Две Жизни

Филин Пернатович

Две Жизни

Открыв глаза, девушка перевернулась на спину, разметав по подушке рыжую копну волос и уставившись в потолок. Отбитое в ночи плечо сильно ныло, заставляя вспомнить о собственной неловкости и неуклюжести. Собравшись с силами, она потянулась за смартфоном, который уже добрую пару минут надрывался будильником. Плечевой сустав со щелчком встал на место, заставив её сморщиться от резкой боли.

В воцарившейся тишине девушка глубоко вздохнула, садясь на край кровати, и, не обращаясь ни к кому конкретно, полголоса сказала, словно подытоживая известные лишь ей одной мысли:

– Что бы там ни было, разбираться с этим я буду завтра. Сейчас надо собираться на работу.

Тяжело поднявшись и потянувшись, она прошла по мягкому ковру и осторожно приоткрыла дверь. Мама ещё спала, и девушка старалась не разбудить её ни хлопком двери, ни скрипом старого паркета, что устилал путь до ванной комнаты.

Закрывшись в окружении старого кафеля и плитки, девушка хмуро осмотрела своё отражение. Рядом с лямкой сотни раз застиранной и растянутой майки красовался свежий синяк, буквально растёкшийся от плеча до ключицы.

За дальнейшей утренней гигиеной в её голове пронеслись картины того, как матушка, всплёскивая руками, причитает о непутёвой дочке, и как укоризненно смотрит на неё Семён Владимирович, выслушивая причины произошедшего. И всё это – лишь из-за дурацкого синяка, который, хоть и выглядит ужасно, но, как и все прочие, сойдёт за пару-тройку дней.

Если приглядеться внимательнее, на теле девушки можно было заметить множество уже старых и иногда практически не различимых следов от ссадин, порезов и ожогов. В основном они находились на конечностях, но самые большие и видимые – те, что вряд ли когда-нибудь покинут её, – красовались на правом боку в виде тонкой длинной полосы шрама и чуть выше груди – идеально круглая ямка шириной с пятирублёвую монету, с сеточкой старого ожога вокруг. Почти за каждым из них скрывалась захватывающая история, но даже если таковая вызывала у девушки улыбку, она всё равно никогда бы не рассказала её в приличном обществе.

Сделав завтрак на скорую руку в виде нескольких бутербродов и чашки чая, девушка вчиталась в записку, оставленную ей с вечера на кухонном столе. Почерк на жёлтом квадратике бумаги был аккуратный, хотя видно было, что писался трясущейся, ослабевшей за годы рукой:

«Настён, будешь уходить – забери мусор. Пакет в прихожей».

Ритм жизни девушки нельзя было назвать неторопливым. С графиком 3/2 и сменами по 9–12 часов она то рано ложилась спать и рано вставала, то спала до обеда в выходные дни. А матушка, страдая бессонницей и находясь в предпенсионном возрасте, в основном работала из дома, от чего их графики сильно не совпадали. В результате такой вид коммуникации был для их семьи абсолютно нормальным делом.

Настя сделала «зарубку» в памяти и, кивнув словам на бумажке, смяла её, отправив в мусорное ведро, после чего поспешила переодеваться.

Приводя себя в окончательный порядок перед ростовым зеркалом в своей комнате, девушка разгладила белую блузку и поправила ремень на брюках, критически осматривая себя.

– Нда, не капитанский камзол, конечно, но для продуктового сгодится.

В их небольшом городе, вдали от больших столиц, куда «цивилизация» успела прийти разве что одной ногой, было не так много мест, где можно было найти работу человеку с её «особенностями». Штук пять магазинов – хоть и с хорошо всем знакомым названием сети на вывеске. Видимо, из-за отсутствия конкуренции или большого выбора у соискателей, начальство иногда предъявляло к сотрудникам крайне завышенные требования. Светлый верх – тёмный низ, наверное, был самым простым из них. А в остальном это выражалось в отношении, выплатах и переработках без предварительной договорённости.

На собеседовании девушке вообще сказали, что больше месяца она не продержится, а если что-то «грохнет» – не посмотрят, что «особенная», вычтут и уволят. Но вот уже четвёртый год Настя исправно собирала волосы в небольшой хвост на затылке, набрасывала зелёную жилетку-униформу с бейджем на плечи и шла в один и тот же магазин, главным плюсом которого было то, что находился он буквально через дорогу от дома.

Это утро не было исключением. Подхватив небольшой рюкзак, она влезла в кроссовки, безжалостно ломая задники, и, выскочив на лестничную клетку, стала аккуратно закрывать входную дверь. В тот же момент всё окружающее пространство заполнил протяжный и тяжёлый гудок парового свистка Витте, а взгляд Насти на мгновение заволокло клубящимся облаком пара и копоти.

Просунув пальцы в оставшуюся щель между дверью и коробкой и машинально приложив свободную ладонь к лицу, девушка закатила глаза. Не заходя обратно, она нащупала мусорный пакет, подцепила его пальцами и, только когда он вместе с ней оказался снаружи, окончательно закрыла дверь, избегая громкого щелчка.

Летнее утро было душным и ярким. Зелёная листва, в своём пике великолепия, тянулась к небу и вздрагивала от слабого ветерка, который практически не ощущался на коже. Настя натянула дежурную улыбку, готовясь к продолжительной смене, и поздоровалась с местным «завсегдатым» – мужчиной по имени Валерий.

В этот ранний час он развалился на лавочке около подъезда, переживая «самую ужасную» утреннюю болячку – похмелье. В своей неизменной майке-алкашке и растянутых трениках он выглядел как этакий кот, греющийся на солнышке. Приподняв засаленную кепочку, что прикрывала ему лицо, и увидев причину своего беспокойства, он пробубнил что-то добродушное в ответ, после чего вновь углубился в созерцание «внутреннего я».

Девушка прекрасно знала, что пройдёт ещё пара часов – и он, или его товарищи весёлой походкой, заявятся в их магазин за очередной стеклянной порцией топлива для их раскалённой до бела топки под названием «Сознание».

Магазин встретил девушку прохладой и вечной суетой готовящегося к работе персонала. Для покупателей двери откроются лишь через час, а им нужно…

– Чермикова! Ты как обычно пунктуальна. Без пяти восемь, а ты только в проходе прохлаждаешься! Почему мы уже полчаса тут бегаем, пока ты последний сон в кроватке досматриваешь?

Настя было открыла рот, чтобы ответить, но перебившая её мысли дородная женщина с жидкими светлыми волосами отрубила все возможные комментарии:

– Что застыла в проходе, спрашиваю? Опять в облаках летаешь? Слушай, «особенная» ты наша, топай на склад, а потом в молочный – надо расставить «скоропорт». И в темпе, в темпе!

Неизменная Тётя Люба, старшая их смены. Она всегда так общалась – но беззлобно, хоть и на повышенных тонах. Женщина на десяток лет моложе её мамы, но в свои сорок с хвостиком и при своей комплекции была сопоставима по скорости с ураганом или стихийным бедствием. Вот она вынырнула со склада, сказала Насте пару слов, а через мгновение уже была в другом конце зала, что-то перекладывая на стеллажах с крупами.

Наверное, на таких людях и держался весь этот «бизнес». Тётя Люба свято верила, что покупатели приходят в девять, а сотрудники должны быть на месте уже в семь – даже если в договоре написано иное. И что удивительно – сама неукоснительно следовала этому правилу, активно подбивая на него всю смену.

– Чермикова!

Раздался её протяжный крик, напоминающий, что помимо Любы «держать» всё это должна и сама Настя.

От осознания девушка дёрнулась и, поспешив, запнулась за невысокий порог, полетев навстречу свежевымытой напольной плитке.

В тот же миг перед её взором разверзлась глубокая чёрная бездна, расцвеченная множеством цветов неизвестных туманностей, среди которых нашлось место мириадам огоньков – по ним любой Навигатор мог проложить нужный курс. В ушах застучали набатом десятки поршней и цилиндров огромного машинного отсека, благодаря работе которого всё это можно было увидеть, но нельзя было остаться там навсегда.

А потом её плечи ударились обо что-то твёрдое и упругое. Цвета поблекли, звуки утихли, и перед собой Настя увидела высокого мужчину в годах, полностью облачённого в чёрные одежды, который подхватил её своими крупными руками.

Его глаза выражали мягкую заботу и даже некий отеческий трепет. Два добрых «прожектора» на уставшем, покрытом сеточкой морщин лице.

– Аккуратней, Настенька, у тебя впереди ещё долгий и сложный день, побереги себя.

Девушка твёрдо встала на ноги, машинально отряхивая казённую жилетку, и только после, улыбнувшись, ответила:

– Спасибо, Дядя Коля, я постараюсь.

По привычке дополнив слова кивком, она обошла неизменного охранника и поспешила на склад.

Подготовительный час прошёл быстро, и началась стандартная рутина.

День полз по часам, как масло по горячей сковородке – медленно, вязко, с редкими вспышками и шипением. Уже через пару часов Настя успела выслушать жалобу бабушки, что капуста теперь не та, решить конфликт между двумя мужчинами из-за последней упаковки маринованных огурцов и отмыть лужу соевого соуса, разлившегося прямо у стеллажа с молочной продукцией.

В такие моменты внимание Насти начинало ускользать. Иногда ей казалось, что за стеклом витрин – не улица, а бескрайнее чёрное пространство, в котором плавали тяжёлые остовы судов, уже не отправляющихся в иное захватывающее путешествие. И будто бы в проходе между кассами пробегал не ребёнок, а юркий механик в латных сапогах, спешащий к машинному отсеку.

Обычно она тут же одёргивала себя, возвращаясь к реальности. Но не всегда успевала вовремя.

– Девушка, вы вообще с нами? – раздался резкий голос с противоположной стороны кассы.

Настя вздрогнула. Перед ней стояла женщина лет пятидесяти, с выражением лица, будто всю жизнь её обижали именно кассиры.

– Извините, задумалась, – Настя быстро пробила товар, избежав долгих объяснений.

Когда та ушла, из-за прилавка высунулась Юля – одна из самых младших в смене. Яркая, тонкая, слишком уверенная в себе. Позади неё маячил Никита – тот самый, кому Настя когда-то по глупости рассказала про синяки после сна. Он усмехнулся, громко шепча:

– Осторожней, а то опять покалечишься от своих мыслей.

Юля хихикнула. Настя промолчала, сосредоточенно протирая экран кассового терминала. Полгода назад это задело бы её, сейчас – просто неприятный фон. Остальные сотрудники, особенно взрослые, на эту парочку давно не реагировали. А Тётя Люба, узнавшая тогда о слухах, отчитала Никиту – хоть и без особого успеха.

Настя выдохнула, поправила волосы и направилась в подсобку. По пути к ней на мгновение в отражении стеклянной двери она увидела не своё лицо. Отражение было её, но взгляд – чужой. Строгий, уверенный – взгляд человека, у которого за спиной сила и железо.

– Усталость, – пробормотала Настя, открывая дверь.

В подсобке её встретил Дядя Коля. Протирая термос, он усмехнулся:

– Ты крепись, Настенька. Ты у нас – как якорь. Без тебя тут всё на бок пойдёт.

– Надеюсь, не в прямом смысле, – улыбнулась она, вспоминая, как вчера опрокинула тележку с минералкой по пути в зал.

Часы ползли. Были и добрые моменты: дедушка Аркадий с цветами, который всегда покупал шоколад «для внучки» и, по секрету, шептал, что она у него «с глазками как у вас». Или мама с ребёнком, который, уставившись на бейдж Насти, спросил:

– А вы – волшебница?

– Немножко, – сказала она и неожиданно для себя добавила: – Только не говори никому, это секрет.

К шести вечера ноги гудели, как старый шатун. Казалось, если сесть – то уже не встанешь. Но за полчаса до конца смены пришла поставка, и Тётя Люба попросила задержаться. Без давления, но с тем взглядом, в котором скрывалось нечто большее, чем просто рабочее поручение.

К седьмому часу Настя закрыла последнюю коробку на складе. Руки гудели, спина ныла, голова была тяжёлой, но странно ясной. На выходе из магазина воздух показался неожиданно свежим. Гул далёких, немногочисленных машин напоминал ажиотаж причальных доков. Она прикрыла глаза, вдохнула глубоко – и впервые за день позволила себе ничего не думать.

Время на экране телефона показывало 18:32. Самое время идти – туда, где слушают, хоть и без большого энтузиазма.

Город встречал её как старый знакомый – без особого радушия, но и без вражды. Пыль с тротуаров поднималась лёгкими завитками, обвивая ноги; уличный шум был приглушён кронами редких зелёных насаждений. На небе уже начали проявляться тонкие прожилки заката – будто кто-то медленно выдавливал оранжево-розовую краску из тюбика, аккуратно растушёвывая по небесному холсту.

Настя неспешно шла вдоль домов, вытянутых в линию, словно солдаты на вечерней перекличке. Новостройки, ещё сиявшие пластиковыми окнами и стальными дверями, постепенно сменялись многоэтажками, знавшими жизнь с девяностых. Где-то штукатурка держалась только на честном слове, где-то окна были заклеены газетой изнутри, а над подъездами висели выцветшие козырьки, под которыми когда-то цвела герань в жестяных банках. Она проходила мимо и не отводила взгляда – в этом было что-то родное.

Прохладный ветерок пробежался по её щекам, тронул за волосы – рыжие, прямые, собранные утром в хвост, теперь распущенные; они почти касались плеч. Стригла она их сама, иногда просила подровнять маму. Из-за этого концы были чуть неровные, особенно заметно – на правой стороне, где одна прядь всегда выбивалась, будто жила по своим правилам. Но даже в этом была странная красота – неухоженная, но настоящая.

Настя шагала вровень с тенью от своего высокого роста, и её силуэт вытягивался по асфальту, словно подтверждая, что она здесь – человек, пусть и не совсем «обычный», как любят говорить. Под светом закатного солнца её зелёные глаза на мгновение отразили нечто яркое – не свет, скорее внутренний отблеск. Но он исчез так же быстро, как и появился.

Слева прошелестела автобусная остановка, где подростки с наушниками смеялись, показывая друг другу что-то на экранах смартфонов. Она не прислушивалась, но поймала на себе один косой взгляд – и быстро отвела глаза. Не страх, просто рефлекс: не ввязываться, не задерживаться. Жизнь научила.

Дорогу она пересекла на автомате, не вслушиваясь в шум проезжавшей мимо старой легковушки, которая скрипнула тормозами и, будто обиженная, фыркнула выхлопом.

И вот, за углом показалось то самое здание – невысокое, в два этажа, аккуратно выкрашенное. Свежая краска уже начала тускнеть, но всё ещё пахла новизной, особенно на фоне облупившегося соседнего подъезда. Над входом – старый металлический козырёк, когда-то ржавый, теперь приведённый в порядок, но всё ещё помнивший времена, когда сюда приходили с другими бедами.

У ступеней, рядом с тяжёлой дверью с матовым стеклом, висела табличка:

Частная практика врача-психиатра Семёна Владимировича Корбута.

Настя остановилась на секунду. Сделала вдох – и поднялась по ступеням.

Только оказавшись внутри, Настя заметила, что так и не сняла форменную жилетку. Рука уже потянулась к молнии, но из помещения потянуло прохладным кондиционированным воздухом, за спиной закрылась тяжёлая дверь, и стало ясно – поздно. Можно было бы обернуться, выйти, снять, зайти снова, но выглядело бы это глупо. Она просто выдохнула, молча примирившись с этим, как и со многими другими неловкостями за день.

Приёмная встретила знакомой тишиной. Светлые стены с пастельными вставками, аккуратные указатели, запах свежего ремонта и дешёвого кофе из капсульной машинки. Первому этажу здания повезло – его выкупили под частную практику полностью. Остальные этажи всё так же сдавались, а чуть в стороне от входа находился узкий коридор, ведущий к лестнице. Некоторые, кто не знал, даже по ошибке заглядывали туда в поисках нужного кабинета.

За стойкой сидела Таня – вежливая, чуть застенчивая, но всегда приветливая. На вид ей было не больше двадцати с хвостиком. Настя помнила, как впервые увидела её здесь в новом платье, с замершим от волнения взглядом и слишком высокими каблуками. С тех пор прошло три года, и Настя, кажется, всегда видела её именно здесь.

– О, Насть, привет! – голос Тани был мягким, даже радостным. – Чуть-чуть припозднилась. У тебя было на девятнадцать.

– Да, – Настя кивнула, подходя ближе. – На работе задержали. Надо было доделать отгрузку.

– Да всё хорошо, не волнуйся, – Таня улыбнулась и опустила глаза к журналу. – Семён Владимирович сегодня без дальнейших приёмов, так что он не съест тебя за пятнадцать минут опоздания. Ну… может, только погрызёт слегка.

Настя изобразила слабую полуулыбку.

– Уже готовлюсь к моральной экзекуции, – кивнула она в сторону двери.

– Давай, ты справишься. Как всегда.

В их коротком обмене чувствовалась привычная, почти дружеская теплота. Настя не была разговорчивой, но Таня давно поняла, как с ней общаться – мягко, без давления, спокойно.

Коридор за ресепшеном был, по сути, продолжением старого подъезда. Здесь уже не осталось ничего от жилого дома: на стенах висели нейтральные картины, свет был приглушённым, пол покрыт ковролином. Дальше – массивная дверь с латунной табличкой.

Настя постучала дважды, подождала – и, услышав короткое «войдите», толкнула дверь.

Кабинет был просторным. Дорогой, выдержанный ремонт в спокойных оттенках. Плотные шторы на окне, книжный шкаф в углу, тяжёлый письменный стол – тот самый, что при желании пережил бы и землетрясение. В одном углу – кушетка, слегка наклонённая, обтянутая тёмной кожей. В другом – дверь в личное пространство хозяина, ведущая в квартиру, куда посторонним входить было нельзя.

За столом сидел Семён Владимирович Корбут – коренастый, коротко стриженный, лет сорока, но с лицом, которое начинало стареть тяжело и по-мужски. В костюме он выглядел плотнее, чем был на самом деле, но даже без пиджака было видно: если сравнить их рядом, он в лучшем случае доставал бы девушке до плеча.

Едва она переступила порог, его взгляд впился в неё, как у бухгалтера в неаккуратно оформленную справку.

– Пятнадцать минут. Опоздание, – отрывисто бросил он, не вставая.

Настя тихо прикрыла за собой дверь.

– Я задержалась на работе, – ответила она спокойно.

– Это не оправдание. Это хроника вашей жизни. Бессистемной, непунктуальной, как и всё остальное. Садитесь, раз уж пришли. И, пожалуйста, снимите эту… экипировку, – он кивнул на жилетку. – Мы не в овощном отделе.

Настя молча сняла жилетку и повесила на крючок у входа. Затем заняла своё привычное место на кушетке. Она даже не откидывалась – просто легла боком, словно собиралась слушать радио.

В комнате повисла тишина – щелчки его ручки и царапанье стержня по бумаге лишь подчёркивали её.

– Начинайте, – бросил Корбут. – Регламент вы знаете.

Прошло около сорока минут. Она рассказывала – с паузами, сбиваясь, временами уносясь в детали, в голосе мелькала тень увлечения, потом снова вялость. Семён лишь кивал, иногда перебивал и просил уточнить. Он почти не спрашивал о смысле, о событиях – только о реакциях, боли, ощущениях.

– …и вот тут, – Настя слегка закатала рукав и повернулась боком, выставляя плечо. – Я проснулась с этим.

Свежий синяк растёкся сиреневато-синей тенью около ключицы, как след от падения. Или удара.

Корбут откинулся в кресле, вздохнул и, сцепив пальцы в замок, сказал подчеркнуто спокойно:

– Мы с вами, Чермикова, уже проходили это. Ни один уважающий себя специалист не станет утверждать, что сны оставляют гематомы. Вы либо врёте, либо сами их себе наносите.

Он сделал паузу. Потом, уже раздражённо, добавил:

– И прекратите смотреть на меня так, будто я должен в это поверить. У вас – диссоциативное мультифазное расстройство с элементами соматизации. Психика симулирует физическую боль, чтобы удержать внимание – своё или, что вероятнее, чужое. Это типовая симптоматика, хоть в методичку вставляй.

Ещё одна короткая пауза – его голос стал жёстче.

– Вы же не думаете, что вас здесь держат из сочувствия? Я работаю с вами только потому, что вы – интересный объект для моей диссертации. Бесплатный, к слову. Уважайте мою доброту к вам. Никто другой бы с этим не возился.

Он ткнул пальцем в сторону бумаги.

Настя кивнула. Без особых эмоций. Она слышала подобное десятки раз – иногда резче, иногда в шутку, иногда почти оскорбительно. Но Семён был лучшим специалистом и, главное, единственным в городе, кто согласился взяться за её случай по подъёмной для семьи цене.

Часы на стене щёлкнули. Семён бросил на них быстрый взгляд и захлопнул блокнот.

– Всё. На сегодня достаточно. Не забудь оставить подпись у Татьяны.

Он уже смотрел в монитор, пальцы бегали по клавиатуре.

Настя молча поднялась, взяла жилетку и вышла.

В приёмной Таня подняла глаза. На губах всё ещё была тёплая, но уже чуть печальная улыбка. Настя кивнула, подписалась в журнале, и они молча обменялись взглядами – в них было понимание, но не больше.

На улице уже сгустились сумерки. Девушка вышла, вдыхая прохладный вечерний воздух, и ощутила облегчение, когда за спиной тихо закрылась дверь.

Когда Настя вернулась домой, время близилось к девяти. Её шаги в подъезде были глухими, вкрадчивыми – словно ноги сами старались не тревожить чужие стены. Ключ в замке провернулся с привычным щелчком, и, войдя, она почти автоматически сбросила кроссовки в сторону. Они упали, косо съехав друг на друга, и только один шнурок потянулся за ней, будто прося взять его с собой.

В коридоре было темновато – старый светильник у потолка давал больше тени, чем света. По пути на кухню Настя заглянула в комнату матери: голова, склонившаяся над подушкой, слабый синий свет от телевизора, убаюкивающий шум телепрограмм. Мама не спала – просто лежала на боку, прислонившись к подушке, смотрела «что-то фоном». Завидев дочь, устало улыбнулась.

– Ты пришла, – сказала она спокойно, не отрывая взгляда от экрана. – Поужинай, я там приготовила.

– Угу. Сейчас поем, – отозвалась Настя.

На кухне всё было как всегда – по-домашнему уютно: пёстрая клеёнчатая скатерть, тёплый свет лампочки над столом, на плите – кастрюля. Из-под крышки тянуло борщом, пряным, густым, с нотками чеснока. Настя приподняла крышку – всё ещё тёплый. Даже разогревать не придётся.

Она налила себе полную тарелку, села за стол, и только проглотила первую ложку, как в дверном проёме появилась мама. Села напротив, по привычке поправляя халат на плечах. Волосы были растрёпаны, как после сна, глаза немного заплаканные – она снова смотрела мелодрамы.

– Как день прошёл? – спросила без особого интереса.

– Нормально. Утром мясо не подвезли вовремя, потом всё, как всегда, – Настя пожала плечами. – Пакеты, бабки, хамы, редкие нормальные люди. Стандарт.

– А у Семёна Владимировича как? – в голосе зазвучала настоящая нотка любопытства. Настя едва заметно поморщилась.

– Он, как всегда. Злой, заносчивый и язвительный.

– Ну Насть…

– Мам, – Настя вздохнула, – ну ты же знаешь, что я его не выношу. Он может быть хорошим врачом, но человек из него, мягко говоря, так себе. Постоянно срывается, подкалывает, разговаривает так, будто я ему за квартиру должна.

Мать ничего не сказала. Только тихо выдохнула и осторожно произнесла:

– А кому, кроме него, тебя поправить?

Слово «поправить» полоснуло по сознанию. Настя чуть не уронила ложку. Поставив тарелку на стол, шумно выдохнула.

– Мам, ты же знаешь, как я ненавижу это слово. Я не сломанная. Не надо меня чинить. Столько лет прошло – и что? Всё без толку. Каждый раз – новый синяк, новая ссадина, всё по кругу. Он твердит, что я сама себе это делаю. Ты… – она запнулась, – …ты тоже так думаешь.

– Насть, да что ты… – мама потянулась к её руке, но Настя отстранилась.

– Я понимаю, – голос стал тише, – понимаю, что тебе страшно. Всё это странно, непонятно. Но я устала оправдываться. Устала чувствовать себя виноватой за то, чего сама не понимаю. Если переживаешь – не надо показывать это вот так. На мою команду можно положиться, мама. Даже когда мне прострелили грудь, именно они…

Слова сорвались. Слишком быстро. Она сразу поняла – лишнее.

Мама смотрела на неё так, будто в который раз убеждалась: рядом не просто усталая дочь, а человек, у которого внутри живёт другая жизнь – чуждая ей. Лицо матери изменилось. Она вскинулась, прикрыла рот рукой, глаза наполнились слезами.

– Господи, Настенька… ну что ж ты у меня такая непутёвая… – голос дрожал. – Молодая, красивая… могла бы уже семью завести, детей родить, карьеру наладить… А ты… ты… всё эти сказки… которые только хуже делают… Все думают… все…

Голос сорвался на приглушённое рыдание.

Настя хотела ответить, но не успела. Мама встала, подошла, обняла её со спины, уткнулась лицом в плечо, от чего вскипевшая злость отступила.

– Нечего, нечего… – прошептала она сквозь слёзы. – Мы через это вместе пройдём. Всё пройдём. Слышишь? Я тебя люблю. Какая бы ты ни была. И никогда тебя не брошу.