, помню, я же поэтому и хочу совместить несколько дел за одну поездку, — сказал Наиль и быстренько, чтобы я не задавал других вопросов, перевел разговор в другое русло. — И теперь по поводу ваших коробочек…

— Что там с коробочками опять? — спросил я, сразу напрягшись.

— Не беспокойтесь, Сергей Николаевич. Все стоят под вашей кроватью во флигеле. Лично Александра Ивановна проследила, чтобы ничего там не рассыпалось, все запечатала, потому что одна из коробочек, понимаете… — замялся он.

— Ну, мне тетя Нина говорила, что эти придурки попробовали. Че они там с ним делали — ели, нюхали, кололись?

— Да нет, они ели, — неодобрительно сказал Наиль. — Точнее, разводили в воде и пили. Он же растворяется, этот порошок, как оказалось.

— И что?

— Ну, вот Александра Ивановна запечатала с той стороны, где была пленка надорвана.

— Да нет, я не про то. Я за это даже не беспокоюсь, — сказал я. — Что с мужиками?

— А что… лежат они…

— В каком смысле лежат? Они что, так еще и не пришли в сознание? До сих пор?!

— Нет, не пришли, Сергей Николаевич. Но Александра Ивановна посмотрела их и сказала, что спят. Проверила сердце, что-то там еще — говорит, все хорошо. И еще этот приходил, как его, который анестезиолог…