Шпиль на крыше

- Сверху у нас голуби, - сказала Маруся. - А голуби не в ботинках ходят. Значит, так. Я тут с одиннадцати голубиное хозяйство разгребаю, всё отмыла, а теперь глянь, что ты наделал. Вот ведро, вот швабра. Пока не отмоешь, никуда не пойдёшь.

- У меня обход.

- Обход подождёт, а чердак не ждёт.

- Я охранник, а не...

- А я уборщица, - сказала Маруся. - Сорок один год. Я тут при семи директорах работала, и ни один у меня по помытому не ходил. Ни один! А ты, значит, будешь?

Игорь открыл рот, чтобы возразить, и увидел её глаза. В них было столько спокойной, древней уверенности в своей правоте, сколько он видел только у Сан Саныча и иногда у Штольца. Пункта в уставе, который бы ей противоречил, Игорь вспомнить не смог. Пункта про уборщиц не было вообще. Это он выяснил ещё в понедельник, в холле.

Он взял швабру.

Мыть пришлось полтора часа. Чердак был длинный, песок забился в щели между досками, а Маруся стояла рядом и руководила, не позволяя ему ни одного неправильного движения.

- Не так, ты тряпку отожми сначала. Ты что, дома никогда полы не мыл?

- У нас дежурный мыл.

- А ты что, ни разу дежурным не был?

- Был, мыл спортзал.

- Ну так это ж то же самое! Вот и мой, как свой зал.

- Пункт сто девятнадцатый, - пробормотал Игорь, выжимая тряпку. - Начатое не бросай.

- Это кто сказал?

- Один старый… документ.

- Умный документ, - одобрила Маруся. - Я тоже всегда говорю: начал угол - домывай. А то некоторые начнут с середины, а углы оставят, и потом у них в углах жизнь заводится.

- Какая жизнь?

- Разная, - сказала Маруся таким тоном, что Игорь решил мыть углы особенно тщательно.

Игорь мыл пол, как когда-то мыл спортзал. Через полчаса Маруся перестала делать ему замечания, а через час принесла из подсобки термос и налила ему крышечку чая.

- Пей. Ты хоть и охранник, а работаешь неплохо.

- Спасибо.

- А свет как зажгли? - спросил Игорь, кивая на лампочку. - Тут же выключателя нет.

- А я её вкрутила, - сказала Маруся. - Я лампочку всегда с собой ношу, в кармане. У Бориса Семёныча допросишься, как же. Где мою, там и вкручиваю, а ухожу - выкручиваю.

- А на третьем этаже, в туалете, лампочки вместе с патронами...

Маруся посмотрела на него долго и строго, и Игорь понял, что ответа не будет.

- Пей чай, охрана.

- Андреич-то наш где? - спросила Маруся, присаживаясь на перевёрнутое ведро. - Не видела его сегодня.

- Дома, на больничном.

- Это хорошо, ему отдохнуть надо. - Маруся отхлебнула из термоса. - А то сидит тут по ночам один со своей катушкой. Я ему в прошлом месяце пирожок на столе оставила, так он его в пакетик положил и подписал.

- Зачем?

- Спроси его. - Маруся посмотрела на Игоря, потом на тряпку у него в руках. - Ты вон тоже полтора часа рядом, а три слова сказал, и все про инструкцию. Зашёл бы к нему, что ли. Вдвоём молчать веселее. Ну, допивай и иди. Только песок свой с ботинок на крыльце стряхни, а не в холле.

* * *

В будке у входа дед Федя спал под «Вечерним городом». Игорь сел рядом за стол дежурного, достал телефон и набрал Сан Саныча. Тот взял трубку после первого гудка.

- Ну? - сказал он, и голос был совсем не сонный.

- Снимать нельзя.

- Почему?

- Я открутил три болта на хомуте. Шпиль замолчал, а снизу пошёл жар, из люка дуло, как из духовки. Громомер на упоре. Я закрутил обратно, и всё прекратилось.

Сан Саныч помолчал.

- Навершие пробовал?

- Нет. Пункт двести одиннадцатый.

- Про стену и камень?

- Он самый. Сан Саныч, шпиль её держит, трещину. Если его снять, она откроется. Не знаю, насколько, но я слышал, там как печь.

- Беляеву скажешь - не поверит, - сказал Сан Саныч.

- Знаю.

- Значит, напиши. Беляев словам не верит, он верит бумагам. Чем больше в бумаге печатей, тем сильнее верит. Печатей у тебя нет, так что пиши подробно. В девять положишь Штольцу на стол.

- А вы?

- А я посмотрю, - сказал Сан Саныч и отключился.

Игорь взял из ящика стола тетрадь для записи посетителей, вырвал из середины двойной лист и написал сверху: «Отчёт». Подумал и приписал: «о ночном дозоре на объекте по ул. Кирпичной, 4». Подумал ещё и начал писать так, как его учили писать донесения: по уставу, коротко и со ссылками на пункты.

Писал он час. Получилось три страницы, и на каждой было по три-четыре «дабы», потому что донесения по уставу без «дабы» не писались. Перечитав, Игорь вычеркнул половину «дабы», потом вписал обратно, потому что без них отчёт выглядел как заметка в «Вечерний город». Последний абзац он переписывал четыре раза, и в окончательном виде абзац гласил:

«Вывод: Объект (шпиль) громоотводом не является, а является опорой, удерживающей трещину в пределах малых размеров. Снятие Объекта или отсоединение его от здания приведёт к раскрытию трещины. Прошу Совет воздержаться от снятия Объекта, дабы не вынуть камень, не зная, что держит стену (п. 211). Учёного Сомова О. А. прошу считать не свидетелем, а лицом под угрозой изъятия, и взять под защиту согласно п. 230 (вмешательство при нужде)».

Он посмотрел на последнюю фразу. Пункт двести тридцатый говорил о вмешательстве «без нужды» и запрещал его, а о том, что делать при нужде, в нём не было ни слова. Игорь решил, что Беляев этого не заметит, потому что в сокращённом издании пункта двести тридцатого, скорее всего, не было вовсе.

Дед Федя под газетой перестал храпеть.

- Красиво пишешь, - сказал он. - Только «дабы» многовато.

Игорь накрыл отчёт ладонью.

- Вы же спите.

- Я сторожу, - сказал дед Федя и снова захрапел.

* * *

В пять утра смена закончилась. Дед Федя передал дела дневному вахтёру, сухонькому старичку по фамилии Ложкин, и пошёл домой. До девяти, когда отчёт надо было положить Штольцу на стол, оставалось четыре часа. Игорь постоял на крыльце, стряхивая песок с ботинок, как велела Маруся, и пошёл не в общество памятников, а в другую сторону.

Адрес Сомова он знал из личного дела, которое Сан Саныч достал ему ещё в понедельник. Пешком двадцать минут. Старый пятиэтажный дом, подъезд с облезлой синей дверью, кодовый замок, который не работал. Игорь поднялся на четвёртый этаж. На подоконнике между третьим и четвёртым кто-то забыл яблочный огрызок и белые следы ладоней, как от мела, а прямо напротив подъезда, через дорогу, стояла девятиэтажка, и на её девятом этаже, в единственном горящем окне, кто-то смотрел вниз в бинокль.

Про нужду Игорь уже написал в отчёте и теперь, стоя на площадке, был в ней уверен ещё больше. Носитель порче не подлежит, сказал Аркадий Львович. Значит, носителя будут беречь, пока не изымут. А что будет потом, в уведомлении написано не было, и Игорю это нравилось ещё меньше, чем слово «пока» в устах Беляева.

Он поднял руку, чтобы позвонить, и не успел. Дверь открылась сама.

На пороге стоял Сомов. Он был одет так, будто никуда не ложился: в тот же мятый свитер, в очках, со всклокоченными волосами. В одной руке он держал серый лист плотной бумаги, исчёрканный ручкой, в другой - маленький бланк. Позади него, в комнате, горела настольная лампа, и шнур от неё валялся на полу.

- Я услышал, как вы поднимаетесь, - сказал Сомов. - У вас ботинки скрипят от песка. Вы ведь не просто охранник?

Это был уже не вопрос.

- Нет, - сказал Игорь.

- Хорошо, - сказал Сомов и отступил, пропуская его внутрь. - Тогда заходите. У меня к вам вопрос. Во-первых, что такое «изъятие носителя». А во-вторых, - он показал Игорю лист с исправлениями, - вы не знаете случайно, в каких единицах у них меряют заряд? Потому что я, кажется, вчера согласился на что-то, исправив им киловатты на кулоны.

Глава 7. Четверг, 14:00

Охранник Ветров рассказал Олегу на удивление мало для человека, который пришёл в пять утра, не сняв ботинок с песком.

Он сел на табурет на кухне, отказался от чая, отказался от маминой котлеты, долго разглядывал исчёрканное уведомление и бланк отзыва, а потом сказал:

- Это не бухгалтерия.

- Я уже понял, - сказал Олег. - У бухгалтерии тень лежит правильно.

Ветров поднял на него глаза.

- Ты видел тень?

- На лестнице, она тянулась к лампочке. - Олег сел напротив. - Это противоречит всему, что я знаю об оптике. А я знаю об оптике много. Кто он такой?

- Не знаю.

- А кто вы такой?

- Охранник.

- Вы сказали, что не просто охранник.

- Я сказал «нет», - поправил Ветров. - Это не одно и то же.

Олег подумал и согласился, что не одно и то же. Это его раздражало: обычно уточнять формулировки было его работой.

- Тогда спрошу иначе, - сказал Олег. - Вы охранник, который знает, кто такой Аркадий Львович?

- Нет.

- Охранник, который вчера ночью был на крыше?

Ветров помолчал.

- По ботинкам понял?

- По песку. На крыше ему быть неоткуда, а у вас он в швах куртки, и там его больше, чем в ботинках. Значит, вы сидели наверху, близко к источнику.

Ветров ничего не ответил, но и не возразил, и Олег засчитал это как частичное подтверждение.

- Хорошо, - сказал он. - Тогда что такое «изъятие носителя»?

- Не знаю, но ничего хорошего. - Ветров положил уведомление на стол и прижал ладонью, чтобы не улетело. - Слушай. В четверг никуда не ходи. Сиди дома, запрись, никому не открывай. Ни комиссии, ни бухгалтерии, ни сестре.

- Варе нельзя не открыть. У неё ключ, мама дала. - Олег подумал. - А если запереться на цепочку, она залезет через балкон. Это четвёртый этаж, но её это никогда не останавливало.

- Пусть лезет, а я буду рядом.

- Где?

- Рядом, - повторил Ветров тоном человека, который не собирается уточнять, и встал. - Мне надо идти, у меня отчёт.

- Какой отчёт?

- Обычный.

- Про меня?

Ветров, уже стоя в дверях кухни, обернулся.

- Про крышу.

- А что на крыше?

- Шпиль, - сказал Ветров. - Ты на него не смотри.

Олег открыл рот, чтобы сказать, что это уже второй за неделю совет не смотреть на крышу, и закрыл, потому что первый пришёл с форума от человека по прозвищу Доктор Зло, а объяснять это охраннику в пять утра было бы слишком долго.

Он ушёл, а Олег остался сидеть на кухне, глядя на мамину котлету, от которой отказался охранник, и думая, что за последние три дня его окружили люди, которые говорят меньше, чем знают. Dr. Zlo, Аркадий Львович, а теперь вот охранник. Олег привык, что непонятное в мире бывает только в физике, а люди просто неприятны, но понятны. Теперь всё перевернулось, и физика оказалась понятнее людей.

Он съел котлету холодной, прямо из контейнера. Котлета оказалась очень вкусной, что Олег отметил в журнале как единственный за утро однозначный результат.

* * *

В четверг утром Олег проснулся в шесть и понял, что дома сидеть не сможет.

Дома было тихо, безопасно и невыносимо. Каждые десять минут он подходил к окну и смотрел во двор, нет ли там бежевого плаща. Каждые пять минут смотрел на часы. В девять он поймал себя на том, что пересчитывает песчинки под микроскопом третий раз подряд и каждый раз сбивается на сорок седьмой. В десять позвонила мама, и Олег смотрел на экран, пока телефон не замолчал, потому что не знал, что сказать ей сегодня. «Мама, меня в два часа изымут, но это не бухгалтерия».

В одиннадцать он принял решение и записал его в журнал, чтобы потом нельзя было отказаться.

«11:04. Обоснование. Уведомление требует явиться "по месту нахождения Объекта". Объект - шпиль на крыше. Лаборатория находится на шестом этаже, под крышей, но это не крыша. Если я нахожусь в лаборатории за запертой дверью, я формально не явился на место нахождения Объекта, но нахожусь рядом с трещиной и могу наблюдать её поведение в 14:00. Это научно оправдано. Кроме того, лаборатория - единственное помещение, где я знаю, что где лежит».

Последнюю фразу он хотел вычеркнуть, но не стал.

У подъезда его перехватила Варя. Она сидела на спинке скамейки, в куртке нараспашку, и делала вид, что ждёт кого-то другого, хотя на этой скамейке, кроме неё и голубей, никого не было.

- Куда это? - спросила она. - Тебе ж сказали сидеть.

- Кто сказал?

- Парень твой, в ботинках с песком. Я вчера в пять утра в окно видела, как он к тебе в подъезд заходил, а потом ты у себя свет включил, а потом вы на кухне руками махали. У меня бинокль, папин, морской. - Варя спрыгнула со скамейки. - Кстати, кто он? Высокий такой. Ходит, как будто у него внутри линейка.

- Охранник. Из института.

- Охранник в пять утра приходит к физику на больничном и машет руками. - Варя кивнула. - Очень правдоподобно. Ладно, потом. Куда идёшь?

- В лабораторию, по научной необходимости.

- А в два часа? - Варя понизила голос. - Шляпа в два придёт. Он мне сказал, что я в субботу сорвалась. Я в субботу правда сорвалась, Олежа. Мне его что, одной встречать?

- Он придёт не сюда. Я посчитал: по уведомлению ему надо туда, где шпиль.

- А ты как раз туда, где шпиль, и идёшь, - сказала Варя с убийственной логикой.

Олег не нашёлся, что ответить, потому что это была правда, и пошёл к воротам быстрее, чем полагается человеку с сотрясением.

- Котлету возьми! - крикнули ему вслед. - На голодный желудок изымать будут! И позвони мне! Ну, напиши хотя бы!

Через заднюю дверь, которая не запиралась с две тысячи одиннадцатого года, он вошёл в институт в половине первого. На чёрной лестнице никого не было. На шестом этаже пахло корицей так сильно, что Олегу захотелось чихнуть ещё на площадке. Он открыл лабораторию, вошёл, запер дверь на ключ и на защёлку и, подумав, подпёр её табуретом.

Трещина за три дня выросла до размеров тетрадного листа. Она висела у окна, чёрная, неровная, похожая теперь не на волос, а на разрыв в бумаге, и из неё дул слабый тёплый ветер. Песок, который Олег оставил на подоконнике в ночь на вторник, кто-то убрал. Олег догадывался кто. Но новый песок уже насыпался горкой, а на полу под окном лежал тонкий жёлтый слой, как после пыльной бури, и в нём отпечатались чьи-то тапки сорокового размера.

- Привет, - сказал Олег трещине. - Я тут посижу, ты не против?

Трещина дунула на него тёплым воздухом. Олег решил считать это согласием.

Он поставил термометр, включил секундомер на телефоне, сел на пол за стенд с приборами так, чтобы его не было видно от двери, и стал ждать.

* * *

В тринадцать пятьдесят семь в коридоре стало холодно.

Олег почувствовал это раньше, чем услышал шаги. Из-под двери потянуло сквозняком, но сквозняк был не обычный, коридорный, а ледяной, как из погреба. Корица в воздухе смешалась с чем-то незнакомым, сырым и тяжёлым, похожим на запах старых подвалов, куда много лет никто не заглядывал. Термометр у трещины показывал пятьдесят два. Термометр на стенде, рядом с Олегом, за минуту упал с двадцати одного до пятнадцати.

В тринадцать пятьдесят девять в коридоре зазвучали шаги. Одни шаги, лёгкие, ровные, в хороших ботинках. Других шагов не было, но лампы над дверью, которые Олег видел в щель под ней, начали мигать.

В четырнадцать ноль-ноль постучали, вежливо, три раза.

- Олег Андреевич! - сказал голос Аркадия Львовича за дверью, и голос этот был полон искреннего огорчения. - Олег Андреевич, вы опаздываете.

Олег сидел за стендом, обхватив колени, и молчал. Лампы под потолком лаборатории светились ярче обычного. Он видел, как они подрагивают в такт его сердцу.

- Олег Андреевич, я знаю, что вы здесь, - продолжал Аркадий Львович. - Носитель в радиусе двадцати метров от Объекта определяется приборами. Вы на шестом этаже, крыша над вами, это меньше десяти метров. Будьте любезны, откройте.

- Меня нет, - сказал Олег. Он не собирался ничего говорить, оно сказалось само.

За дверью помолчали.

- Носитель отсутствует, - задумчиво произнёс Аркадий Львович, - но разговаривает. Это интересный случай. Олег Андреевич, если вас нет, то с кем я сейчас беседую?

- С научным сотрудником лаборатории, а носителя нет. Носителю надлежит явиться по месту нахождения Объекта, а Объект на крыше. Здесь не крыша. Значит, носитель не явился, а научный сотрудник здесь работает и вас не приглашал.

Пауза за дверью была долгой.

- Это очень изобретательно, - наконец сказал Аркадий Львович с уважением. - Правда. У нас редко кто читает уведомления так внимательно. Но, к сожалению, в регламенте, параграф четвёртый, сказано: «Местом нахождения Объекта считается здание, на котором либо в котором Объект расположен». Вы в здании, Олег Андреевич. Значит, вы явились. Просто не туда открываете дверь.

Олег закрыл глаза: регламента он не читал. Регламент на сорок шесть листов выдавался по запросу, а он не запросил. Это была ошибка, и если бы он сейчас мог что-то записать в журнал, он бы записал: «Перед экспериментом изучить методику».

- Я запрашиваю регламент, - сказал Олег в дверь. - Вы говорили, он выдаётся по запросу. Я запрашиваю.

- Запрос подаётся в письменном виде не позднее чем за трое суток до мероприятия, - с сожалением ответил Аркадий Львович. - Вы опоздали на двое суток и двадцать три часа. Но я отмечу, что запрос поступил. Это говорит о вас хорошо.

- А если я подам запрос сейчас, письменно? - спросил Олег. - Под дверь?

- Под дверь не принимаем, - сказал Аркадий Львович. - Бумага, прошедшая под дверью, считается подброшенной. Но вы можете подать запрос мне в руки. Для этого, правда, придётся открыть.

- Это ловушка.

- Это порядок, - поправил Аркадий Львович. - Ловушка - это когда без предупреждения.

- Тогда я не открою, - сказал Олег.

- Жаль, - сказал Аркадий Львович, и Олег услышал, как за дверью зашуршала бумага. - Фиксирую: четырнадцать ноль две, носитель отказывается от добровольной передачи. Олег Андреевич, вы вынуждаете меня привлечь понятых. Я вас предупреждал.

- Предупреждали, - согласился Олег.

- Последний раз прошу по-хорошему. Вам у нас будет лучше, чем вы думаете. Тихо, спокойно, никаких профкомов. Никто не будет звонить на вахту и спрашивать, живы ли вы. Никто не будет вас беспокоить.

Олег открыл глаза. Последние слова были сказаны мягко, почти ласково, и попали точно туда, где у Олега было тише всего и больнее всего. «Никто не будет вас беспокоить». Он двадцать лет мечтал, чтобы его никто не беспокоил. Он почти этого добился.

- Нет, - сказал Олег, и голос у него вышел хриплым. - Спасибо, нет.

- Понятые, - сказал Аркадий Львович без всякого выражения, как говорят «следующий».

Под дверью потемнело.

Сначала Олег подумал, что погасли лампы в коридоре. Потом увидел, что темнота течёт. Она просачивалась в щель между дверью и полом, как густой дым, только дым поднимается, а эта темнота стелилась по полу и копилась. Табурет, подпиравший дверь, покрылся инеем. Две лужи темноты на полу лаборатории вспухли, вытянулись вверх и стали двумя фигурами.

Они были ростом с человека, серые, в длинных серых плащах. Лица у них были, но смотреть на эти лица было как на фотографию, снятую не в фокусе: глаз всё время соскальзывал, и никак не получалось понять, какой у фигуры нос и есть ли он вообще. От них шёл холод, и лампы над ними тускнели.

Фигуры повернули размытые лица к стенду, за которым сидел Олег.

Олег сделал то, что делал всю жизнь, когда становилось страшно: забился глубже. Спиной в угол, между стендом и стеной, колени к подбородку. Понятые двинулись к нему одновременно и бесшумно, не переставляя ног, и холод подступил так, что у Олега онемели пальцы.

Первая фигура протянула руку. Рука была длинная, серая, и в ней не было ни суставов, ни ногтей. Она легла Олегу на плечо, и плечо сразу онемело, как отсиженное.

- Аккуратно, - сказал из-за двери Аркадий Львович. - Носитель порче не подлежит.

Понятой, по-видимому, понимал слово «аккуратно» так же плохо, как обещал Аркадий Львович. Он потянул, и Олег поехал по полу, по жёлтому песку, к середине лаборатории.

Дверь грохнула. Табурет, покрытый инеем, отлетел в сторону и раскололся о шкаф. Защёлка вылетела вместе с куском косяка. На пороге стоял охранник Ветров, тяжело дыша, в куртке нараспашку, с красным лицом человека, который пробежал шесть этажей по лестнице. Из-за его плеча виднелся бежевый плащ Аркадия Львовича: тот стоял в коридоре с папкой и выглядел так, будто наблюдает за нарушением порядка в очереди.

- Пункт двести девяносто пятый, - сказал Ветров и шагнул в лабораторию.

Понятые повернулись к нему.

То, что было дальше, Олег видел урывками, потому что его всё ещё тащили по полу. Ветров ударил вторую фигуру, ту, что не держала Олега, и кулак ушёл в серое, как в мокрую вату. Фигура качнулась и снова собралась. Ветров ударил ещё раз, ногой, и снова в вату. Фигура подняла руку, и Ветров отлетел к стене, как от удара грузовика. Он ударился спиной о шкаф с приборами, с полки посыпались коробки, но сразу вскочил.

- Не бей в лицо! - крикнул Олег, сам не зная почему. - У них нет фокуса!

- Чего?!

- Смотри не на них, а рядом!

Олег не понимал, что говорит. Он только видел, что взгляд соскальзывает с понятых, как с мокрого стекла, и что настоящие очертания фигуры видны краем глаза, если смотреть в сторону. Ветров, кажется, понял. Он перестал смотреть на понятого прямо, отвёл глаза на окно, где висела трещина, и ударил не туда, где фигура казалась, а на полметра левее.

Кулак попал. Понятой согнулся, и серый плащ на нём пошёл рябью, как вода от камня.

- Смотри, куда я не хочу, чтобы ты смотрел, - выдохнул Ветров, и Олег не понял, к кому он обращается.

Первый понятой, который держал Олега, бросил его и развернулся к Ветрову. Теперь их было двое на одного. Ветров попятился к стене, отбиваясь, и Олег увидел, что с каждым ударом серых рук охранник двигается всё медленнее. Холод доставал его, иней ложился на рукава куртки, на волосы, на лицо.

- Ветров, слева! - крикнул Олег.

- Игорь! - рявкнул охранник, уворачиваясь от серой руки. - Раз орёшь, ори по имени, так короче!

Олег встал. Плечо, которое отсидел понятой, не слушалось, но ноги держали. Он стоял посреди лаборатории, на жёлтом песке, среди разбросанных коробок, и ему было страшно так, как не было никогда в жизни, даже в семь лет, первого сентября, когда мама отпустила его руку у двери класса, а за дверью сидели тридцать незнакомых детей и все разом на него посмотрели.

Лампы под потолком вспыхнули. Не ярче, как бывало раньше, а белым, слепящим светом, как от сварки. Олег почувствовал, как от пяток до макушки проходит волна тепла, и в руках что-то затрещало, как трещит свитер, если быстро снять его через голову. Он поднял руки, не понимая зачем, ладонями к понятым.

Между ладонями и серыми плащами проскочила молния.

Она была маленькая, в метр длиной, лиловая, точно такая же, какие катушка выбрасывала в заземлённую сетку. Только сейчас катушка стояла выключенная, а молния вышла из Олега. Она ударила первого понятого в спину, и тот рассыпался, как столбик пепла, если его толкнуть пальцем. Второй развернулся к Олегу. Олег ударил ещё раз, вторая молния прошла сквозь серый плащ, и второй понятой стёк на пол лужей темноты и стал уползать под дверь, быстро, как пролитая вода.

Лампы погасли все сразу, с хлопком. В лаборатории стало темно, только трещина у окна чернела ещё чернее, чем темнота вокруг, и из неё дул тёплый ветер.

Олег сел на пол, потому что ноги перестали его держать.

В дверях кашлянули. Аркадий Львович стоял на пороге и разглядывал разгромленную лабораторию с выражением глубокого служебного огорчения. В руках у него была раскрытая папка.

- Ну вот, - сказал он грустно. - Вот к чему приводит нарушение регламента.

- Вы... - начал Ветров, отлепляясь от стены, и Аркадий Львович поднял ладонь.

- Минутку, я фиксирую. - Он что-то быстро записал в папке. - Четырнадцать ноль шесть. Нарушение пункта четвёртого уведомления: носитель не явился в установленное место. Нарушение параграфа седьмого регламента: оказано сопротивление изъятию. Понятые выведены из строя, двое, восстановление займёт... - он поднял глаза к потолку, прикидывая, - ...не меньше недели. Порча казённого имущества. Олег Андреевич, вы мне очень, очень осложнили жизнь.

- Извините, - сказал Олег по привычке и тут же разозлился на себя за это.

- Ничего, - вежливо сказал Аркадий Львович. - Я понимаю, вы растерялись. В первый раз все теряются. - Он вынул из папки лист, протянул его через порог. - Распишитесь, пожалуйста, в акте о срыве мероприятия. Это формальность. Без вашей подписи акт недействителен, и мне придётся составлять новый, при свидетелях.

Ветров сделал два шага, взял лист у него из рук и, не читая, разорвал пополам. Потом сложил половинки и разорвал ещё раз.

Аркадий Львович посмотрел на клочки бумаги в руках у охранника так, как смотрят на разбитую любимую чашку.

- Порча документа, - сказал он тихо. - Ответственным лицом Земной стороны. Это уже уведомление номер три, Игорь... простите, И. Ветров.