Туган. Кто сторожит тёмный порог?

По дороге предупредил Туган участкового, чтобы в дом его никто не заходил три дня, чтобы не увидели или не услышали. Народ в деревне был понятливый, спрашивать не стали — привыкли уже к тому, что он говорит, ослушаться не смели.

Привёл знахарь мужчину в старую сторожку лесника. Расположил он на столе всё, что нужно будет, сказал мужчине, чтобы он крест достал, посадил его на табурет в самом центре да вокруг полынь рассыпал сухую.

— Теперь запоминай всё, что увидишь, услышишь, должен запомнить. И ни единого звука, — сказал Туган.

— Хорошо, — ответил мужчина.

Знахарь принялся за работу. В избе потемнело, поднялся ветер, метается, бьёт по окнам, а в избу войти не может. Туган смотрит внимательно да брови хмурит. Как вдруг дверь распахнулась, и услышали они шаги — шаркающие совсем, словно кто-то ноги еле передвигает. Мужчина занервничал, страшно ему стало, но сидит, сидит и не шелохнётся. А Туган накинул на себя паутину, чтобы его не увидели и не учуяли. Шорохи слышались отовсюду, кто-то когтями царапал пол и шипел. Подойти к мужчине не мог. А потом такое перед ним предстало, что мужчина чуть не закричал, да вовремя себя в руки взял.

Стоит перед ним девушка, бледная вся, израненная, глаза чёрные-чёрные, руки кривые, а ноги-то обрубленные. Ходит вокруг него да всякие ужасы наслать пытается. Туган их тоже видит, но сидит, ждёт.

Первое, что увидел мужчина: как дед его стоит напротив девушки, которая в камень обратилась, как людей не пускает, как приказывает бить любого, кто проникнет сюда. Лица меняются, дни бегут. Парни молодые совсем — милиционеры боятся и тихонечко так, чтобы не видел никто, молятся. Вокруг девушки пустота, и лишь иногда промелькивает тень, от чего она снова кричит. Её крик не слышат люди простые, но он в голове у милиционеров. Мужчина тоже услышал его.

А потом всё резко закрутилось, завертелось. И вот он видит, как входят туда люди в форме и с топорами. Она кричит, громко кричит. Парни падают, бросают топоры, убегают. Но их не выпускает жестокий человек — он полон злобы и отвращения, в его сердце нет ни капли веры. Он берёт топор и начинает вырубать топором её из пола. Нанес он первый удар — доски треснули. Нанес второй — и из них пошла кровь, как из раны живой. Испугался он, но дела своего не прекратил. Рубил он топором, руки свои кровью обагрял. А потом, увидев, что даже так её не вырубить с этого места, размахнулся посильнее и снёс ей ноги ниже колена. Упала она. Довольный собой, он велел накрыть её и увезти так, чтобы никто не увидел. А сам с силой смог выдернуть из пола остатки. Такого ужаса и жестокости никто ранее из милиционеров не видел, но слова никто не сказал — не по закону это будет...

Картины менялись одна за другой. Как угрожали всем, кто вспомнит имя этой несчастной. Кровью земля тогда напилась. Но не знал ещё тогда гражданин начальник, что тень за ним теперь ходит — чёрная, неприкаянная, неупокоенная... В семье его тогда болезни да горести начались. А он не хотел верить и слушать никого. Жену поколотил за то, что она ему сказала, что грех на нём. И только внуку своему рассказал он как-то об этой истории, но о своём грехе умолчал — сказал, что народ против власти тогда эту околесицу придумал да смуту наводил.

А потом всё исчезло. Остался мужчина во тьме стоять. Сидит, молчит, и даже не знает, можно ли ему молиться или нет. Руки цепенеют, ноги холод пробирает. Дышит кто-то в спину, когти скребутся, мелькает она перед ним, а коснуться не может. В глаза смотрит, мысли в голове путает, ищет, нюхает и кричит. Крик её словно тысяча ножей в сердце. А как рот открыла, так парень чуть не закричал: язык отрезан у неё, а она кричит — в голове его кричит.

Тут и Туган решил, что пора. Скинул с себя паутину и бросился за её ногами. Девушка зашипела, стала по стенам ползать да на знахаря кидаться. Раз он её отбил, второй раз отбил, а на третий поймал. Она вскочила на свои обрубыши и как кобыла давай скакать. Туган её крепко схватил да к ногам не пускает. Она пустилась с ним по стенам, а он её бьёт ногами по бокам, рёбра ломает. Она шипит да пытается знахаря с себя скинуть, но крепко он держал.

— Как ноги её увидишь, так лови! — крикнул Туган мужчине. Тот молча кивнул.

Смотрит мужчина, страх внутри него сильный, боится он из круга выйти. Ноги её сами по себе ступали да по полу шкрябали, куски досок торчали из них. Мужчина притаился — страшно ему было, противно. Но всё же набрался остатками мужества и прыгнул за ними. И как только коснулся он их, так сам стал в камень превращаться... Девушка закричала, завопила, стала волосы на себе рвать, пытается броситься к нему, но Туган крепко держит.

А после появилась в руках мужчины икона — та самая икона с Николаем Чудотворцем. И замер он, словно камень, а не человек. Девушка кинулась к нему, стала выдирать икону из рук, да намертво она была. Взревела она не своим голосом и сгорела, как только первый луч солнца упал на неё.

Туган подошёл к мужчине.

— Слышишь меня? Знаю, скоро Великая Пасха. Ежели выдержишь всё, то и сам жив останешься, и дитя спасёшь. А нет — так выбирай, кто из вас уйдёт, — сказал Туган, а потом стал рассыпать хлебные крошки вокруг мужчины. Уходя, двери плотно заколотил да попросил духов лесных, чтобы скрыли дорогу к дому этому. Попрощался и пошёл к своему дому.

Не успел он зайти в двери, как видит: женщина лежит на полу, а девочка плачет.

— Не послушала меня, горемычная, — покачал головой знахарь.

Поднял он её да положил на кровать, а сам стал глазами девочки смотреть, что видела она.

Вот сидят они с мамой на кровати. Ставни скрипят, страх пробирается к ним всё ближе. За окнами кошки зашипели, ветер поднялся, да ходит кто-то, в окна заглядывает, глазами сверкает. Испугалась женщина, залезла с дитём под одеяло. Слышат они шаги, как двери скрипят, половицы одна за одной словно ходуном ходят, а скрип их словно похоронную играет. Решила женщина посмотреть, что же там такое происходит. Выглянула, а там тени котел разжигают да мужа её несут — мёртвого. Не выдержала она, закричала. Рассмеялись тени, смех их в голове страхом застрял. Режут они его да на неё поглядывают, скалятся, скачут, половицы ломают, жгут. А потом, как настал рассвет, так ушли они...

Долго не могла она успокоиться, сердце билось как бешеное. На вторую ночь то же самое произошло, только тени были ещё больше да так кричали, что стёкла трескались. А на утро исчезли. Женщина девочку к себе прижимает, а в голове сама себе говорит, что только бы последнюю ночь продержаться, только бы суметь. А как наступила третья ночь, она решила, что смотреть не будет, и укрылась сама вместе с дочерью одеялом с головой. Долго ничего не было. А потом чувствует, как кровать ходуном ходит. Прижала она девочку к себе, лежит почти не дышит. И слышит, как стёкла трескаются, половицы марш играют похоронный, выстрелы, крики, стенания, кто-то воет да так, что всё внутри сжимается. Сжала она крестик в руке и выглянула из-под одеяла...

Тени смотрят на неё, глазами блестят. Под окнами кто-то тёмный ходит, в окна заглядывает, девочку зовёт. Закрыла она дочери уши. Тот, что в окне, лишь посмеялся, блеснул глазами, а потом и встал перед ней — муж её стоял.

— Пойдёмте домой, — сказал он и протянул руку.

Только хотела она ему руку подать, да смотрит — ноги у него отрубленные. Вздрогнула она.

— Не пойдём мы с тобой, — еле произнесла. Губы холодом опалило, словно тысяча иголок, да так больно было, что губу до крови прокусила.

— Что же ты меня тут бросишь, им оставишь на растерзание? — посмотрел он на неё.

— Прости, пожалуйста, — со слезами прошептала.

— Тогда я её заберу, — сказал и хотел кинуться к девочке.

— Нет! — крикнула женщина, соскочила и хотела вытолкнуть его, да за черту сама зашла.

Посмеялся он да оскалился. А как повернулся, так и вовсе не её муж был. Накинулись на неё тени страшные, как в самых ужасных кошмарах, словно черти из самого ада вышли. Жгли они её и розгами острыми били. А тот чужак без ног всё пытался к девочке пройти, да не мог — черта мешала.

— Кричи, несчастная, чтобы вышла она! — сказал он.

Женщина замотала головой, зубы стиснула и молчит.

— Ну и будь тогда немой, — схватил он её за горло. Рот сам собой открылся, и отрезал он ей язык. Только хотел он её розгами хлестануть, как солнце встало. Разозлился он и ушёл, кинув её со всей силы об пол...

Девочка сидела и не знала, что делать. Мама в себя не приходила, а встать она боялась...

Увидел Туган всё это, вздохнул тяжело.

— Ты не бойся, маленькая. Маму твою мы вылечим. Только вот говорить она больше не сможет. Папа твой, ежели сможет, то вернётся — недолго осталось, совсем скоро придёт. Достоит свой срок и отпустит его Бог ваш. А ты должна быть умной, послушной и никогда не пускать в свою душу зла, — погладил он её по голове.

Женщина пришла в себя, хотела что-то сказать, да не может — язык-то на месте, а голоса и нет вовсе. Объяснил ей всё Туган: что забрали у неё черти право голоса, мужа её пытать теперь будут. Ежели выдержит, то вернётся он домой. Ежели нет, то ему решать — себя или ребёнка он погубит. Взревела женщина, а даже крикнуть не может. Упала в ноги знахарю, руками машет. Боль у неё в душе, и не будет покоя ей от неё теперь до конца жизни. Одна надежда на мужа: насколько вера его крепка, насколько надежда в нём живёт и насколько любовь родительская сумеет уберечь его дитя.

Попрощался Туган с ними да наказал мужа раньше Светлой Пасхи не ждать, да молиться Богу своему о его спасении. А сам пошёл он к участковому.

— Здравствуй, Виктор, — поздоровался Туган.

— И тебе не хворать, — кивнул Виктор.

— Ну что, будем тебе Пасху-то печь? — улыбнулся.

— Так ты же старовер? — удивился участковый.

— Вера у каждого своя. Что сердцу твоему ближе, то и силы тебе даёт. Да и ни греха, ни зла не будет в том, ежели другу своему помочь да хлеб с ним разделить. Все мы равны, — сказал знахарь, и Виктор согласился.

Наступила Светлая Пасха. Даже бабы ворчливые решили участковому помочь да детей побаловать яйцами цветными да Пасхами вкусными. Родной им стал человек — этот Виктор. Как же с ним хлеб не разделить и не помочь?

А под самый вечер пошли они в тот дом в лесу. Даже Туган шёл и переживал — не мог он знать, что будет с тем человеком. Но на душе, как камень лежал. Жаль ему было его. Много людей за веру погибали, даже староверы-язычники, и те кровь проливали, когда новый Бог пришёл на их землю. Но что для одних жизнь, для других — власть.

Двери были разнесены в щепки. Икона с кровавыми слезами на глазах лежала на полу. А рядом сидел тот человек — слепой он был теперь.

— Вижу, справился ты, — сказал Туган.

— Я видел его. Я знаю, что тогда было. Молиться я буду об упокоении души его, — сказал он и зарыдал.

Виктор помог мужчине доехать до дома. Жена молча смотрела и плакала. Как же это жестоко, подумал Виктор: мать немая, отец слепой. Как же дитя будет теперь? Сколько упало на её плечи? Вспомнил он слова одного жителя посёлка, что к Богу своему мы идём через страдания. И действительно, сколько было всего, чтобы народ крестить. Впервые в его сердце поселилась нотка сомнения: а так ли он верит, чтобы отдать всё и прийти к Богу своему?

Глава 4. Безносый. "Живи, тёмный" + Интерлюдия. Принц.

Прекрасное утро лучами солнца проникает в каждый дом маленькой деревушки Пивкино. Пастух гонит скот, мужики готовят землю, чтобы засеять новый урожай, девушки прихорашиваются, а местная сплетница баба Вера уже с самого утра крутилась у дома Тугана. Она не собиралась рассказать ему сплетни, не заболела — она пришла по очень важному делу к знахарю.

Но утро было странным. Туган почувствовал это ещё до того, как открыл глаза. Что-то давило на грудь, словно невидимая рука. Он лежал, смотрел в потолок и слушал. Тишина. Не та тишина, когда деревня только просыпается, а другая — густая, вязкая, как болото. Даже петухи молчали. Туган встал, подошёл к окну. На улице всё было как обычно: пастух гнал скот, мужики копошились в огородах. Но звуки доходили словно через вату. Приглушённо. Ненастоящие.

Он вышел на крыльцо, вдохнул полной грудью. Воздух был сладковатый, с металлическим привкусом. Как перед грозой. Туган посмотрел на небо — чистое, ни облачка. И всё же что-то шло. Что-то большое и тёмное.

— Баб Вера, ты чего мне тут все пороги обиваешь? — хмуро посмотрел знахарь, когда баба Вера появилась у его калитки.

— Доброго утреца тебе, Туган, — сказала она слишком уж для себя спокойным голосом. — Я вот тебе гостинцы принесла, да пришла поговорить о проблеме своей, — протянула она ему корзинку с яйцами, молоком, пирогами, яблоками — всё, что только влезло туда, собрала.

Туган взял корзинку и чуть не выронил. Яйца в ней были тёплые. Не как только что снесённые — а как живые. Словно внутри каждого что-то шевелилось.

— Ой, баб Вера, гладко стелешь, кабы потом жёстко спать-то не пришлось, — прищурился знахарь.

— Да ты чего, Туган? Я же не чужая тебе, а дело и правда важное, — и в подтверждение своих слов она сама себе кивнула.

— Ну, коли так, проходи. Но смотри у меня, — пригрозил он ей пальцем.

Прошли они на кухню. Туган поставил чайник. Баба Вера села на лавку и достала из кармана платок, в котором было яйцо, и банку, завёрнутую в тряпку.

— Это ещё что такое? — нахмурил он брови.

— Вот поэтому-то и пришла, Туган, — вздохнула баба Вера и протянула ему яйцо и банку.

Знахарь развернул банку из тряпья и недовольно посмотрел: там было разбитое яйцо, гнилое, с чёрными прожилками. Запах ударил в нос — тяжёлый, сладковатый, как от падали. А в платке было целое яйцо, но он чувствовал, что с ним что-то не так. Оно было холодное. Ледяное, словно из погреба.

— Баб Вера, кура твоя здорова, это я точно знаю. А как же это вышло? — тут он сам не понимал.

— Я к нашему участковому понесла яйца свежие, за то, что помог он мне. Он корзинку-то взял и достал оттуда два яйца, вот эти самые. И сказал, что когда-то в детстве его мать к бабке возила, знахарке. И та дала ему в руки два яйца и сказала провести ими по лбу, потом разбила — и они были гнилые. А значит, это порча или смерть близко. Он посмеялся, провёл и разбил одно. Выпить хотел. А тут вот... Он как увидел, так ему плохо стало. Сидит там теперь во дворе на лавке, — заплакала баба Вера.

Туган смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается холод. Не страх. Что-то хуже. Предчувствие.

— А ты, окаянная, чего молчала-то? Позвать меня не могла? — прикрикнул знахарь.

— Так я звала, Туган, звала, родненький! Так ты же не отвечал! — заплакала баба Вера.

Знахарь призадумался.

— Вот ты ж тебя ети, баб Вера. Ты же каждое утро по деревне кричишь. Вот я и не вышел, — покачал он ей головой. Она действительно кричала, но никто и не подошёл — ведь баба Вера так каждое утро начинает обход в деревне с новыми сплетнями.

— Вот я и ждала тута, — старушка опустила глаза и сделала виноватый вид.

— Ладно, пошли уже. Надо посмотреть, что там с Виктором-то. Нехорошо это всё. Мутно, — сказал он, отмахнувшись.

К дому участкового они пришли быстро. И чем ближе подходили, тем сильнее Туган чувствовал: что-то не так. Воздух густел. Тени под забором лежали слишком чёрные, слишком резкие. А у дома уже собралась толпа. Люди стояли молча, не переговариваясь, не охая. Просто смотрели. И это молчание было страшнее любого крика.

На лавке сидел Виктор. Бледный. Руки тряслись. Вокруг него на земле валялись разбитые яйца — десятки. И каждое, стоило его коснуться, чернело и начинало вонять. А над ним вился лёгкий дымок. Тонкий, серый, словно от тлеющей травы.

— Вот это омлет у тебя знатный, — усмехнулся Туган, но глаза его не смеялись.

— Здравствуй, Туган, — вздохнул Виктор. — А я вот тут... — развёл он руками и замолчал.

— А ну, дай-ка я, — взял Туган яйцо, провёл по себе, разбил — нормальное. Взял второе — то же самое. Потом третье, но разбивать не стал, только дырочку сделал, смотрит — хорошее оно. Провёл по участковому — оп, гнилое. И в этот момент Туган услышал. Тихо, на грани слуха. Шёпот. Словно кто-то стоял за спиной и шептал в ухо. Он резко обернулся — никого. Только баба Вера, которая отшатнулась.

— Вот тебе и дела, — нахмурил брови Туган. — Так, а ну разошлись! Десяток яиц оставьте! — прикрикнул он. Спорить никто не стал. — А ты пошли в дом, друг мой, — сказал он участковому.

Они прошли в дом. Баба Вера решила на этот раз судьбу не испытывать и сама молча ушла — удивительно, подумал Туган, даже выгонять не пришлось. Виктор сидел как в воду опущенный. Сам не знает причин такого. Вроде никого не обидел, чтобы так на него. А может, срок его жизни пришёл, и всё в голове его перемешалось.

Туган ходил по дому. Что-то учуял он, да найти не может. Запах. Тонкий, сладковатый. Как от увядших цветов. Он остановился у порога, присел, провёл рукой по половицам. Пальцы закололо. Словно током.

— О чём думаешь, Вить? — спросил знахарь.

— Кого обидел. Или не пора ли мне на покой вечный, — выдохнул он.

— А кто к тебе домой заходил недавно? — спросил он, прищурившись.

— Дак эта Настасья. Пироги принесла, сказала, что пора бы уже мне и жениться, а то вон как исхудал. Дак я пошутил, что тут и не на ком. А она разозлилась и выбежала. Потом пришла, сказала, что погорячилась. Мы чаю попили, да и всё. Вчера это было, — сказал Виктор.

— Ага. Вот она, баба окаянная. Что, не нравится тебе? — посмеялся Туган.

— Да почему, нравится. Только вот больно она боевая. Я как-то хотел её пригласить в город, в кино. Но она так ругала пастуха, что я передумал. Горластая, своенравная. А я такого не люблю. Я в доме мужик, как видишь, не пью, не криворук, по хозяйству полезен. А она хуже любого генерала плешь выест, — выдал Виктор.

— Эх, пошли к ней, — сказал Туган, и они направились к Настасье.

Жила она рядом, через забор так сказать. Но когда Туган подошёл к её дому, ему сразу не понравилось. Двор был чистый, аккуратный, но что-то было не так. Слишком тихо. Куры не кудахтали, собака не лаяла. И запах. Тот же самый. Сладковатый, как от увядших цветов.

Туган поговорил с Настасьей коротко, по-своему. Пригрозил, что как вернёт ей её пакость — она в слёзы. Мол, влюбилась, приворожить хотела. Разозлился Виктор.

— Вот потому и не позвал её в кино. Она и тут сама решить захотела. Совсем уже того, — сплюнул Виктор, осерчал он сильно.

— Дура ты, баба, — выдохнул Туган. — Была бы чуть понежнее, да приласкала бы. А ты — как командирша с пулемётом. Мужик Виктор серьёзный, и такого не потерпит.

Он забрал у неё иголку, которой она Виктора портила. Иголка была чёрная, с зелёным налётом. Туган сжал её в кулаке — и почувствовал, как что-то укололо ладонь. Не иголка. Что-то другое. Он разжал кулак — иголка рассыпалась в пыль. А на ладони осталась маленькая чёрная точка. Как укус. Туган сжал руку в кулак и разломал невидимую иглу. Виктор даже выдохнул.

— Благодарю тебя, Туган. Эти бабы — все ведьмы. До седых волос не доживу, — сказал он облегчённо.

— Это точно. За ними не станется, — они посмеялись.

Но Туган не смеялся. Он смотрел на свою ладонь. Чёрная точка не исчезала. Она пульсировала. Слабо, но ритмично. Как второе сердце.

И тут он увидел птицу. Она сидела на заборе и смотрела прямо на него. Странную — не сороку, не ворону. Маленькую, серую, с чёрными глазами-бусинами. Она не двигалась. Не чирикала. Просто смотрела.

— И чья будешь? — сказал он ей.

Птица выронила из клюва маленький листочек. Туган подошёл и поднял его с земли. Листок был холодный. Ледяной. Словно его только что вынули из проруби.

«Туган, брат мой не по крови. Приветствую тебя и желаю тебе доброго здравия. Нужна срочно твоя помощь. Он снова вернулся. Мольфар».

Птичка чирикнула, бумажка исчезла. Но перед тем как исчезнуть, она посмотрела на Тугана. И в её глазах-бусинах он увидел отражение. Себя. Но не такого, как сейчас. А старого, седого, с потухшими глазами. И рядом с ним — тень. Высокая, в цилиндре. Без носа.

Туган сморгнул. Птица исчезла. Только чёрная точка на ладони пульсировала сильнее.

— Значит, пора в путь-дорогу собираться, — призадумался знахарь.

— Куда теперь ты? — посмотрел Виктор обеспокоенно.

— На родину к Мольфару, брату названому. В Верхови́ну, в Ивано-Франковскую область Украины, — сказал Туган и пошёл к дому.

В этот раз Туган непросто собрался. Ещё и брату своему гостинцев набрал — каждый уголок земли своими дарами богат. Но больше всех любил Мольфар камни разные собирать. Они даже с Туганом в детстве к Полозу в сокровищницу залезли. Выпороли их тогда строго, но камни оставили. У каждого камня есть своя сила и история. Улыбнулся знахарь да и отправился в путь-дорогу.

Дорога была долгой. Поезд, автобус, ещё автобус. И чем дальше он ехал, тем сильнее чувствовал: что-то идёт за ним. Не тень. Не человек. Что-то другое. В отражениях стёкол он видел силуэт. В шуме колёс слышал шёпот. А чёрная точка на ладони горела всё сильнее. Как маяк. Как приглашение.

Приехал Туган к Мольфару и удивился: прежнего безобразника и не узнать вовсе. Современный мужчина, выглядит младше своих лет, а лет ему больше, чем Тугану. Всё у него есть, даже пиликалка с большим экраном (так он телефоны называл).

Но дом его стоял на отшибе. На краю села, у самого леса. И вокруг дома был круг. Вытоптанный, чёрный. Словно земля там не росла. Туган перешагнул через этот круг — и почувствовал, как что-то отпустило. Словно он вошёл в другое место. Где время идёт иначе.

— Здравствуй, брат мой, — обрадовался Мольфар. Но глаза у него были усталые. И тени под глазами — слишком глубокие.

— Здравствуй, здравствуй. Ты, смотрю, в ногу со временем идёшь? — усмехнулся знахарь.

— А то как же. Сейчас только так, — посмеялся брат его. Но смех был невесёлый.

— Что случилось-то? А то я не совсем понял, кто вернулся, — сказал Туган, присаживаясь.

— Безносый, — мрачно сказал Мольфар.

— Не может быть, — не веря, произнёс знахарь.

— Вот и я сначала не поверил. Но это точно он, — они оба замолчали, вспоминая события, которые давно канули в небытие, как страшный сон, о которых им сказывали их предки.

И в этот момент свеча в комнате погасла. Сама. Хотя окна были закрыты. А в углу, в темноте, что-то шевельнулось. Туган посмотрел туда — и увидел цилиндр. Чёрный, обгоревший. Он стоял на полке. Просто стоял. Но от него тянуло холодом.

— Это его, — тихо сказал Мольфар. — Я не могу его выбросить. Рука не поднимается. И огонь не берёт.

Дело это было давнее. Уже как лет сто прошло, и даже больше. Был такой молодой человек, Николай Яновский (прим.автора: Это легенда о рождении Н.В. Гоголя). Талант был. Только какой ценой достался ему этот талант — не знал никто, и он сам поначалу не знал.

С самого рождения Николай был проклят. Не по своей воле, а по умыслу судьбы. Двое его старших брата родились мёртвыми. Он был третьим — и тоже не подавал признаков жизни при рождении с первых секунд. Мать мальчика впала в истерику. Но в дом постучали. Глава семейства уже собирался вышвырнуть непрошеного гостя, но, открыв двери, замер.

Человек в чёрном цилиндре и плаще стоял, сверкая глазами. На его лице была марлевая повязка, но было видно, что у него не было носа. Его рот был почти лишён губ, а скалистая улыбка показывала острые зубы, похожие на клыки. За его спиной не было тени. Хотя свет от лампы падал прямо на него.

— Хочешь, чтобы он жил? — спокойно спросил он у главы семейства. Время вокруг словно замерло. Часы на стене остановились. Вода в графине застыла. Даже пламя свечи не колыхалось.

— Да, — только и ответил мужчина. А сам понимал, что только что заключил сделку с дьяволом.

Мужчина без носа прошёл к роженице. Та, только увидев его, застыла от страха. Он коснулся младенца — и тот заплакал. А сам человек исчез. Но перед тем как исчезнуть, он посмотрел на мать. И улыбнулся. И в этой улыбке было столько холода, что женщина потеряла сознание.

После в их семье умирали и другие дети. Некоторые выживали. Но все молчали лишь о том, как выжил сам Николай. Казалось бы, что это бред, что такого просто не могло быть. Если бы не одна особенность мальчика: он видел то, что не видели другие. И то, что видел он, было страшнее любого кошмара.

Николай долго не мог понять, искал ответы. Не знал, отчего к нему во сне приходит странный человек без носа. Он и прозвал его Безносый. Первое время он не знал, как рассказать об этом, боялся. Безносый человек из кошмаров называл самого Николая «Чёрный» и постоянно показывал ему грехи людские — и что им за это будет. Он видел ведьм, нежить, всё, что не видел никто более. И как бы он ни старался, то не мог уже перебороть себя. Поэтому и стал писать об этом. Обо всём. Он понимал, что никто не поверит, но надеялся, что найдётся тот, кто сможет принять их правильно, увидит инструкцию, сделает так, как надо.