Мимика

«Пелена забвения?»

Она осмотрела себя. Увидела под ночной рубашкой выпуклость. «Что за черт?..»

Ощущение было словно от зияющей раны, а выпуклость под ночной рубашкой говорила о том, что ей наложили повязку. Но обезболивающих, видимо, дали недостаточно. Даже просто лежать на кровати было невыносимо больно.

«Добрый день, дамы и господа, спасибо, что вас сегодня пришло так много. Прежде всего: цель и смысл этой пресс-конференции не в том, чтобы напугать население, однако мы считаем своим долгом предупредить общественность о Лутце Бланкентале. Также известном как Хирург».

Она подняла голову и увидела на экране телевизора изможденного мужчину с осунувшимся лицом, ниже красовалась надпись: «Главный комиссар уголовной полиции Филипп Штоя».

«Хорошо, читать я умею. И я пребываю в израненном теле взрослой женщины, прикованной к гостиничной кровати», – подытожила она те немногие обрывки, которые выяснила о себе на данный момент.

«Вчера вечером Бланкенталь совершил эффектный побег из тюремной клиники Буха в Панкове. Этот пятидесятисемилетний мужчина – крайне склонный к манипулированию, а следовательно, очень опасный преступник, и никому – и такова наша настоятельная просьба – не следует вставать у него на пути. При встрече с ним не геройствуйте. Не подвергайте себя опасности, а немедленно звоните в полицию. Вот сделанная совсем недавно фотография Бланкенталя».

Она попыталась подтянуться на связанных руках, чтобы, если не сесть, то хотя бы лежа прислониться к изголовью кровати. Боль, спровоцированная этой новой сменой положения, была совершенно невыносима. Ощущение такое, будто пальцы-когти впились в ее кожу там, где, по ее представлению, находилась повязка, чтобы голыми руками разорвать плоть, словно оберточную бумагу.

По крайней мере, она не потеряла сознание и смогла лучше разглядеть фотографию сбежавшего преступника, занимавшую – если не считать колонок котировок акций в правом углу – почти весь телеэкран.

Видела она лишь голову беглеца, но, окажись в ее поле зрения весь снимок, она не удивилась бы представшему перед ней пятидесятисемилетнему мужчине, стоявшему на палубе парусной яхты; его сильные руки покоились на штурвале, выступающий, чуть великоватый подбородок бросал вызов свежему ветру, взвевавшему с морщинистого чела мыслителя пряди седых волос и игравшему кудрями на затылке.

Потребуй у нее описать разыскиваемого тремя словами только по фотографии, она сказала бы: серьезный, спортивный и самоуверенный. Старший следователь берлинского отдела убийств подобрал три совершенно противоположных определения, пусть также и начинавшихся на букву «с»: «Лутц Бланкенталь – серийный убийца, социопат и садист».

Камеры переключились на показ длинного стола заседаний, установленного на сцене напоминавшего гимнастический зала, и не менее двух десятков репортеров, столпившихся вокруг.

«Не окончив среднюю школу, тем более медицинский институт, Бланкенталь сумел занять несколько постов в различных больницах, в том числе должность главного хирурга в частной клинике в Потсдаме. Он обманул десятки специалистов, но в первую очередь пациентов, доверивших ему жизнь и в некоторых случаях ее лишившихся. Не повторяйте их ошибок и не поддавайтесь его обаянию и серьезной наружности. За привлекательным фасадом скрывается крайне жестокий садист и психопат. Бланкенталь возбуждается от вскрытия человеческих тел. Он не хитрый мошенник, присвоивший себе звание врача и одурачивший медицинское начальство. Свои жертвы Бланкенталь вскрывает ради удовольствия, иногда без анестезии, просто чтобы насладиться видом их внутренностей».

Она снова вскрикнула. На этот раз не от боли, хотя при последних словах следователя еще сильнее почувствовала, как пульсирует ее рана. Она вздрогнула от испуга. Потому что расположенная слева от нее дверь, за которой только что раздался грохот, открылась, и в комнату ворвался поток влажного, пахнущего гелем для душа воздуха из ванной.

И появилась тень. Едва различимая в исходящем от телевизора голубоватом свете. Пока инспектор Штоя продолжал свою речь:

«Вчера Бланкенталь был госпитализирован в тюремную больницу с подозрением на инсульт. Мы предполагаем, что он симулировал симптомы и на самом деле совершенно здоров. В больнице ему удалось справиться с охранниками и лечащим врачом. Он взломал шкафчик с медицинской одеждой и опять переоделся хирургом. Обстоятельства его последующего побега я отдельно расскажу позднее. В любом случае все это свидетельствует о его поистине убийственном интеллекте».

В этот момент она поняла, кем была эта тень, прокравшаяся к ее кровати во влажном воздухе ванной. Это был только что принявший душ мужчина в одной лишь простыне до пояса, – которого она, будь он не полуголым, а в матросской экипировке, легко представила бы себе на океанской яхте.

«К сожалению, также должен сообщить вам, что во время побега Хирург совершил еще одно убийство…»

На этой фразе полицейского мужчина выключил телевизор.

– Кто вы? – спросила она, хотя только что неоднократно слышала его имя по телевизору. Голос ее звучал хрипло и сдавленно. Она почувствовала, как раздуваются ноздри, как во всем теле нарастает напряжение. Дрожь.

«Типичные сигналы страха», – невольно подумала она. Обусловленные эволюцией, как ее повлажневшие ладони, с чьей помощью человек каменного века, спасаясь бегством, лучше цеплялся за камни и деревья. «Улучшается хват. Вот почему мы до сих пор, переворачивая страницу, слюним палец», – услышала она внутренний голос.

Тем временем мужчина в комнате громко и отчетливо произнес:

– Меня зовут Лутц Бланкенталь. Хорошо, что вы, наконец, проснулись. В таком случае, госпожа Хербст, мы можем начать прямо сейчас.

Глава 6

Он выключил телевизор. Затем наклонился к изножью кровати. Она услышала звук расстегивающейся молнии. «Боже мой, что он задумал? Он что, собирается меня разрезать? Без анестезии, как и другие свои жертвы?»

Она закрыла глаза. Застонала. Снова их открыла, но кошмар не закончился. Хирург снова стоял перед ней. Без скальпеля, но с черной спортивной сумкой в руке.

– Я просто переоденусь, – сказал он.

«Переоденусь? Во что?»

Неужели он в ванной только что завершил извращенный ритуал дезинфекции? Неужели он уже надевал хирургический халат?

– Чего, чего… вы от меня хотите?

«Я тот врач, которого он одолел? Госпожа Хербст?»

– Где я?

– В гостиничном номере.

«Я понимаю. Но почему? Как я сюда попала?» Поскольку в тот момент ее больше заботило собственное выживание, чем причина этого безумия, она закричала во всю силу дрожащего голоса:

– Отпустите меня. Сейчас же!

Беспомощно она тряхнула оковами.

Бланкенталь энергично покачал головой:

– Нет, не могу.

С сумкой в руке он повернулся к ванной.

«Боже, он действительно безумен. И я в его власти, даже не зная, кто я».

Внезапно она почувствовала себя совершенно бессильной, словно сама попытка встать лишила ее последних сил. Но кто знает, что ей пришлось пережить за последние несколько часов?

– Пожалуйста, не причиняйте мне боль, – умоляла она его.

Бланкенталь остановился. На мгновение его мимика и жесты застыли. Это мгновение показалось ей замедленной съемкой. На долю секунды мужчина словно замер. «Эффект замирания – подсознательная ориентировочная реакция», – снова услышала она свой голос и задумалась, почему обратила внимание на эти детали.

– Мне не причинять вам боль?

Бланкенталь вышел из транса и снова к ней подошел. Склонился над ней. Внезапно он оказался так близко, что она уловила свежий, древесно-табачный аромат туалетной воды, который он, должно быть, использовал в ванной.

– Кажется, вы чего-то не понимаете, – заглядывая ей в глаза, сказал он.

Она отражалась в его зрачках, обрамленных темно-синими радужками. К сожалению, ее отражение было слишком маленьким, чтобы она себя узнала. Потому что даже этого не помнила: «Боже мой, я даже не знаю, как выгляжу».

– Пожалуйста, развяжите меня, – умоляла она, уже не думая о том, насколько испуганно и жалко это прозвучало… «потому что я именно такая и есть: испуганная и не надеющаяся на милосердие…» – Пожалуйста, я хочу домой! «Где бы он ни был».

– Это невозможно. Я не могу вас развязать, – вновь произнес Бланкенталь все тем же поразительно резким голосом.

– Но почему бы и нет?

Хотя она уже долгое время балансировала на грани отчаяния, его ответ стал для нее последней каплей.

– Потому что… – проговорил Бланкенталь, и его голос стал серьезным и строгим, – потому что я вас слишком боюсь.

Глава 7

«Он меня?» Будь эта история серийного убийцы, боящегося своей похищенной жертвы комедией, за ее просмотром можно приятно скоротать вечер в кино. К сожалению, она снималась в другом фильме. А ее рана, боль, оковы и, не в последнюю очередь, полная потеря памяти делали невозможным найти всему этому забавное объяснение.

– Вы со мной играете? – спросила она. Как кот, который приволок домой мышь, таскал ее по гостиной словно мячик, а потом съел.

– Прошу прощения? – Бланкенталь поднял кустистые седеющие брови. Его глаза расширились. «Знак искреннего удивления».

– Это жуткая шутка? – спросила она его.

Он помотал головой.

– Я не понимаю.

«Хватит». Она выгнула спину настолько, насколько позволяли путы. На мгновение перестала чувствовать боль, только гнев.

– Нет. Я не понимаю. Я в ВАШЕЙ власти. – Серийный убийца, садист и социопат. – ВЫ убивали людей. ВЫ похитили меня и, скорее всего, ранили. ВЫ держите меня в заложницах. И утверждаете, что боитесь меня?

Измученная, она откинула голову на матрас. Руки постепенно онемели. Казалось, сердцу было трудно перекачивать кровь от лежавшего на кровати тела к связанным конечностям. Возможно, стяжки перекрывали кровоснабжение от запястий и выше.

– ВЫ явно сумасшедший, – продолжила она, игнорируя предостерегающий внутренний голос, советовавший ей больше не раздражать стоящего перед ней откровенно психически больного мужчину.

Однако, несмотря на ее оскорбление, Бланкенталь, казалось, совсем не рассердился. Скорее, присмирел. Он грустно кивнул и поставил сумку, в которой, надо надеяться, лежала сменная одежда, где-то раздобытая им после побега. Возможно, там были и скальпели, пилы для костей и хирургические скобы.

– Мне жаль, что вы слышали все эти разговоры обо мне. – Бланкенталь указал на телевизор.

Она отметила, что его тело в идеальной форме. Ни капли лишнего жира, никаких складок на животе, но зато хорошо развитые мышцы пресса и груди.

– Госпожа Хербст, я хотел узнать, что о нас говорят в новостях, и забыл выключить телевизор, прежде чем принять душ.

«Хербст».

Снова эта фамилия.

Звучало знакомо, и все же она сомневалась. Возможно, она известна ей только как название времени года. А может, ее в самом деле так звали.

«Хербст».

Как и многое другое, этого она не могла вспомнить.

– Не знаю точно, что вы обо мне слышали, но, скорее всего, это была та ложь, которую все обо мне рассказывают, – сказал Бланкенталь.

Она вздохнула. «Не могу поверить, что я действительно веду этот разговор».

– То есть вы не сбегали из тюремной клиники?

– Это правда. Но в тюрьму меня посадили ни за что. Я не извращенец. Преднамеренно я не убил ни одного невинного человека.

Его взгляд еще более посуровел.

– В отличие от вас, Ханна Хербст!

Глава 8

Это был первый из многих раз, когда ей хотелось, чтобы пелена забвения поглотила не только прошлое, но и настоящее.

– Меня?

Бланкенталь кивнул.

– Я убила?

– Как вы думаете, почему оказались в тюремной клинике?

– Потому что я тот доктор, которого вы одолели и, предположительно, ранили во время побега.

– Простите? – недоверчиво рассмеялся Бланкенталь. – Вы шутите? Вы не врач. А рану, по поводу которой вас должны были прооперировать в тюрьме, вы нанесли себе сами.

– Вы несете полную чушь.

– Зачем мне это?

– Не знаю, доктор, – резко ответила она, сдерживая кашель. Каждое слово обжигало пересохшее горло. – Вас официально объявили сумасшедшим. Я только что услышала это в новостях. Вся страна знает.

Бланкенталь глубоко вздохнул. На виске пульсировала жилка.

– Не верьте тому, что обо мне пишут СМИ.

– То есть вы не фальшивый хирург, которого возбуждают вскрытые человеческие тела?

– Ради всего святого, нет. Я мошенник. В этом я признаю себя виновным. Я никогда не изучал медицину, но хирургические методы у меня лучшие и медицинские знания обширнее, чем у большинства моих коллег с официальным дипломом врача.

– Но вы убивали людей!

Он печально кивнул.

– Эти два пациента не заслуживали ничего меньшего. Они были жестокими преступниками самого худшего рода. Официально они признавались столпами общества, уважаемыми гражданами, но мне разрешили поговорить с их женами перед операцией. И я видел раны, которые они нанесли им и своим детям. Поэтому я оказал обществу услугу, не проявив максимальной осторожности во время операции.

Могучий кадык Бланкенталя тяжело дернулся, когда он сглотнул.

– Но я не вскрывал их из-за какой-то патологической склонности или чего-то подобного… – Он снова сглотнул. – Это была ложь следователей, намеренно слитая в таблоиды. Молодой прокурор хотел прославиться за мой счет своим первым серьезным делом. Он превратил жертв в героев, а меня в монстра, чтобы извлечь выгоду из впечатляющего обвинительного приговора.

– И я должна принять это за чистую монету?

Будь у нее возможность, она показала бы ему средний палец.

– Госпожа Хербст, как же я могу вас обмануть?

– Что вы имеете в виду?

– Из нас двоих вы – эксперт. Даже если бы я захотел, не смог бы вам солгать.

Она почувствовала неприятный прилив жара, словно Бланкенталь направил на нее обогреватель.

– Не понимаю. В чем я эксперт?

Он приподнял левую бровь и бросил на нее недоверчивый взгляд. Подошел ближе, включил прикроватный светильник и склонился к ней.

– Вы правда ничего не помните?

– Нет!

Он посмотрел ей в глаза так пристально, что она инстинктивно отвернулась.

– Хм, – хмыкнул он. – Возможно, так оно и есть.

– О чем вы?

Бланкенталь отошел и тотчас появился с папкой-планшетом в руке, видимо извлеченной из сумки.

– Каковы ваши последние воспоминания? – спросил он.

«Рельсы. Приближающийся свет. Грохот. Лицо… мама?»

– Я, я не знаю…

Она шарила в тумане забвения, двигая зрачками под веками, словно исследуя воображаемое пространство, пространство своих воспоминаний. Ее мысленный взор натыкался на отдельные, разрозненные фрагменты. Воспоминания, должно быть, давние: камни на железнодорожном полотне, статуя лошади с абажуром на голове, кровь на линолеумном полу, щекотание пупка ребенка, хихиканье…

– Все очень неясно.

Он кивнул, словно этот ответ не особенно его удивил. Затем перевернул первую страницу папки-планшета и зачитал следующее:

– «История болезни Ханны Хербст, сорока лет, проживающей по адресу: Эгесторффштрассе, 119, 12307, Берлин. Ранее не болела, регулярно лекарств не принимала. По собственному утверждению, страдает непереносимостью анестетических препаратов, которая была обнаружена во время рождения сына (кесарево сечение) и подтверждена во время аппендэктомии три года назад».

– Это вам о чем-нибудь говорит?

– Нет. Что это за папка?

– Она была на вашей кровати.

– На какой кровати?

Прежде чем ответить, Бланкенталь отступил на шаг и внимательно на нее посмотрел.

– Повторяю: в день моего побега вы перенесли операцию в тюремной клинике по поводу ножевого ранения, которое сами себе нанесли и при котором пробили селезенку. – Бланкенталь всплеснул руками. – Поверьте, знай я, кто вы, выбрал бы для побега кого-то другого.

– И КТО Я ТАКАЯ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ?

Хирург снова подошел к кровати и потряс ее левую руку, вероятно желая убедиться, что стяжки все еще на месте.

– Вы были моим прикрытием. Никто лучше меня не знает, как действует униформа. Я был в хирургическом халате, маске и шапочке, когда вывозил вас из палаты интенсивной терапии, куда вас доставили. Удостоверение, которое мне, к сожалению, пришлось добыть, нокаутировав нейрорадиолога перед МРТ, открыло мне все двери. В конце концов мне осталось только загрузить вас в фургон, который должен был отвезти вас обратно в женскую тюрьму в Веддинге после операции.

– Я не верю ни единому вашему слову.

Он пожал плечами.

– Верьте во что хотите. Я говорю правду. И, госпожа Хербст, в отличие от вашей истории, эта весьма правдоподобна.

«Моя история? Что, черт возьми, он имеет в виду?»

– Вывозя вас из больницы, я аргументированно заверил бригаду скорой помощи, что, как лечащий врач, должен ехать с вами, поскольку вы плохо отреагировали на анестезию. Убедить новичков было несложно. В нескольких километрах от больницы я обездвижил сопровождающего дефибриллятором, а его коллегу заставил остановиться, прежде чем усыпить и его.

– Если это правда, почему вы меня не бросили?

«Как ему вообще удалось перевезти меня без сознания из пункта А в пункт Б?

И где вообще был этот пункт Б? В Берлине? Бранденбурге? Бельгии?»

– Вы абсолютно правы. Я действительно хотел сбежать оттуда один, – объяснил он. – Но пока мы ехали, двое в водительской кабине о вас говорили. Вот так, госпожа Хербст, я и узнал, что вы сделали.

– И что же?

Бланкенталь вздохнул и взял смартфон, лежавший, по всей видимости, рядом с телевизором. Он включил его и подошел ближе к кровати.

– Вы все равно считаете меня лжецом. Так что лучше посмотрите сами.

Глава 9

– Допрос Ханны Хербст, следственная тюрьма Моабит, Берлин. Допрос 789Z/19. Сегодня 13 октября 2000 года…

Точную дату, которую мужчина назвал на видеозаписи с ее мобильного телефона, она пропустила, потому что ее мысли блуждали.

«Меня допрашивали? Почему?»

– Допрос проводит старший инспектор Фадиль Матар.

Она не могла разобрать на экране мобильного телефона, который Бланкенталь держал в двадцати сантиметрах от ее глаз, сидит ли офицер позади камеры или сбоку. Полицейский оставался невидимым на заднем плане записи. В триллерах (их она почему-то помнила очень хорошо) видеозаписи допросов часто были зернистые, ненасыщенные, качество изображений как с камер видеонаблюдения на заправках. Возможно, все дело в том, что видео, стилизованные под старину с жутким эффектом стандарта любительской съемки, должны были усиливать напряжение. Эта же запись, напротив, была первоклассной. Только освещение можно было бы сделать чуть профессиональнее. Темные тени лежали на лице ужасно уставшей женщины, которая опиралась локтями на простой пластиковый стол мышино-серого цвета. Стол стоял напротив побеленной кирпичной стены.

«Это я? Я что, так выгляжу?»

Ей хотелось отвести глаза. Вид этой женщины вызывал у нее чувство неловкости, и вовсе не потому, что она была так уж неприятна, – совсем наоборот. Ее лицо было…

Вероятно, при обычных обстоятельствах на нее было бы очень даже приятно смотреть. Не потому, что она красива, а потому, что казалась дружелюбной. Глаза у нее были ярко-голубые, что довольно необычно при темно-каштановых волосах. Они свободно спадали на плечи угольносерого делового блейзера, надетого поверх белой блузки на пуговицах.

Хотя ее прическа выглядела сбившейся и растрепанной, регулярный уход за волосами не вызывал сомнений. Стрижка тоже явно была не из дешевых и выполнена настолько искусно, что слегка высветленные пряди выгодно подчеркивали ее лицо, словно картину в изящной раме. (Почему-то ей в голову пришло слово «балаяж», что привело ее в еще большее отчаяние, потому что она, казалось, могла вспомнить банальные термины для обозначения техники окрашивания волос, но не имена своих детей, если таковые были.)

– Давайте начнем с установления личности. Как вас зовут? – спросил Матар.

Женщина откашлялась, потом сказала:

– Меня зовут Ханна Хербст, мне сорок лет, я живу в Берлине.

Сильнейшее поражение от осознания очевидного факта заставило ее закашляться на гостиничной кровати. До сих пор она не была уверена. Задавалась вопросом, неужели эта хрупкая на вид женщина с длинной, тонкой шеей действительно она, хотя некоторые из жестов казались ей знакомыми. Например, привычка в задумчивости слегка наклонять голову или нервное подергивание безымянного пальца левой руки. Но теперь не осталось никаких сомнений.

«Бланкенталь прав».

Голос показался не совсем знакомым, но она знала, что большинству людей непривычно слышать свой голос в записи, и не осталось никаких сомнений, что этот мягкий, но уверенный голос принадлежал ей.

«И все же…»

Она закрыла глаза.

«Нет! Это не я. Я говорю как та женщина. Также она кажется мне знакомой, но я – это не она», – пыталась убедить себя Ханна. Она повторила эту мысль несколько раз, как мантру, и таким образом ей удалось мысленно дистанцироваться от признающейся на видео женщины. Что позволило ей снова открыть глаза, хотя она невероятно боялась того, в чем собиралась признаться. Однако прежде, чем женщина на видео снова заговорила, ей разъяснили ее права. На вопрос, все ли ей ясно, раздраженно ответила:

– Я достаточно часто работала в полиции.

«Что я имею в виду? Я что, полицейская?»

Она посмотрела мимо телефона на Бланкенталя, который примостился на краю пружинного матраса гостиничной кровати. К счастью, банное полотенце, плотно обернутое вокруг его бедер, оставалось на месте, пока он продолжал держать экран смартфона перед ее лицом. При этом он движением бровей подал ей знак сосредоточиться на видео, на котором ведущий допрос полицейский произнес:

– Госпожа Хербст, эта запись сделана по вашей просьбе.

– Без адвоката.

– Почему вы отказываетесь от адвоката?

– Потому что у меня нет времени на юридические игры.

– Не могли бы вы объяснить это подробнее?

– Я страдаю редкой непереносимостью лекарств.

– Каких именно?

– Анестетические препараты вызывают у меня глобальную кратковременную ретроградную амнезию, которая длится от 24 до 48 часов. Моя процедурная память остается нетронутой.

– Что это означает на понятном языке? – небрежно спросил следователь.

– Ну, потеря памяти из-за анестезии – не редкость, более того, она бывает намеренной. Кому хочется помнить операцию? Проблема лишь в том, что в моем случае анестезия стирает не только воспоминания об операции; потеря памяти распространяется на все события прошлого. Нетронутыми остаются только приобретенные навыки. Проще говоря, после операции я смогу сразу же читать, писать, ездить на велосипеде и водить машину…

«Сейчас я могу делать только одно, – подумала Ханна, слушая, как сама себе объясняет свое травматическое состояние. – Я могу только кричать».

Но даже этого она сделать не смогла, настолько была подавлена собственным признанием.

– Короче говоря: из-за гормонального сбоя я потеряю память после операции. Мои долгосрочные воспоминания со временем восстановятся, однако период времени непосредственно перед анестезией останется безвозвратно утерянным.

– Означает ли это, что, проснувшись после предстоящей операции в тюремной больнице Бух, вы никогда не вспомните, что происходило в последние часы перед арестом?

– Все верно. Именно поэтому я попросила записать мои показания на видео.

– Чтобы потом вы могли себе объяснить, что сегодня сделали?

Ханна в гостиничном номере не смогла удержаться от желания еще раз взглянуть на то место, где под ночной рубашкой виднелась повязка.

– Вы должны ответить «да» или «нет», – сказал полицейский подозреваемой.

– Да, – услышала свой голос Ханна.

– Хорошо. Теперь, пожалуйста, как можно точнее опишите ход событий.

«Нет, не надо. Пожалуйста, не надо».

– Послушайте, мне очень больно. Те пастилки Smarties, которые мне давали до сих пор, могут облегчить менструальные боли, но сейчас у меня такое ощущение, будто в животе застрял электрошокер. Вы простите, если я ограничусь только самым важным.

– Чем именно?

– Я работаю экспертом по мимическому резонансу. Моя работа, помимо прочего, заключается в анализе едва заметных и обычно непроизвольных выражений человеческого лица, показывающих скрытые эмоции. Например, неконтролируемым поднятием вашей левой брови, вызванным латеральной частью лобной мышцы, контролируемой преимущественно лимбической системой, вы невербально даете мне понять, что настроены скептически.

«Вот почему…»

– Я не единственная, но я, безусловно, лучшая в своей области и часто консультирую полицию в подобных ситуациях. Только тогда я сажусь за ваш стол и смотрю на подозреваемого.

«…Так вот почему у меня такие ощущения, – подумала, глядя на видео, Ханна. – Вот почему я знала, что такое момент замирания».