Двадцать два несчастья. Книга 11

— А знаете, Ирина Павловна, — сказал я, — я передумал. Понимаете, я же нищий аспирант, доктор районной больницы, причем снова уволенный. У меня на карте денег — только на метро. До зарплаты бы дожить. Какой, блин, мне «Эрвин» на Патриках?

Она засмеялась еще заливистей, как будто я очень остроумно пошутил. Или так, как смеются люди, которые никогда не считали деньги.

— Сережа, тогда я тебя приглашаю, — сказала она, успокоившись. — Не дури. Тебе ничего платить не надо, я угощаю. Это деловой ужин — у меня к тебе и в самом деле разговор. По нашим с Сергеем Николаевичем делам.

— Хорошо, — согласился я. — Подъеду.

— Через час, — повторила она. — Я уже еду.

И отключилась.

Я постоял перед зеркалом гардероба, глядя на себя. Черт, одет я, конечно, не для пафосного ресторана. Завтра еще идти в гости с Марусей и Борькой… Может, заехать по-быстрому в торговый центр и взять какой-нибудь костюм? Нет, завтра займусь, а Ирина с «Эрвином» как-нибудь перетерпят меня и в не новом пиджаке.

Интересно, что Ирине от меня понадобилось? Деньги по гранту? Архивы академика? Или что-то, ради чего она звонила Пашке Чемоданникову? А может, и кому-то еще? От Пашки она получила отказ… и двинулась дальше по списку знакомых покойного мужа? То есть моих знакомых?

Я тряхнул головой. Ладно. На месте разберемся.

Вызванное такси подобрало меня на Неглинной, когда я через сугробы выбрался к парадному. Водитель попался молчаливый, и я был ему благодарен.

Через пару минут пути Ирина прислала сообщение: «Что будешь пить?». Я ответил, что минералку.

Потом тупо смотрел в окно, считал светофоры и пытался не думать. Шел крупный декабрьский снег большими хлопьями, такой, что полчища дворников не успевали убирать.

Патриаршие. Я в этом районе когда-то бывал частенько и помнил его до последнего перекрестка. Сейчас за окном такси мелькала чужая, дорогая Москва: золотые елки в витринах, охрана у входа в бутики и море разноцветных огней. Пафос и деньги. Странно, но я не чувствовал себя абсолютно чужим, и дело было не в жизненном опыте прошлого тела.

Просто я знал, что хирург моей квалификации даже без Системы будет богатым и влиятельным членом любого общества, будь то наша страна, Америка, Азия или Европа. И я всегда могу пойти по этому пути — к примеру, наработав имя в науке, можно поехать на работу в те же Штаты, где с хорошими докторами большая напряженка. Нет, их много, конечно, но мало именно хороших для огромной страны с тремястами с лишним миллионами населения, а потому нейрохирург моего уровня, как правило, миллионер.

И вот это осознание помогало смотреть на весь этот лоск Патриков спокойно и без стеснения. Неважно, во что я одет, важно, кто я есть, а, судя по девятому уровню социальной значимости, я-Серега уже явно выбился из разряда обычных людей…

К «Эрвину» мы подъехали с обратной стороны, и водитель свернул в Большой Патриарший.

Еще из машины я заметил нарядный павильон у воды, гирлянды по контуру и двух бравых швейцаров в пальто с золотыми нашивками на входе.

Расплатившись, я вышел из такси. Под ногой хрустнул свежий слой снега, и я зашагал внутрь, где сдал куртку, сунув вязаную шапочку в карман.

Хостес — высокая девушка в черном платье, с гладко собранными волосами — дежурно улыбнулась, хотя эмпатический модуль сдал ее с потрохами: мне здесь были отнюдь не рады.

— Добрый вечер, — сказал я. — Меня ждут, столик, возможно, записан на Ирину Епиходову.

— Ирина Павловна, — сдержанно кивнула она. — Конечно. Прошу за мной.

Меня не удивило, что Ирину здесь хорошо знают. Готовить она никогда не любила, а значит, минимум дважды в день ей требовалось где-то питаться.

Хостес поплыла вдоль зала, и я направился за ней.

В ресторане царила теплая и почти интимная из-за приглушенных огней атмосфера; за большими окнами чернела вода пруда под елками. Даже звяканье столовых приборов и шум разговоров не нарушали пафосный вайб. Публика была смешанная: пожилая чета у бара, семья с ребенком в углу. Ничего особенного, кроме того, что на стоимость бутылки вина, которое здесь подавали, семья Полины Фроловой в Морках жила бы месяц.

Хостес повела меня не к окну, а под балкон, в дальний угол. В такие места обычно сажают тех, кто не хочет быть на виду.

Я сделал еще пару шагов и понял почему.

За столом сидели трое.

Спиной ко мне виднелся знакомый затылок Лысоткина с зачесом, а рядом — пухлощекая физиономия Михайленко. На дальней стороне стола лицом к залу в черном платье с тонкой золотой цепочкой на ключицах сидела Ирина.

— Здравствуйте, — сказал я.

Увидев меня, она поднялась, мягко улыбнулась, повела рукой в сторону свободного стула напротив.

— Сережа, ну наконец-то! Иди сюда. Мы тебя заждались.

Епиходова Ирина Павловна, 36 лет

4-й уровень социальной значимости.

Отношение к носителю: Презрение.

Лысоткин обернулся. На лице у него растянулась радушная улыбка:

— А вот и он. Тезка трагически ушедшего товарища, соратника и единомышленника Епиходова.

Лысоткин Казимир Сигизмундович, 62 года

5-й уровень социальной значимости.

Отношение к носителю: Враждебность.

— А еще очень перспективный ученый! — заметила Ирина.

— Присаживайся, Сергей, — сделал Лысоткин пренебрежительный жест рукой, — не мельтеши.

— Садись давай, — добродушно предложил толстяк Михайленко. — Ох, не каждый день у нас за столом собирается такое общество ради одного аспиранта.

Михайленко Роман Александрович, 52 года

7-й уровень социальной значимости.

Отношение к носителю: Расчет.

Изучив их профили, я мысленно хмыкнул. Паразиты на обществе, как есть паразиты. «Познание сути» вскрыло их, как нож устрицу, обнажив доминирующее отношение ко мне. Что ж, тем интереснее будет сыграть с ними в ту игру, что они затеяли. Эмпатический модуль дополнил картину: в Ирине боролись презрение и странный интерес на грани с симпатией; Лысоткин был враждебен, но в то же время связывал со мной какие-то свои предполагаемые успехи; Михайленко… Михайленко лично я был по барабану, но в то же время нужен.

Понятно. Садясь рядом с Ириной, я сказал:

— Мне казалос, ужин на двоих, Ирина Павловна, а у вас тут целый спецсовет…

— Сережа, не обижайся, — мягко улыбнулась она. — Просто я подумала, что пора тебе познакомиться с действительно важными людьми в более комфортабельной обстановке, чем стены института. Ты уж поверь, Казимир Сигизмундович и Роман Александрович были самыми близкими товарищами моего покойного мужа, чьим таким рьяным фанатом ты неожиданно для нас всех оказался. Пора вам уже пообщаться по-человечески. Да, вы и раньше виделись, да вот на той же конференции, но это не знакомство, а перестрелка какая-то. Бои без правил. Признайся, это тебя Борька Терновский натравил, да? А ведь мой покойный муж должен был тебя научить, что с людьми надо уметь разговаривать, а не ссориться.

«С людьми!» — мысленно поправил ее я, но вслух сказал:

— Конечно, Ирина Павловна. Я всегда за конструктивное общение.

— Перестрелка, — хмыкнул Лысоткин. — Скажете тоже, какая там перестрелка, Ириша. Это был обмен научными аргументами. Сергей, как я понял, парень темпераментный, я тоже погорячился. Зато сегодня можем пообщаться мирно. Почтить, так сказать, память общего друга.

Он протянул мне руку через стол и жеманно представился:

— Казимир Сигизмундович, — сказал он и с той же радушной улыбкой выдал абсолютную ложь: — Очень рад знакомству.

— Сергей Николаевич, — ответил я, пожал его руку и тоже соврал: — Взаимно.

Потом процедура повторилась с Михайленко, разве что толстяк играл роль совсем уж простака, которому плевать на никчемные вопросы науки и первенства в исследованиях, и я этот его прием очень хорошо знал по прошлой жизни.

— Ой, ребята, ну к чему эти споры, — сказал он. — Давайте покушаем, выпьем, а хороший разговор сам по себе польется вместе с хорошим вином, ха-ха!

А я под столом, застеленным длинной скатертью, незаметно и тщательно вытер руку салфеткой.

Стол был накрыт на четверых: четыре прибора, четыре бокала, три из них с белым вином, один пустой — мой. У моего прибора стояла бутылка минералки и стакан с долькой лимона.

— Сереж, что будешь есть? — протянула мне меню Ирина. — Я тут позволила себе салаты заказать на всех. А горячее давай выбирай уж сам. — Она хихикнула. — Казимир и Роман все оплачивают, так что не стесняйся!

Взяв меню, я открыл его на странице с горячим. Самое дешевое блюдо обошлось бы мне в три тысячи рублей.

— Дораду на гриле, — сказал я.

— Отличный выбор, — кивнул Лысоткин. — Я тоже ее взял. Хорошая рыба. Полезная. Академик Сергей Николаевич, кстати, тоже рыбку любил.

— А еще бегал по утрам и плавал в бассейне, — неодобрительно сказал Михайленко. — И что? Сосудам, ребята, все равно, бегаешь ты или нет, рыбу ешь или пельмешки. Если на роду написано помереть от аневризмы, ничего не поможет.

Он сказал это между делом, с добродушной ухмылкой. Причем сморозил антинаучную чушь: сосудам не все равно, ешь ты рыбу или пельмени, бегаешь по утрам или коптишь легкие табаком. Давление, привычки, наследственность, состояние стенки — все имеет значение. Но Михайленко сейчас играл роль не ученого. Он изображал своего в доску добряка, который ляпнул глупость за бокалом вина.

Только ляпнул он ее слишком вовремя.

И я задумался: это была просто дежурная пошлость про судьбу или он заранее подводил к мысли, что моя смерть была естественной, неизбежной и вообще написанной где-то там, на роду?

— Абсолютно с вами согласен, Роман Александрович, — наконец сказал я. — От генетики, от того, что на роду написано, много что зависит в здоровье сосудов.

За столом стало тише на одну секунду. Ирина поправила цепочку-бретельку платья, съехавшую на плечо, а я, закрыв меню, посмотрел на Лысоткина.

— То есть, Сергей, ты сейчас хочешь оспорить результаты многих исследований о пользе рыбы? — усмехнулся Лысоткин. — Или что ты хочешь сказать?

— Хочу сказать, что рыбка, которую любил академик Епиходов, была ни при чем, — сказал я. — Иногда человека губит не то, что он ест.

Лысоткин открыто, расслабленно улыбнулся и развел руками.

— Вот именно. В нашем деле все решает не еда, а компания. Пора тебе, Сергей, подумать, кто теперь будет твоим научным руководителем. Потому что Борька Терновский — дурак, это все знают, а на школе покойного академика… — он сделал паузу, хитро прищурившись, — знаешь ли, диссертацию у нас не защитишь.