Мимика

Себастьян Фитцек

Мимика

Посвящается Регине Циглер

Мы никогда не познаем себя до конца, и за одну ночь мы становимся другими, хуже или лучше.

Теодор Фонтане

Серия «Зарубежный детектив»

SEBASTIAN FITZEK

MIMIK

roman

© Перевод, ООО «Гермес Букс», 2026

© Художественное оформление, ООО «Гермес Букс», 2026

Пролог

– Мама, мне холодно.

– Пройдет.

Шестилетняя девочка поежилась. Ей следовало бы надеть колготки, но дома было так тепло. Почему всего за несколько минут до выхода всегда так трудно представить, насколько холодно может быть на улице?

Особенно, если давно не выходишь.

– Может, пойдем домой?

– Тебе не нравится наша прогулка?

– Так жестко на камнях.

– Пройдет, – сказала мать, но девочка сомневалась. Завтра она наверняка будет вся в синяках.

– Просто лежи.

– Как долго?

– Пока я тебе не скажу.

Голос мамы дрожал, словно ей самой было холодно, но она не хотела в этом признаться. Причем так странно она говорила весь день. Может быть, она снова попала в больницу и получила плохие новости. В первый раз, когда ее не было дома несколько недель и у нее начали выпадать волосы, голос у нее тоже звучал странно. Будто она одновременно злилась и грустила. Может быть, она чувствовала вибрации, проходящие через грудь и голосовые связки?

– Мама? – спросила девочка, убедившись, что пронизывающие ее тело вибрации не просто плод ее воображения.

– Да?

– Я слышу странный шум.

– Не обращай внимания.

«Но почему нет?» С полчаса ничего не происходило, за исключением того, что ее руки и ноги становились все непослушнее, такими холодными и онемевшими. Она подождала еще немного, а потом сказала:

– Шум. Он становится громче.

– Не бойся. Просто лежи.

Мама взяла ее за руку. Но не так, как раньше. Скорее, будто держала какой-то предмет. Властно.

В темноте она повернулась к матери, и та, в свою очередь, посмотрела на нее. В глаза матери упал лунный свет, и ей показалось, что в них она увидела свое отражение. В первый момент девочка не могла сказать, чего испугалась больше: того, что увидела на лице матери, или того, что та ей говорила.

– Одного ты никогда не должна забывать.

– Чего, мама?

– Ты – мое порождение. Моя плоть и кровь.

Холод ночи соединился с морозом в глазах матери, создав тревожное единство. Девочке хотелось отвести глаза, но она не могла, словно зрачки матери притягивали ее взгляд насильно, будто магниты.

«Куда делась твоя любовь? – хотела спросить она. – Любовь, с которой ты смотрела на меня раньше». Теперь глаза матери напоминали ей замерзшие озера.

Вибрации отвлекли ее. Они уже проходили по всему ее телу, когда мать скомандовала:

– Закрой глаза! И что бы ни случилось, не открывай их, пока я не скажу.

Она испуганно ее послушалась. Потому что увидела в глазах матери что-то такое, чего ей никогда в жизни не хотелось бы видеть.

Они молча лежали рядом, а шум становился все громче, вибрации все неприятнее.

Вдруг мать властным тоном произнесла:

– Но никогда не забывай: мы с тобой одно целое! Один человек!

Эту фразу, хотя лежали они совсем рядом, ей из-за шума и вибрации пришлось выкрикнуть. Теперь все вокруг так грозно грохотало, что девочка, ослушавшись веления матери, открыла глаза. Она посмотрела на небо, и оно стало гораздо светлее, чем всего несколько минут назад, когда они тут ложились.

– Мама? – Она повернулась к матери, но ее лица больше не видела, настолько ее ослепило.

Ей одновременно захотелось закричать, убежать и заплакать.

Однако для всего этого было уже слишком поздно.

Она слишком ослабла, чтобы встать.

Холод железнодорожного полотна, на котором она лежала, парализовал руки и ноги. А фары грузового поезда, мчавшегося на нее сквозь тьму, были слишком, слишком близко.

Глава 1

27 лет спустя

Ханна Хербст

Тихо.

Слишком тихо.

Обычно в это время Ханна уже слышала на улице детский смех и крики, по крайней мере, если ей выпадала удача найти место для парковки возле детского сада «Цвергенвальд». Иногда ей приходилось объезжать квартал несколько раз, прежде чем место освобождалось, хотя у большинства жильцов прямо на территории их вилл имелись гаражи. Тем не менее в час пик, когда футболисты выстраивались в очередь на близлежащие спортивные площадки, а ученики соседней вальдорфской школы ждали приезда родителей, в престижном Вестэнде можно было застрять в пробке во втором ряду, как при коммерческой доставке на Котбуссер-дамм. Однако сегодня Ханна сообщила, что заберет Пауля пораньше, а потому наслаждалась возможностью свободного выбора парковочных мест прямо перед зданием евангелического детского сада с плоской крышей.

Необычно было и то, что ворота оказались приоткрыты. Встревоженная, Ханна схватилась за горло. Что-то здесь не так, и это что-то, казалось, сдавило ее шею холодными пальцами.

Никогда еще она не входила во двор детского сада, не введя предварительно пин-код. Эту меру безопасности при входе и выходе соблюдали все, ожидая, пока отзвенит звонок и закроются ворота, чтобы ни один ребенок не выбежал на улицу.

«Они что, на экскурсии?»

Но Мирте, директриса, непременно о чем-то подобном обмолвилась бы, когда утром она ей рассказывала о важном дне. Они всей семьей хотели поехать в Дрезден на вернисаж новых картин Рихарда. Ради этого они даже пораньше забрали из школы Киру, дочь Рихарда от первого брака.

Тишина царила, даже когда она открыла дверь в коридор.

Ханна изучила объявления в вестибюле детского сада и нашла упоминание о Вольфе Шлагмане, новом стажере, которого дети звали Волле. Рядом с его фотографией был листок с объявлением о возобновлении развивающих музыкальных занятий. Плавание в детском саду начнется только завтра. На сегодня ничего особенного не запланировано.

Ханна открыла следующую дверь, в раздевалку. Здесь более или менее аккуратно были развешаны куртки дюжины малышей, сменная одежда сложена на полки, а под ними спрятана обувь.

Здесь тишина закончилась. Тем не менее невидимая петля на ее шее затянулась еще туже. До ушей Ханны доносились звуки, которых она в детском саду никогда раньше не слышала. Они казались неподходящими для места, где дети должны быть счастливы. Конечно, случались истерики, крики и плач, когда кто-то из детей, например, спотыкался и разбивал коленку. Но откуда это непрекращающееся шипение, которое, если прислушаться, состояло как минимум из трех компонентов: шепота, хныканья и всхлипов?

Ханна прошла через раздевалку к центру детского сада, открыла последнюю дверь и увидела безумного захватчика заложников, примерно в ту же секунду услышав его крик:

– Скажите мне, кто это сделал! – заорал он. – Или я убью вас обоих!

Глава 2

Худой парень лет двадцати пяти стоял посреди многофункционального помещения, расположенного между групповыми комнатами и кухней. В это время дня оно служило столовой. В воздухе витал аромат картофеля с розмарином и нута. На маленьких столиках стояли полные тарелки. Дети, которым полагалось из них есть, сидели на корточках у пианино, перед малышами на полу сидели Мирте и Аня, обняв детей, словно защищая их.

Отсюда и шипящий шепот: «Не смотрите, отвернитесь, смотрите вниз», – тихо говорили они детям на ухо, а сами едва осмеливались поднять глаза.

Захватчик стоял посреди комнаты, на том самом месте, где в декабре всегда устанавливали рождественскую елку. Одной рукой он держал за шиворот двух детей.

«Икота в мозгу» – так позже Ханна описывала своему мужу Рихарду пульсацию в голове при виде смертельно опасной ситуации. Ощущение было такое, будто миллиарды клеток под черепом хаотично дергались и сокращались, постоянно прерывая течение мыслей.

Находившаяся в руках преступника девочка была… точь-в-точь… Замира, темноволосая, с ярко-зелеными глазами, с неизменным бантом в волосах. Сегодня красным, под цвет ее платья с Микки-Маусом. Именно она так душераздирающе рыдала и скулила.

Мальчик рядом с ней молчал, хотя именно ему в висок смотрел ствол пистолета захватчика. В отличие от Замиры Ханне не пришлось долго раздумывать, кто он. Потому что это был Пауль. Ее пятилетний сын.

Глава 3

– О боже! – почти беззвучно выдохнула она, невидимые руки, сжимавшие ее горло, едва давали свободно дышать.

Ее никто не замечал. Ни воспитатели, ни Пауль, ни даже вооруженный захватчик заложников.

– Кто из вас соврал? – крикнул он.

Ханна чувствовала, как будто поток мыслей пытался буквально вырваться из ее головы.

«Я его знаю. Я его только что видела».

Лицо Вольфа («зовите меня Волле») искажала гримаса, и оно имело мало общего с улыбающейся фотографией, которую Ханна только что рассматривала на доске объявлений.

Новостные интернет-издания буквально через несколько часов напишут о том, о чем газеты сообщат только на следующий день: «убийца из детского сада» проник в детский сад с пистолетом и вел себя как террорист.

«Кто боится злого Волле?» – позже осмелится спросить в заголовке редактор.

Кто-то из детей – кто именно, мы так и не узнаем – обвинил Вольфа «Волле» Шлагмана в том, что тот его трогал, пока он качался на качелях. Произошло это несколькими днями ранее.

Администрация детского сада отстранила стажера от работы до выяснения обстоятельств и, к сожалению, не только забыла снять его анкетный листок с доски объявлений, но и оставила сообщение на его голосовой почте. Его перехватила жена Волле, находившаяся на последних месяцах беременности. Поскольку их брак и без того уже переживал кризис, у нее появилась еще одна причина выгнать будущего отца из общей квартиры. Одновременно она распространила слух среди своих друзей, и он дошел до профессионального училища социальной педагогики, где Волле заканчивал обучение. Брошенный и оклеветанный, он почувствовал себя банкротом как в личном, так и в профессиональном плане. Действительно ли он вел себя с ребенком неподобающим образом, установить уже не удастся. Однако то, что человек с такой склонностью к чрезмерным проявлениям агрессии больше никогда не должен работать с детьми, не вызывало сомнений. У него явно была патологическая склонность к насилию, а ярость его ослепляла и делала неразборчивым в средствах. Замиру и Пауля он выбрал в качестве заложников ненамеренно. Им просто не повезло, и они первыми попались ему под руку.

«Пауль».

Он смотрел в сторону Ханны, словно сквозь нее. Словно онемев. Она подала ему знак, покачав головой. Не слишком сильно, потому что ни в коем случае не хотела привлекать внимание захватчика.

«Хорошо. Он меня видит».

Ханна перешла на невербальное общение. Как-то раз ее лучшая подруга Тельда сказала, что это похоже на телепатию: она может общаться с близкими людьми, не используя голосовые связки. Для этого требовался чуткий партнер, такой как Пауль, с которым она снова и снова практиковалась с тех пор, как он начал проявлять интерес к профессии матери.

«Я тебя защищу!» – подала она ему знак, два раза крепко зажмурив веки и снова открыв их лишь через секунду.

– Мамочка, а чем ты на самом деле зарабатываешь на жизнь? – впервые поинтересовался Пауль около года назад, и она ответила:

– Я читаю по лицам.

Он задрал свой веснушчатый нос и, озорно ухмыляясь, спросил:

– Ну и что? Что ты читаешь на моем?

– Радость, любопытство… и то, что твоя комната снова стала полем боя!

Паулю только что исполнилось четыре года, и уже тогда он хотел узнать больше. И она подробно объяснила ему, что, как эксперт по мимическому резонансу, она обращает внимание на малейшие изменения лицевых мышц. На движения губ и подбородка, глаз и носа, бровей и лба. На не поддающуюся контролю даже при интенсивных тренировках микромимику, которая исчезает в мгновение ока.

– Можешь узнать, что кто-то лжет?

– Или боится, испытывает отвращение, радость или грусть.

Или уловить беспомощность в сочетании с готовностью напасть. Как сейчас у Волле. Она видела, что он думает, будто ему нечего терять. А это и есть самое опасное.

– Мимический резонанс? – повторил Паульхен. – Зачем нам эта ерунда?

Он хихикнул, когда она через футболку ткнула пальцем ему в пупок, назвав «дерзким карликом». Она слишком часто так делала, просто потому, что то, как он прыскает, казалось ей таким милым, все еще напоминая детский плач – громкий и высокий.

– Я работаю в полиции или судах. Иногда они не уверены, действительно ли человек злой. Тогда приглашают меня, когда они с ним разговаривают, и я оцениваю, соответствует ли выражение его лица тому, что он говорит или делает.

С Волле сомнений не было. Все признаки совпали.

Дергающаяся внутренняя сторона бровей: беспомощность. Пронзительный взгляд: ярость. Он был готов взорваться. Готов оборвать сразу несколько жизней. Вопрос лишь в том, какую первой?

Пауля или Замиры?

Ей надо действовать. Немедленно!

– Эй! – крикнула Ханна, и теперь ее заметили. Захватчик глянул на нее мельком, но взгляд Паульхена задержался.

Хорошо, хорошо.

«Вспомни, что я тебе показывала! – беззвучно прошептала она, приложив указательный палец к виску. – Вспомни!»

Пауль тяжело дышал, но кивнул. В ее глазах он прочел то, что она хотела ему сказать.

Рихард считал это преждевременным, но, по ее мнению, воспитание эмпатии у детей необходимо начинать как можно раньше. Изучение мимики было, по сути, всего лишь изучением эмоций, интерпретацией действий другого человека, не требующих от него никаких слов. И точно так же, как Рихард научил Пауля кататься на велосипеде и фотографировать, Ханна познакомила его с основами языка тела.

«Помнишь, что мы тренировали?»

Пауль снова кивнул. Он понял. Он прочитал это в ее глазах. Ханна поблагодарила Бога за то, что так рано начала развивать его чувства.

Она указала на свои глаза, затем на Волле.

«Да, именно. Смотри на него! Не отводи взгляд! Смотри ему в глаза!»

Урок 1: искренность! Поддержание зрительного контакта.

По ее мнению, больше всего в жизни помогает правда. И это можно было понять не по словам людей, а по выражению их лица.

– Нет ничего более искреннего, чем смотреть друг другу в глаза и открыто показывать свои чувства, – учила она Пауля.

В разговоре с подругой, позже – в разговоре с воспитателем, а затем, когда придет время, на первом свидании. Обо всех этих ситуациях думала Ханна во время тренировок с Паульхеном. А не о борьбе за выживание в детском саду.

«Да, хорошо. Именно так».

Сердце забилось у нее в груди, словно кулак в дверь спальни, когда она увидела, как Пауль дергает мужчину за рукав рубашки.

– Эй?

Волле сверху вниз посмотрел на ее сына. Теперь пистолет был направлен прямо ему между глаз. И все же Пауль не ошибся. Ему удалось то, что не смогла Замира. Ее глаза наполнились слезами.

Ее тело буквально сотрясалось от рыданий. Настолько несведущий профан, как Волле, мог воспринять это не просто как страх смерти и беспомощность, а как признание вины. Выражение лица Пауля, напротив, делало его невинным, как ангел. Грустным, испуганным, но честным. А поскольку мальчик сумел выдержать гипнотически пронзительный, полный ярости взгляд отчаявшегося жестокого захватчика, тот принял решение. Неосознанное. Воспитатель скорее интуитивно поверил Паулю, когда тот произнес:

– Волле, я ничего не сделал.

«Я сознательно дала добро на ее смерть?» – вспоминая об этом годы спустя, спрашивала себя Ханна. По собственной инициативе произвела триаж, отделив агнцев от козлищ? Воспользовалась знанием мимики, чтобы ее ребенок выглядел невиннее другого? Чтобы пуля миновала Паульхена и попала в голову не ему, а Замире?

С этого момента вся ярость Волле обратилась против нее. Волле отпустил Пауля, не убежавшего, хотя Ханна ему махала. Потом она ему крикнула. Однако сын остался стоять на месте. И смотрел он уже не в глаза захватчика, а на его пистолет, ствол которого, после короткого взмаха, уперся в висок Замиры.

Ни нажатия на спусковой крючок, ни звука выстрела Ханна не слышала. Однако внезапно по линолеуму растеклась кровь.

Почему, выяснилось позже. Как и происхождение перочинного ножа, который Пауль ни в коем случае не должен был брать из ящика стола Рихарда, не говоря уже о том, чтобы приносить с собой в детский сад.

– Я вместе с Мареком хотел вырезать по дереву, – скажет Пауль позже.

Вместо этого он воспользовался моментом, когда Волле потерял к нему интерес, и нанес ему удар ножом в бедро. Чем в последнюю секунду спас жизнь Замиры. Она уже была дома, в безопасности, пока врачи в больнице Вирхова все еще боролись за жизнь педагога.

Детсадовский линолеум отмывался легко. К следующему утру не осталось и следа от психически неуравновешенного преступника, едва не застрелившего ребенка.

Кровь лилась лишь в воспоминаниях Ханны.

Постепенно страшные образы утратили остроту. Однако прошло еще семь лет, прежде чем они перестали преследовать Ханну во сне.

Но лишь потому, что им на смену пришли образы гораздо более жуткого кошмара, произошедшего в доме семьи Хербст в ночь с 12 на 13 октября.

Глава 4

Семь лет спустя

Семейный дом Ханны, Рихарда, Пауля и Киры Хербстов

12–13 октября

Как-то раз один серийный убийца сказал, что убить человека легко. Гораздо сложнее с этим жить.

«Посмотрим, правда ли это».

Первый удар ножом, прямо в сердце, потребовал почти нечеловеческих усилий. Хотя все закончилось быстро, и Кира даже не заметила. Пятнадцатилетняя девочка лишь вздохнула.

Затем пришла очередь отца. Он умирал громче. Но тишина, последовавшая за его последним вздохом, оглушала сильнее, чем его предсмертные муки.

В темноте спальни разносился запах железа. Застревая у меня в ноздрях. Блики лунного света, проникавшие через окна первого этажа, придавали всему вокруг ртутный оттенок. Рисуя тени танцующих ветвей на бледном ковре, жадно впитывавшем кровь, которая капала с ножа по пути в коридор.

Как забавно выглядела дверь во вторую детскую. Она была оклеена зеленой пленкой для школьной доски, на которой черным несмываемым маркером было написано:

«С моего 12-летия действует правило – стучать в дверь!

Подпись: Пауль».

«Ну что ж, уже поздно, а убивать – утомительно». Сильный зевок заглушил тихий скрип медленно открывающейся двери в темную детскую.

Где находилась последняя на эту ночь цель.

Глава 5

13 октября, сегодня

«Погибшие от огня, погибли от дыма». Разбуженная этой мыслью, она невольно начала втягивать воздух носом. Будто хотела убедиться, что здание не горит и дым уже не начал проникать в ее комнату.

Но ничего не было. Гарью не пахло, дым сквозь щель под расположенной справа от нее входной дверью не пробивался по потертому, некогда кремовому и высоковорсному ковру, ныне напоминавшему грязный половик: серый и затоптанный множеством ног.

«Во время пожара большинство людей погибают не в пламени. Они задыхаются в токсичном дыму».

Итак, она совершенно ясно видела: лампу матового стекла, напоминающую старую салатницу, небрежно прикрученную к оштукатуренному потолку. В пятнах, как и покрывало, на котором она лежала, почти того же цвета, что и задернутые шторы у ее кровати. Плотная коричневая ткань не пропускала свет, так что она не могла понять, сейчас ночь или просто шторы обеспечивали чрезвычайно эффективное затемнение. «Возможно, – и это была лишь одна из многих тревоживших ее мыслей, – возможно, за ними вообще нет окон?»

Возможно, занавески – просто муляж, как пластиковые орхидеи в вазе на комоде. Однако телевизор рядом с ним был настоящим. От него шел странно монотонный фоновый шум, и в тот момент она воспринимала его скорее единственным источником света, а не источником информации. Для такого расстояния от кровати его экран был слишком мал. Чтобы увидеть, что показывают, ей пришлось бы поднять голову, на что у нее едва хватило сил. Еще лучше, хотя бы для ее вышедшей из-под контроля кровеносной системы, сесть в постели. Но она не могла. Просто потому, что кабельные стяжки, которыми она была связана, не давали ей возможности двигаться.

Изголовье ее кровати было обито грязно-серым дерматином. Сверху шла труба нержавеющей стали. Может, из эстетических соображений, а может, чтобы лежащие на изголовье предметы не падали на матрас. Каково бы ни было ее изначальное предназначение, кто-то использовал ее, чтобы привязать к изголовью, так туго затянув петли стяжек, что она даже не могла по трубе свести руки вместе. В результате оказалась в позе Иисуса, лежащего на кресте, – голова покоилась на матрасе, а руки были подняты на полметра над туловищем.

«Одна подожженная офисная корзина для бумаг может произвести несколько тысяч кубометров дыма».

Судя по всему, телепередача была посвящена пожарной безопасности в собственном доме. В ней говорилось о датчиках дыма, среднем времени прибытия пожарной службы и феномене глядящих на огонь людей, которых пламя часто настолько завораживало, что, загипнотизированные его разрушительной силой, они теряли драгоценное время, вместо того чтобы немедленно позвать на помощь.

«Помогите!» – закричала и она. Пусть лишь мысленно. Свободными ногами она отбросила покрывало к изножью кровати, как будто это имело хоть какой-то смысл.

Но что вообще имело смысл в этой ситуации?

Она проснулась в незнакомом месте, привязанная к незнакомой кровати, в незнакомой обстановке, настолько безликой и стандартной, что, вероятнее всего, это был дешевый гостиничный номер. Она предельно ясно видела унылую обстановку: обтянутый тканью торшер, темные деревянные стеновые панели, у предположительно ведущей в ванную двери на стене висела акварель с извивающейся лесной тропинкой. Она все видела, но чувствовала себя настолько дезориентированной, словно ее окутывал ядовитый туман, который – и это была еще одна ужасная мысль – будет преследовать ее повсюду, даже если ей когда-нибудь удастся освободиться от своих пут. И хотя ядовитые пары не заполняли все вокруг, закрыв глаза, она тотчас предельно ясно ощутила, что заблудилась в самой себе. Пелена забвения (как она теперь это называла) была внутри ее самой, затопляя ее разум.

«Меня душит мое сознание!»

Из ее пересохшего горла вырвался хриплый испуганный стон, выражение ужасного осознания того, что она не только физически, но и психологически беспомощна и уязвима.

Она закрыла глаза и попыталась вспомнить, но ее вновь окутывала лишь пелена забвения. Ощущала себя водителем, сбавляющим скорость в густом тумане, потому что все видится смутно. Задние фары едущих впереди автомобилей, неясные тени по бокам, которые могли быть чем угодно: деревьями, оградами, сломанными машинами. Что-то можно было разглядеть, но, как ни напрягай глаза, как ни щурься, не уловить ничего, кроме смутного очертания. Именно так она себя чувствовала, погружаясь в течение мыслей. Она знала, что где-то в непроницаемом дыму таятся ее воспоминания о том, кем или чем она была и как оказалась здесь в таком состоянии: босиком, в одной лишь грубой хлопчатобумажной ночной рубашке, похищенная и доставленная в гостиничный номер. И с болью, расходящейся во все стороны из какой-то точки тела, которую она пока не могла установить.

И чем больше она пыталась очистить воспоминания от непроницаемой пелены, тем дальше, казалось, отдалялось от нее все, что определяло ее как личность: имя, возраст, профессия, семейное положение, происхождение…

«Я не знаю, кто я, где и что со мной», – подумала она, и, если бы не этот голос, так приятно и успокаивающе говоривший с ней из телевизора, она, вероятно, утратила бы последний якорь, связывающий ее с реальностью, и окончательно унеслась в открытое море забвения.

«…Мы прерываем текущую программу для прямой трансляции пресс-конференции берлинской полиции».

Во время объявленного телеведущей перерыва она услышала скрип, напоминавший звук закручиваемого водопроводного крана. Одновременно пропал шедший не от телевизора шум.

Она посмотрела налево, в сторону двери, за которой, по ее предположению, была ванная. Затем попыталась повернуть вслед за головой и тело, но, вскрикнув, сдалась.

Даже легкое движение вбок по кровати спровоцировало взрыв лихорадочной, поднимавшейся от паха боли.

«Черт, я обнаружила очаг пожара».

Слева, над бедром, под грудной клеткой.

Возможно, именно там родилось пламя, из которого в мозг поднимался дурманящий дым?