Сатанизм настоящий

Это – инстинкт.

А есть другое.

Ночью ты лежишь в постели,

тишина, стены, привычная комната.

Никакой машины.

Никакой змеи.

Никакого грома.

И всё равно:

сердце бьётся,

живот сжат,

в голове крутится:

«а если…»,

«вдруг…»,

«что будет, если…».

Это уже не тело спасает тебя от реальной угрозы.

Это сознание строит мир, которого пока нет —

и в этом мире ты умираешь снова и снова.

Это – страх.

1. Инстинкт: жизнь, которая не спрашивает твоего мнения

Инстинкт – это древний язык тела,

который говорит без слов и без согласования с тобой.

Он включается:

при падении;

при резком, громком звуке;

при внезапном касании;

при реальной физической угрозе.

Ты не успеваешь «подумать».

Ты уже согнулся, увернулся, замер, оттолкнулся, закрыл лицо руками.

Инстинкт:

не рассуждает,

не оценит ситуацию в терминах «правильно / неправильно»,

не строит планов на будущее.

Он не знает, «кто виноват».

Он не знает слов «стыдно», «будет хуже», «что люди подумают».

Инстинкт знает только одно:

«Сохранить тело живым. Сейчас».

И – делает.

Как волна: поднялась – ударила – ушла.

2. Животное не знает «потом»

Важно увидеть до дна:

Зверь не лежит ночами, вглядываясь в темноту,

и не мучается вопросами:

«а вдруг завтра не будет еды?»

«а что, если партнёр уйдёт?»

«а если стая меня отвергнет через пять лет?»

«а если я недостаточно реализовал свой потенциал?»

У него нет такого горизонта.

Событие возникло – инстинкт ответил – напряжение ушло.

Да, у зверя может формироваться обусловленность:

если каждый раз после определённого запаха приходил удар,

он будет на этот запах реагировать заранее.

Но даже в этом случае реакция привязана к конкретному сигналу,

а не к бесконечной фантазии в стиле «а что если когда-нибудь…».

Зверь не строит абстрактных миров.

Он не живёт в «потом».

Он живёт в контакте с тем, что есть.

Даже если его тело трясёт —

это всегда про то, что здесь и сейчас.

3. Страх: когда сознание начинает снимать кино

Страх – это уже не просто реакция тела.

Это – конструкция, в которой участвуют:

образ: картинка в голове,

мысль: фраза, объясняющая, что происходит и чем это грозит,

чувство: волна внутри (тревога, ужас, стыд, паника),

телесный отклик: спазм, потливость, тремор, удушье, вата в мышцах,

действие или паралич: побег, адаптация, агрессия, заморозка, подчинение.

Страх держится на времени и воображении.

Ему нужно:

прошлое, из которого вытаскивается опыт боли;

будущее, куда этот опыт переносится:

«раз меня однажды бросили, значит, меня бросят всегда»,

«раз меня однажды унизили, значит, я всегда под угрозой»,

«раз я один раз не справился, значит, я обречён».

Страх рисует:

«дальше будет только хуже»

«если это случится, я не выдержу»

«если я сделаю шаг, всё разрушится».

И тело реагирует на кино,

как если бы оно было реальностью.

Не змея кусает —

а мысль о том, что когда-нибудь кто-то или что-то сделает тебе больно.

4. Человек – единственное существо, которое умирает заранее

Животное умирает один раз.

Человек – тысячи.

Каждый раз, когда ты:

представляешь, как потеряешь работу и окажешься на улице;

прокручиваешь диалог, в котором тебя унижают;

воображаешь, как близкий умирает;

раз за разом проигрываешь сцену позора в голове;

слышишь внутри голос: «ты не выдержишь, ты не справишься, ты не переживёшь»,

– твоя нервная система проживает как минимум часть этой смерти.

Тело не умеет отличать:

«настоящий тигр в комнате»

от

«воображаемый тигр в голове».

Оно видит картинки, слышит внутренние слова, чувствует эмоции

и включает тот же набор реакций,

как если бы тебя сейчас реально бросили в яму.

Так страх превращает твой ум в палача,

который казнит тебя до того,

как к тебе кто-либо вообще подошёл.

5. Где инстинкт заканчивается и начинается страх

Попробуем очертить границу простыми признаками.

Инстинкт:

появляется резко и сам,

всегда связан с конкретным стимулом (звук, движение, запах, боль, резкий жест),

вспыхивает и гаснет, как вспышка,

не строит вокруг происходящего истории,

после события, если опасность ушла, тело возвращается к относительному покою.

Страх:

может подниматься без внешнего события, только из мысли;

привязан к «сюжетам», а не к фактам: «меня бросят», «я провалюсь», «меня осудят», «я не выдержу»;

не умеет сам закрываться: едва волна спадает – ум подбрасывает новый кадр;

создаёт устойчивое состояние: хроническая тревога, фон напряжения, постоянное предвосхищение худшего;

часто сопровождается самообвинением, стыдом, оценкой себя.

Можно проверить так:

Спроси себя в момент волнения:

«Про что сейчас моё тело?

Про то, что реально происходит,

или про то, что я представляю, что может случиться?»

Если рядом стоит человек с ножом – заметить несложно.

Сложнее, когда нож – в голове:

«они узнают, что я…»,

«она уйдёт, если…»,

«я не переживу, если случится…».

Там уже работает не инстинкт,

там полным ходом занят страх.

6. Как страх паразитирует на инстинкте

Страх сам по себе не имеет доступа к телу.

Он пользуется теми же дорожками,

которые были даны для инстинктов.

Механика проста:

В прошлом была реальная боль: удар, унижение, отвержение, холод, насилие.

Инстинкты сработали: сжались мышцы, сердце забилось быстрее, дыхание сбилось.

Сознание наложило поверх этого историю:

«я плохой»,

«со мной так можно»,

«мир опасен»,

«никому нельзя доверять».

История закрепилась.

Теперь достаточно намёка: интонация, взгляд, слово, ситуация, похожая на ту.

И тело запускает тот же набор реакций,

даже если сейчас рядом нет ни удара, ни нападающего, ни реальной угрозы.

Инстинкт был создан, чтобы спасать твою плоть.

Страх захватывает эти каналы

и начинает спасать не тело,

а твои истории о себе:

«я должен быть правильным»,

«я обязан быть незаменимым»,

«я не имею права ошибаться»,

«я не выдержу позора».

И ты бежишь не от тигра.

Ты бежишь от того,

что разрушит твой образ, твою маску, твою роль.

Тело реагирует так,

как будто на кону жизнь,

хотя чаще всего на кону —

картинка о том, кто ты.

7. Инстинкт – честен. Страх – искажает реальность

Инстинкт работает по принципу:

«есть / нет угрозы».

Угроза – сокращение, действие.

Нет угрозы – расслабление.

Страх работает по принципу:

«мне кажется / мне могло бы показаться / а вдруг / а если».

Инстинкт говорит:

«змея у твоей ноги – отскакивай».

Страх говорит:

«если тебя однажды укусили,

теперь весь мир – змеиная яма».

Инстинкт видит факт.

Страх строит обобщения,

которые превращают одну точку боли в фильтр для всей реальности.

Так формируются:

страх будущего: «меня ждёт только плохое»;

страх вины: «я всегда всё испорчу»;

страх быть отвергнутым: «люди, если узнают меня настоящего, уйдут»;

страх успеха: «если у меня получится, меня уничтожат / я не выдержу».

Инстинкт – реакция на конкретное.

Страх – система убеждений,

которая делает из мира поле постоянной опасности.

8. Почему важно отличать одно от другого

Пока ты не видишь разницы,

ты либо:

ненавидишь свои инстинкты и пытаешься их «убить»

(становишься оторванным от тела, зажатым, мёртвым),

либо:

оправдываешь страх, называя его «интуицией» или «чувствительностью»

(и под видом тонкости просто живёшь в бесконечном избегании).

Когда ты начинаешь видеть:

«Вот здесь – тело спасает меня от реальной опасности.

А вот здесь – мой ум гоняет меня по кругу,

заставляя переживать то, чего нет»,

– появляется зазор.

Здесь начинает дышать третий элемент.

Ты не обязан:

по сигналу инстинкта тут же строить историю «я вечно в опасности»,

по подъёму страха немедленно действовать так, будто всё уже произошло.

Ты можешь:

Замечать вспышку тела.

Признать: «да, мне страшно / мне тревожно / меня трясёт».

Задать вопрос:

«сейчас реальная опасность или я смотрю фильм в голове?»

Если опасность реальна – дать инстинкту сделать своё: уйти, защититься, закричать, остановить.

Если опасности нет – остаться рядом с телом, которое трясёт,

ничего не делая «по указке» старых историй.

Это трудно.

Иногда невыносимо.

Но именно там страх начинает отделяться от инстинкта,

а ты – отращивать позвоночник.

9. Страх – это цена сознания. И шанс сознания

Страх возможен только там,

где есть способность:

помнить,

представлять,

строить сценарии,

осознавать себя как «я».

Животное не расплачивается такой ценой.

У него нет этих высот —

и этих глубин.

Ты расплачиваешься страхом за свой ум.

За воображение.

За способность видеть дальше одного шага.

В этом – трагедия.

И в этом же – дверь.

Потому что тот же самый механизм,

который создаёт страх,

может быть развёрнут по-другому.

Сознание, которое раньше:

жевало ужас,

пережёвывало тысячи вариантов провала,

раз за разом воспроизводило прошлую боль,

может начать:

замечать, что оно делает с собой;

видеть, где оно подставляет тело под воображаемые удары;

видеть, насколько реальные события отличаются от фантазий;

возвращать себе право решать, на какие картинки реагировать действием, а на какие – присутствием.

Страх – это деформированное использование сознания.

Тот же инструмент, очищенный от навязанных историй,

становится осознаванием.

И там, где раньше было:

«я опять в ловушке»,

может начаться новое:

«да, мне страшно.

да, поднимаются старые волны.

но сейчас реальной угрозы нет.

и я остаюсь здесь,

вместе с телом,

вместе со всем этим,

и не бегу».

В этот момент

инстинкт перестаёт быть пешкой страха,

страх перестаёт быть богом,

а ты – вещью, которой кидают из угла в угол.

10. Самая честная развилка

Не в том, чтобы никогда не бояться.

И не в том, чтобы «жить инстинктами».

Развилка в другом:

Я позволяю своему сознанию снова и снова убивать меня историями,

или я начинаю видеть, где оно делает это —

и возвращать себе право быть живым между телом и фантазией.

Инстинкты останутся с тобой до последнего вдоха.

Они твои союзники, если ты перестанешь делать из них врагов.

Страх тоже будет подниматься —

как память, как фон, как привычка.

Но от этой главы и дальше

ты уже не можешь честно сказать:

«я не знал, что это одно и то же».

Ты уже видишь:

где жизнь сама спасает тебя через тело,

а где ты сам превращаешь свою жизнь в тюрьму

тем, как используешь свой ум.

И каждый раз,

когда ты встанешь посреди этой разницы

и останешься там хотя бы на полшага дольше, чем раньше,

– сатанизм внутри тебя ослабнет ещё на волосок.

А третий элемент,

который может держать и тело, и страх, и правду,

– станет ещё чуть более реальным.

Как рождается страх: момент, когда мир падает из рук

До страха был другой мир.

И другой ты.

1. Когда «я» ещё нет

В самом начале у ребёнка нет «я».

Есть тёплое, мокрое, светлое, громкое, чуть больное, чуть ласковое – одно целое.

Он не думает:

«Это моя мама. Это я. Это комната. Это мир».

Он не думает вообще.

Он – живёт.

Мир – не снаружи.

Мир – изнутри.

Грудь матери, кожа, запах, звук голоса, собственное тело —

всё это как один сплошной океан.

Плачет – и приходит тепло.

Голод – и появляется молоко.

Холодно – его прижимают.

Темно – на груди свет.

Эта первая реальность не называется словами,

но записывается телом как факт:

«Если мне больно – кто-то откликнется.

Если я есть – мир тоже есть.

Между мной и жизнью нет пустоты».

Это и есть глубина доверия, ещё без философии.

Чистый, животный опыт:

мир держит.

Я не вываливаюсь в ничто.

2. Первая трещина: «где все?»

Разрыв не происходит в один день.

Он подкрадывается.

Сцена может быть очень простой.

Младенец просыпается.

Комната чужая. Тишина.

Он зовёт – сначала тихо, потом громче.

Никто не подходит сразу.

Мир, который раньше отвечал мгновенно,

вдруг проваливается в задержку.

Сначала – недоумение.

Потом – нарастающее напряжение.

Потом – крик.

Крик – не про «манипуляцию».

Крик – про ужас:

«Где те, кто соединяет меня с жизнью?

Куда все делись?

Я – один?»

Для взрослого это – «мама в другой комнате, сейчас придёт».

Для маленького – этого «сейчас придёт» ещё не существует.

Есть только факт отсутствия.

Мир впервые не держит.

Этот момент может длиться минуты.

А внутри оставляет отпечаток на всю жизнь:

«можно упасть в пустоту, и никто не подхватит».

3. Когда любовь становится условием

Потом приходят другие сцены.

Ты тянешься к чему-то важному —

к розетке, к папиной вещи, к горячей чашке.

Рука взрослого обрушивается:

резкий крик,

шлепок по руке,

холодный взгляд,

резкое: «нельзя!», «что ты делаешь?!», «ты что, не понимаешь?!».

Твоё тело вздрагивает, сжимается.

И впервые рядом с «теплом» появляется ледяная нота:

«со мной сейчас не хотят быть».

Потом – стыд.

Ты играешь, смеёшься, танцуешь, звучишь слишком громко,

живёшь слишком явно.

И вдруг:

«перестань, не позорь меня»,

«что скажут люди»,

«ну посмотри на себя»,

«иди в комнату, подумаешь над своим поведением».

Твоё «есть» назвали «лишним».

Твою живость – «неуместной».

И в глубине, где раньше была увереность «я просто есть»,

зарождается новый шёпот:

«со мной что-то не так».

Не с поведением.

С самым фактом твоего существования.

4. Предательство простоты

Есть сцены, после которых мир никогда не будет прежним.

Ребёнок с горящими глазами бежит к взрослому:

с рисунком,

с найденным камнем,

с вопросом,

с радостной историей.

Внутри – ожидание:

«сейчас посмотрят, услышат, порадуются вместе».

А в ответ:

«не сейчас, отстань»,

«мне некогда»,

«потом»,

или просто пустые глаза, в которых его нет.

Для взрослого – мелочь.

Работа, усталость, мысли, свои драмы.

Для ребёнка – обрушение вселенной.

Он пришёл не просто с бумажкой.

Он принёс себя – как есть.

И столкнулся не с «немного грустью» и не с «немного занятостью».

Он столкнулся с отсутствием контакта.

Любовь, которая была воздухом,

вдруг стала прерывистой.

Не просто «иногда рядом, иногда по делам».

А «иногда ты есть, иногда ты как мебель».

Там, где раньше было:

«я – и со мной есть кто-то»,

рождается новая формула:

«меня можно не замечать.

Меня можно не выбирать».

5. Холод как форма смерти

Ещё глубже режет не наказание, а холод.

Когда ты плачешь,

а к тебе подходят с ровным, выключенным лицом:

– «успокойся».

– «хватит истерики».

– «иди к себе».

– «поплачь в комнате».

Или не подходят вовсе.

Внутри ребёнка боль – как пожар.

Ему нужен не результат «тише»,

ему нужен кто-то живой рядом.

Когда вместо живого присутствия – стена,

мир внутри делает страшный вывод:

«мою боль нельзя показывать.

С нею я остаюсь один».

Боль + одиночество = ядро страха.

Не просто «мне было неприятно».

А:

«когда мне плохо – мир от меня отворачивается.

Значит, моя уязвимость – опасна.

Показывать её = снова умереть».

Это решение не формулируется словами.

Оно впечатывается в мышцы, в дыхание, в взгляд:

«не плачь»,

«не проси»,

«не доверяй»,

«не раскрывайся до конца».

Так начинает рождаться разрыв с глубиной:

та частью тебя, которая чувствует всё целиком.

6. Как страх входит в трещину

Трещина уже есть:

мир не всегда откликается,

любовь не всегда рядом,

тепло может исчезать.

В эту трещину начинает стекать то,

что позже станет твоей базовой программой:

«Со мной что-то не так».

Если взрослый отдалился, накричал, отвернулся,

ребёнок ещё не может подумать:

«он сам ранен».

«он устал».

«он не умеет по-другому».

Он решает проще:

«дело во мне.

Я как-то неправильно живу».

«Мир небезопасен».

Если тепло может исчезнуть,

если тот, кто был опорой,

может стать источником удара или холодной стены,

значит мир – не надёжный дом,

а площадка, на которой всё может рухнуть в любую секунду.

«Любовь можно потерять».

Если любовь не держит просто так,

значит, её нужно заслужить, удержать, контролировать, не потерять.

Эти три предложения вплетаются в тело не как фразы,

а как фоновое состояние:

сжатый живот,

напряжённая шея,

тревожный сон,

готовность всегда ждать удара,

вежливость, за которой прячется: «пожалуйста, не бросай меня».

7. Неосознанное клятвенное слово: «больше – никогда»

В какой-то из таких точек – их может быть десятки —

внутри ребёнка происходит событие,

которое взрослые даже не замечают.

Он не говорит его вслух.

Но оно звучит как обет:

«Я больше так не хочу.

Я не выдержу ещё раз упасть в эту яму.

Я сделаю всё,

чтобы больше никогда так не больно».

Это и есть поворотный момент.

До него жизнь текла через доверие:

«я зову – и ко мне приходят,

я живу – и обо мне заботятся,

я чувствую – и рядом терпят мои чувства».

После – включается другая логика:

«если я буду болтаться без управления,

меня разобьют.

Значит, надо взять управление на себя».

Ребёнок ещё слишком мал,

чтобы управлять деньгами, войнами и политикой.

Зато он может управлять собой:

своими слезами,

своими желаниями,

своей открытостью,

своей правдой.

И – взрослыми вокруг:

подстраиваясь,

угадывая,

становясь удобным,

заранее отслеживая, где их «накроет».

Так страх получает свою первую должность:

«Ты будешь начальником по безопасности.

Твоя задача – больше не допустить этого ужаса».

8. Как страх становится богом

С этого момента страх больше не просто чувство,

которое приходит и уходит.

Он становится руководящим принципом:

«не делай так – будет как тогда»,

«не говори это – уйдут»,

«не высовывайся – осмеют»,

«не доверяй до конца – предадут»,

«не расслабляйся – удар всегда неожиданно».

Ребёнок ещё не знает слова «контроль»,

но он уже живёт в режиме постоянной настороже.

Сознание, которое могло бы расти в сторону глубины,

разворачивается в сторону:

предугадывать опасность,

читать эмоции взрослых,

предвосхищать, где его не будут любить,

заранее перестраивать себя, подгоняя под «безопасную форму».

Страх говорит:

«Смотри.

Пока ты доверял – тебя бросили в яму.

Пока ты был собой – тебя стыдили.

Пока ты был открыт – тебя отвернулись.

Значит, жить честно – опасно.

Жить открыто – смертельно».

И ребёнок, ещё не умеющий спорить,

соглашается:

«Хорошо.

Тогда ты будешь моим богом.

Я буду слушаться тебя,

лишь бы больше никогда так.»

9. «Лучше я буду сам пугать себя»

Здесь рождается самый тонкий и страшный ход.

Мир показал себя непредсказуемым.

Любовь – условной.

Опору – ломкой.

И ребёнок делает внутренний выбор:

«Если уж мне всё равно будет страшно,

пусть лучше я буду управлять этим страхом.

Пусть лучше я сам буду ожидать худшее,

чем снова попаду в это внезапно.»

Так страх превращается в инструмент власти.

Он больше не только про «спастись».

Он про:

«держать себя в узде»,

«держать других возле себя»,

«держать мир под контролем».

Лучше самому заранее:

представить себе катастрофу,

приготовить к ней тело,

свести к минимуму радость,

не позволить себе сильно привязаться,

чем снова расслабиться —

и быть раздавленным внезапным уходом, ударом, холодом.

Это не безумие.

Это логичный ответ маленького существа,

которое однажды упало в черную яму одиночества

и решило, что второй раз туда не переживёт.

10. Разрыв с глубиной

Глубина – это то место в тебе,

которое знает:

«я связан с жизнью, даже когда всё рушится».

У ребёнка она сначала – снаружи:

в руках, груди, взгляде взрослого.

Через этого взрослого он чувствует:

«я не провалюсь в ничто»,

«я не растворюсь в темноте»,

«я не умру в своей боли один».

Когда взрослый раз за разом оказывается:

холодным,

страшным,

непредсказуемым,

отвергающим,

отсутствующим,

для ребёнка это звучит как:

«сама жизнь мне не надёжна.

Сам мир меня рушит.

Само основание трескается.»

В этот момент

разрыв происходит не только с мамой, папой, близкими.

Происходит разрыв с тем самым тихим знанием «я есть и меня держат».

И чтобы больше никогда не стоять над пропастью без защиты,

внутри принимается то самое, невидимое,

но судьбоносное решение:

«Я больше не доверяю.

Я буду держать всё сам.

Я буду заранее бояться всего,

чтобы ничего не застало меня безоружным.»

Это решение отделяет тебя:

от глубины,

от живого сердца,

от спонтанности,

от того самого внутреннего «да» жизни.

И связывает

с одной единственной силой,

которая отныне будет диктовать тебе всё —

с страхом.