Историк. Испытание на прочность

Что сделано? Создана структура НКГК. Назначены люди. Запущен механизм использования золотого запаса через банковскую систему, под присмотром Добронравова, и распределения ресурсов через Петровского. Идея натурального налога принята. Налажена структура обмена промышленных товаров на хлеб в деревне. Заседание Совнаркома утвердило всё без единого серьёзного возражения. Построен каркас государства.

А что не успел? Что упустил? Мы спасаем экономику деньгами, забывая про людей. Мы дали крестьянину право торговать хлебом, чтобы накормить город, но не дали ему плугов, чтобы посадить этот хлеб весной. У меня есть цифры финансов, тоннаж угля и списки заводов, но у меня до сих пор нет ответа на вопрос: сколько пудов ржи реально лежит в амбарах? Где взять гвозди для сох, если весь металл уходит на патроны?

Ленин принял мою игру. Он согласился поставить неоднозначную личность Гуковского во главе денег, лишь бы текло золото. Но понимает ли он цену этого компромисса? Сегодня мы разрешаем торговлю, завтра кулак потребует землю обратно... Система держится на честном слове Ленина и штыках армии, которая к сожалению, только формируется. Одно неверное движение, и карточный домик рухнет.

Вдруг тишину разорвал резкий звонок телефона. Прямая линия. Я вздрогнул, хотя ждал этого звонка каждый час.

— Краев слушает.

— Это Свердлов. Немедленно в Кремль. Малый зал. Экстренно.

Я бросил трубку. Отдых закончился, так толком и не начавшись.

Малый зал заседаний гудел не так, как обычно. Не было привычного ленинского напора или горячих споров о диалектике. В воздухе висела густая, липкая паника, смешанная с запахом мокрых шинелей. Люди сидели за столом красные, взмокшие, хотя в камине едва теплился огонь. Это была тишина людей, которые заглянули в пропасть.

Ленин стоял у карты железных дорог. Он выглядел постаревшим на десять лет со вчерашнего вечера.

— Они блокируют узлы, — голос его звучал глухо, без металла, скорее устало. — Рязано-Уральская дорога встала под Царицыном. Юго-Восточные парализованы. Эшелоны с хлебом стоят третьи сутки. Рабочие Путиловского вышли к Смольному вчера. Сегодня Преснинские выйдут к Кремлю.

Вдоль стен стояли члены Совнаркома и ЦИК. Сталин курил трубку, выпуская кольца дыма в потолок. Свердлов сидел прямо, положив руки на стол, и смотрел перед собой ледяным взглядом судьи.

— Это не саботаж телеграфистов, Владимир Ильич, — раздался спокойный голос Свердлова от камина.

Яков Михайлович единственный сохранял абсолютное спокойствие.

— Это забастовка железнодорожников. Ультиматум: либо делим портфели с левыми эсерами и меньшевиками, либо перекрываем кислород столице окончательно.

— Расстреляем! — рявкнул кто-то из наркоматов. — Арестовать стачечный комитет!

— Кого арестовывать? — тихо спросил Ленин, всё ещё глядя в карту. — Всю дорогу до Астрахани? У нас нет столько штыков. Если мы начнём стрелять по машинистам сейчас, через неделю, останется без хлеба, а это голодный бунт! И тогда нас сметут не белые. Нас поднимет на штыки наш же гарнизон ради мешка муки.

Я сделал шаг вперёд от стены. Все взгляды обратились ко мне. Я чувствовал этот страх кожей. Страх голода страшнее страха трибунала.

— Стрелять нельзя, — мой голос прозвучал ровно, разрезая напряжение. — Пуля создаёт мучеников. Нам нужен хлеб здесь и сейчас. Любой ценой.

Я подошёл к карте, чувствуя на себе тяжёлые взгляды всей верхушки партии.

— Они требуют хлеба для своих семей и коалиционного правительства для себя. Коалицию мы дать не можем, это конец диктатуры пролетариата. Значит, нужно отдать хлеб. Но взять его негде. Склады Наркомпрода пусты.

Я выдержал паузу, обводя взглядом лица.

— Поэтому действовать надо двумя путями одновременно. Силой и пряником. Предлагаю.

Я повернулся к Петровскому:

— Григорий Иванович, сегодня же ночью ваши люди вместе с отрядами ЧК проводят повальные обыски. Весь частный сектор. Мука, зерно, крупы, спрятанные в подвалах лабазов. Всё конфискуется в пользу государства. Без ордеров судов. По мандату чрезвычайной комиссии. Спекулянт, прячущий пуд зерна, приравнивается к контрреволюционеру.

Затем я перевёл взгляд на Сталина:

— Иосиф Виссарионович, вы отвечаете за снабжение Москвы. Изъятое продовольствие поступает сюда немедленно. Никаких потерь при транспортировке. За хищение, ревтрибунал на месте.

Я посмотрел на Ленина.

— Золотой запас почти неприкосновенен. Но... мы должны разблокировать железные дороги. Надо выделить товарищу Гуковскому совсем небольшую часть золота. Только для оплаты железнодорожникам. Прямо в руки машинистам и ремонтным бригадам. Чтобы эшелоны шли без задержек, минуя забастовочные комитеты. Это не покупка хлеба, это плата за провоз государственной собственности. Каждый фунт муки должен доехать до Москвы и Петрограда.

— И карточки, — добавил я, повысив голос, чтобы перекрыть начавшийся гул. — Карточная система вводится завтра утром. Хлеба рабочим, двести граммов. Служащим, сто пятьдесят. Буржуазии, ноль. Распределение строго через фабричные комитеты под контролем моих инспекторов НКГК. Кто стоит в очереди честно, ест. Кто торгует карточками, идёт в расход.Но карточки, это бумажки. Людям нужна горячая еда сегодня.

— И ещё одно, Владимир Ильич, — сказал я, ловя затихающий шум зала. — Все имеющиеся полевые кухни. Все, что есть у латышских стрелков, гарнизона Кремля и складов Петросовета. С сегодняшнего вечера они должны стоять на улицах Москвы и Питера. У вокзалов, у заводов, на площадях. Мы должны начать варить горячую похлёбку из реквизированного зерна прямо на мостовой. Организовать пункты горячего питания на Путиловском, Обуховском заводах. Люди должны знать: Советская власть их кормит. Горячим. Сегодня.

По комнате пронёсся гул. План был жестоким, почти бандитским, но он давал ответ на каждый вопрос сразу.

Ленин медленно повернулся от окна. Его взгляд был острым, анализирующим. Он переводил глаза с меня на Сталина, взвешивая слова.

— Вы предлагаете грабить лавочников... чтобы спасти рабочих?

— Я предлагаю забрать украденное, Владимир Ильич, — ответил я твёрдо. — И заставить кулака работать, дав ему иголку вместо винтовки.

Председатель Совнаркома тяжело опустился в кресло. Он обвёл всех присутствующих своим знаменитым прищуром.

— Действуйте, — произнёс он тихо, но так, что услышали все. — Расстреливать за укрывательство, беспощадно. Обмен товара на хлеб разрешаю. Карточную систему утвердить сегодня к вечеру.

Он поднял руку, пресекая дальнейшие споры.

— Заседание окончено. Жду доклад вечером. О результатах.

Я стоял на лестничной площадке, слушая, как внизу заводят мотор грузовика. Мы спасли столицу от бунта сегодня утром. Но голод никуда не ушёл. Он просто затаился.

Глава 16

Глава шестнадцатая. Триумвират

Москва. Малый зал заседаний Совнаркома. 21 марта 1918 года.

Дверь малого зала закрылась, отрезав нас от гула затихающего Кремля. Мы вышли втроём: я, Дзержинский и Петровский.

— Они напуганы, — первым нарушил молчание Дзержинский. Он шёл чуть впереди, его кожанка поскрипывала при каждом шаге. — Но боятся не голода. Боятся потерять власть. Люди Троцкого рвали и метали, требовали расстрелять забастовщиков.

— Троцкого больше нет, — ровно сказал я, глядя в спину Феликсу. — Ленин подписал декрет о Коминтерне. Лев Давидович теперь едет проводить агитработу среди немецких и чешских пленных где-то под Казанью. Здесь он мешал.

Дзержинский резко остановился и обернулся. Его пронзительные глаза впились в меня. Впервые за всё время нашего знакомства во взгляде «Железного Феликса» промелькнуло нечто похожее на удивление, смешанное с уважением.

— Вы убрали его одним росчерком пера?

— Я предложил Ленину то, чего тот хотел сам, но боялся озвучить: убрать конкурента руками самого врага. Мы дали Троцкому всю мировую революцию, чтобы спасти одну шестую часть суши. Это была хорошая сделка.

Председатель ВЧК долго смотрел на меня, постукивая пальцами по портсигару.

— Жёстко работаете, товарищ Краев, — наконец произнёс он тихо. Голос председателя ВЧК был лишён эмоций, но в нём слышалось предупреждение.

— Слишком жёстко даже для наших нравов. Такие комбинации обычно заканчиваются тем, что комбинатора находят в Москва-реке.

— Значит, вы будете следить за мной особенно внимательно, Феликс Эдмундович, — парировал я. — Как раз этого я и добивался. Теперь наши интересы совпадают полностью. Если упадёт экономика, падёт режим. Если падёт режим, нам обоим конец.

Петровский, до этого молчавший и смотревший в свои записи, поднял голову.

— Гуковский подпишет любые векселя, лишь бы остаться у власти, — хрипло сказал он. — Деньги железным дорогам будут завтра утром. Но зерно... Мужик прячет пуд муки надёжнее, чем золото. Ваши орлы из ЧК перевернут пару амбаров, расстреляют десяток спекулянтов для острастки, но это не даст хлеба. Завтра толпа просто снесёт ворота Кремля.

— Поэтому никакого открытого террора против мужиков, — ответил я. — Только реквизиция излишков по твёрдым ценам или обмен на мануфактуру. А вот тех, кто будет прятать зерно после объявления карточной системы... этих будем вешать на фонарях как мародёров. По закону военного времени.

Григорий Иванович кивнул:

— Милиция возьмёт рынки и склады под прицел пулемётов. Патрули удвоим. За найденный спрятанный мешок, расстрел на месте без суда. Но мне нужны люди, Александр. У милиции текучка семьдесят процентов. Солдаты дезертируют обратно в деревни.

— Люди будут, — подал голос Дзержинский. — Те, кому некуда идти. Быстрых подберёт кадры среди бывших жандармов, кого ещё не успели пустить в расход. Ненавидеть их буду я, работать заставите вы, товарищ Петровский. Контролировать лояльность, мои агенты.

Мы замолчали. Каждый думал о своём, но цель у нас была одна. Этот триумвират, поляк-догматик, бывший рабочий-украинец и историк-интеллектуал, выглядел странно, но именно эта химическая реакция разных сред могла дать результат.

Я снова прокрутил в голове наш план. Налог ударит по кулаку, но спасёт середняка. Обмен товара вернёт крестьянина к плугу. Карточная система удержит рабочих от бунта сегодня. Но если хоть одно звено цепи лопнет...

— Есть ещё одна проблема, — нарушил тишину Дзержинский. Он достал портсигар, но закуривать не стал, просто крутил его в пальцах. — Ваша сегодняшняя речь, Краев. И ваши назначения.

Я напрягся.

— В Совнаркоме зреет недовольство. Бухарин считает вашу программу реставрации капитализма предательством. Сталин пока молчит, но он записывает каждую ошибку. Ваше влияние на Ильича растёт слишком быстро. Для человека, который появился из ниоткуда менее полугода назад, вы имеете подозрительно много власти.

— Пусть приходят ко мне со своими проектами экономики, — отрезал я. — Когда Зиновьев сможет объяснить разницу между дебетом и кредитом лучше меня, я уступлю ему место.

— Дело не в цифрах, — мягко, но настойчиво сказал Дзержинский. — Дело в страхе. Вы пугаете их, Краев. Вы предлагаете вещи, которые звучат как измена марксизму, но работают лучше любой теории. Они боятся не вас. Они боятся того, что Ленин верит вам больше, чем им. А когда вождь начинает верить одному человеку больше, чем партии...

Он не закончил фразу, но она повисла в воздухе тяжелее свинца. Я понял намёк. Судьба царской семьи научила всех: если ты становишься незаменимым для одного тирана, твоя жизнь стоит столько же, сколько бумага, на которой написан приказ о твоём назначении.

— Значит, моя задача — сделать так, чтобы система работала независимо от моей жизни, — спокойно ответил я. — Именно поэтому финансы уходят Гуковскому под надзор Добронравова, а Госплан, Кржижановскому. Машина должна уметь ездить без водителя.

Дзержинский чуть заметно наклонил голову. Оценка моего ответа заняла секунду.

— Хорошо, — произнёс он, вставая. — Работаем. Петровский, твои милиционеры должны стоять на рынках до рассвета. Чтобы все знали: бунтовать бесполезно

Они ушли один за другим. Дзержинский, неслышной кошачьей походкой, Петровский, тяжёлой поступью рабочего.

Глава 17

Глава семнадцатая. Цена власти

Москва. 21 марта 1918 года. Глубокая ночь.

Квартира встретила меня холодом и запахом остывшего жилья. Я сбросил шинель прямо на пол в прихожей, сил не было даже повесить её на крюк. Прошел в комнату, рухнул на диван, застонавший старыми пружинами, и закрыл глаза.

Сон не шёл.

Вместо темноты перед глазами снова вставал Малый зал Совнаркома. Лица людей, которых я знал по учебникам истории как титанов революции, сейчас казались мне лицами испуганных детей, оставленных присматривать за горящим домом. Мой сегодняшний демарш... Ленин принял всё: Гуковского, Госплан, карточки, Троцкого. Принял слишком легко. Он просто устал принимать решения сам и переложил эту ношу на мои плечи.

Но больше всего меня мучил не успех, а реакция остальных. Тот ступор. Бухарин с его стеклянными глазами теоретика. Сталин, молча грызущий мундштук трубки и сверлящий взглядом дыру в затылке оратора. Они смотрели на цифры моего доклада так, будто я принёс им чертежи инопланетного корабля. Они ждали указаний свыше, боясь взять на себя ответственность за то, что нужно делать руками здесь и сейчас.

И моё выступление... Я взял слово без разрешения председательствующего. Перебил самого Ленина, когда тот начал рассуждать о мировой справедливости. Сказал про золото для железнодорожников, про обмен зерна на мануфактуру, про расстрелы мародёров. В любой другой день это сочли бы наглостью заслуживающей трибунала. Но они промолчали. Потому что я говорил вещи, которые спасают их шкуры сегодня. Не завтра, не через год, а к утру следующего дня.

Не слишком ли много я на себя взял? Слишком быстро. Слишком дерзко. Сегодня я был рупором, диктующим волю партии. А завтра пуля случайного фанатика или нож обиженного может закончить этот эксперимент.

Я встал с дивана. Тело затекло от напряжения. Подошёл к окну, отдёрнул тяжёлую штору. Москва спала тревожным сном. Редкие фонари выхватывали из тьмы куски грязного снега и тёмные силуэты домов.

И тут я заметил движение внизу. У моей парадной. Прямо под светом единственного работающего фонаря. Две фигуры. Стоят неподвижно уже несколько минут. Просто стоят и смотрят на окна моего подъезда.

Сердце пропустило удар. Это совпадение? Дзержинский предупреждал. «Они боятся того, что Ленин верит вам больше, чем им». Слова Феликса Эдмундовича прозвучали в голове набатом. «Ступор», «враги».

Рука сама потянулась к телефонному аппарату на стене. Пальцы привычно крутанули диск.

— Барышня, Дзержинского.

Трубку сняли почти мгновенно.

— Слушаю, — раздался сухой, лишённый эмоций голос.

— Феликс Эдмундович, Краев. У меня гости. Двое у подъезда. Наблюдают за окнами.

На том конце провода повисла короткая пауза. Ни удивления, ни лишних вопросов.

— Не двигайтесь, Александр Владимирович. Стрелять только если полезут внутрь.

— Понял.

Я замер с трубкой в руке, глядя в темноту двора. Сейчас сюда поднимутся латыши, будет стрельба, шум... Ещё один враг сегодня ночью. Или два. Это ничего не изменит в глобальном плане, лишь добавит крови.

Телефонный аппарат вдруг издал резкую трель. Я вздрогнул от неожиданности. Снял трубку.

— Краев слушает.

— Можете спать спокойно, товарищ, — раздался тихий смешок Дзержинского. — Мои люди дежурят во дворе. Те двое, тоже мои. Страховка. На всякий случай. Спокойной ночи, товарищ Краев.

Короткие гудки.

Я медленно опустил трубку на рычаг. Руки слегка дрожали. То ли от холода, то ли от запоздалого выброса адреналина. Он знает. Он всегда всё знает. И он страхует каждый мой шаг, приставляя ко мне своих лучших волков.

Значит, игра пошла всерьёз. Если Председатель ВЧК ставит охрану лично мне, значит, те тени в зале заседаний были правы. Я стал фигурой на доске. И теперь другие игроки начали смотреть на меня не как на выскочку-экономиста, а как на угрозу.

Я отошёл от окна, плотно задёрнул шторы и сел обратно на диван. Страх никуда не делся. Он просто сменил форму. Теперь я боялся не голода и не немцев. Я боялся тех, кто сидит со мной за одним столом в Кремле. Сон окончательно пропал.

И вот тут холодный пот прошиб меня по-настоящему. Земля... Лучшие чернозёмные земли, Украина, Дон, Кубань, отрезаны Брестским миром. Они ушли вместе с эшелонами хлеба, которые мы так и не успели вывезти. Солдаты, мобилизованные в армию, в основной массе вернулись домой. Кто-то вернулся в свои деревни под Тамбовом или Пензой, кто-то осел на новых местах, получив землю по Декрету о земле. Земля у них есть. А зерна на посев, нет. Нет плугов. Нет лошадей, их съели ещё прошлой зимой отступающие части старой армии. В запасах республики тоже пусто. Если крестьянин не посеет весной из-за отсутствия семян, нам конец. Никакие продотряды не найдут того, чего нет в природе. Голод следующей зимы будет абсолютным.

Мозг работал лихорадочно, перебирая варианты. Золотой запас? Продавать золото ради покупки мешка пшеницы сегодня, безумие. Нам нужно оружие, станки, паровозы. На еду золота не напасёшься, оно просто исчезнет в карманах перекупщиков. Значит... значит, зерно нельзя покупать. Его можно только выменять.

Идея вспыхнула внезапно. Прямой торг с Антантой невозможен. Они объявили нам бойкот. Правительства Ллойд-Джорджа смотрят на нас как на прокажённых. Но частный капитал Ротшильдов или шведских промышленников верит не в коммунизм, а в прибыль. Выход был один. Опасный, грязный, но единственно возможный. Мы торгуем не с Лондоном. Мы торгуем через Стокгольм, Копенгаген и Христианию. Через нейтральных посредников и частные торговые дома, которым плевать на идеологию, если сделка сулит прибыль.

Цепочка выстроилась сама собой:

Госплан. Говорит: «Что?» Сколько рельсов, сколько тракторов.

Наркоминдел. Чичерин ищет каналы выхода на западных дельцов.

Наркомфин. Гуковский платит. Лесом, пенькой, пушниной. И золотом, немного, только как аванс для серьёзных игроков.

И тут мозаика сложилась окончательно. Чичерин, дипломат старой школы. Он умеет писать ноты, но понятия не имеет, как договариваться с контрабандистами в портовых кабаках Сёдермальма. Для этого ему нужен компаньон. Человек без принципов, знающий запах денег и вкус взяток. Гуковский. Финансовый гений партии времён экспроприаций. Тот, кто прятал деньги Саввы Морозова и переводил их через немецкие банки ещё до войны. Человек, который может договориться с кем угодно о чём угодно, пока видит свою маржу. Чичерин обеспечит политическое прикрытие операции. А Гуковский станет серым кардиналом сделки. Тем, кто назовёт реальную цену барыгам из Сити и проследит, чтобы золото ушло куда надо, а эшелоны пришли вовремя.

План сложился полностью. Завтра же мне нужен Чичерин здесь. Лично. Ставить задачу перед аппаратом НКИД бесполезно, там одни теоретики-марксисты. Мне нужны практики-дипломаты, готовые стать теневыми брокерами государства. И рядом с ними должен сидеть Исаак Гуковский со своей вечной циничной ухмылкой. А потом, совещание Госплана.

Я вернулся к столу, достал бумагу и обмакнул перо в чернила.

Глава 18

Глава восемнадцатая. Торгаши революции

Москва. 22 марта 1918 года. Утро.

Кабинет Ленина снова был полон народу, но на этот раз здесь не было криков о мировой справедливости. Пахло мокрыми шинелями, остывшим чаем и... деньгами. Большими деньгами.

Напротив, Ленина сидели четверо: я, Чичерин, Гуковский и Кржижановский. Мы выглядели как совет директоров очень сомнительного банка перед банкротством. Глеб Максимилианович, главный инженер страны, нервно теребил бородку, пытаясь уложить в голове логистику паровозов Исаака Зингера. Чичерин сидел прямой, как шпала, с лицом человека, которого заставляют есть тухлятину ради спасения голодающих. Рядом с ним пристроился Гуковский. Он единственный чувствовал себя в своей стихии: его глаза блестели азартом биржевого маклера, а пальцы выбивали по столу ритм какой-то финансовой фуги.

— Значит так, Владимир Ильич, — начал я, кладя на стол сводную таблицу. — Схема проста. Нам нужны станки для Путиловского и ткани для Иваново-Вознесенска. У шведов «SKF» простаивают склады подшипников, у англичан гниёт хлопок в Ливерпуле. Им нужно золото или сырьё. Лес мы им дадим. Нефть тоже дадим. Но главное, нам нужен их хлеб сегодня.

— И кто будет вести эти переговоры? — Ленин откинулся в кресле, сцепив пальцы. — Британская корона объявила нас вне закона.

Подал голос Чичерин. Голос дипломата звучал сухо, как шелест старых газет.

— Официальные каналы закрыты. Министерство иностранных дел Его Величества отказывается принимать наши ноты. Однако частный капитал...

Тут вступил Гуковский. Он подался вперёд, хищно улыбаясь:

— Частные фирмы плевать хотели на Ллойд Джорджа, когда речь идёт о марже в двести процентов. Шведы готовы гнать эшелоны с подшипниками через Финляндию прямо сейчас. Вопрос только в аккредитиве. Золотой запас должен работать. Не лежать в подвалах Кремля мёртвым грузом, а крутиться.

Я перехватил инициативу:

— Механика процесса такая. Госплан формирует заявку: сколько рельсов, сколько американских тракторов Фордзона нам нужно к осени, чтобы поднять целину. Наркоминдел, находит брокеров в Стокгольме и Копенгагене. Через нейтральные банки открываются счета. Товарищ Гуковский обеспечивает проводку средств. Груз идёт морем во Владивосток или Архангельск под флагами нейтралов. Формально это частная торговля. Фактически, спасение Республики.

Ленин слушал молча, постукивая карандашом. Затем он медленно снял очки и посмотрел на меня поверх них. Взгляд изменился. Ушла политическая подозрительность, остался чистый прагматизм хирурга.

— То есть вы предлагаете использовать наших классовых врагов как дойную корову? — усмехнулся он. — Дать нажиться спекулянтам, лишь бы они привезли нам трактора?

— Я предлагаю забрать у них технологии за наше сырьё, пока они режут друг друга в Европе, — ответил я. — Если мы этого не сделаем, следующей зимой крестьянин поднимет вилы просто потому, что ему нечего надеть. Хлеб без мануфактуры никто не даст.

Ленин встал. Подошёл к карте мира, висевшей на стене. Поводил пальцем по синим пятнам океанов.

— Вы мыслите масштабно, товарищ Краев, — произнёс он наконец. В его голосе исчезли нотки раздражения, осталась только холодная оценка стратега. — Но ваши дельцы столкнутся с одной проблемой. Капиталисты боятся большевиков. Они будут требовать гарантий. А гарантии может дать только тот, кому верят обе стороны.

Он повернулся от карты. Лицо его стало жёстким, сосредоточенным.

— Ваши схемы хороши, Александр Владимирович. Но вам не хватает одного элемента. Людей. Тех, кого знают там. Кто говорит с ними на одном языке и чьё слово имеет вес.

Ленин подошёл к сейфу, достал оттуда другую папку, гораздо тоньше моей, положил её на стол рядом с нашими расчётами.

— До семнадцатого года наша партия была международной. Очень многие товарищи остались там. За границей. Те, кого считали фантазёрами и авантюристами, те, кто годами жил контрабандой литературы и организацией стачек.

Он открыл папку. На первой странице лежали списки.

— Карл Радек. Сейчас сидит в берлинской тюрьме, но связи у него от Берлина до Осло. Раковский в Румынии. Коба, знает людей на Кавказе и Персии. Есть люди в Америке, которые могут зайти к Генри Форду напрямую.

Ленин поднял взгляд. В нём плясали опасные огоньки.

— Ваша структура НКГК должна стать крышей для новой службы. Службы внешних сношений Коминтерна. Но работающей не на лозунги, а на контракты. Мне нужны торговые агенты Революции. Люди, которые пойдут в лондонские клубы и предложат джентльменам выгодную сделку. Сделку, которая спасёт Советы, набив карманы этим самым джентльменам.

Чичерин побледнел ещё сильнее, хотя казалось, куда уж больше.

— Владимир Ильич, использование партийных связей для коммерческих махинаций... это дискредитирует саму идею Интернационала!

— Евгений Петрович, — лениво протянул Гуковский, закидывая ногу на ногу. — Идеи стоят дёшево. Золотые слитки покупают молчание любых идеалистов. Давайте делать дело.

Ленин резко оборвал их жестом.

— Решено. Товарищ Краев, подготовьте проект постановления о создании при вашем наркомате специального торгового бюро. Руководителем назначим... скажем, Красина. Леонид Борисович умеет разговаривать с акулами капитала лучше всех нас. Ему дайте самые широкие полномочия. А вы, товарищ Краев, будете координировать эту работу отсюда. Из Москвы. Чтобы правая рука всегда знала, что делает левая.

Он взял красный карандаш и начертал на углу нашей таблицы резкую галочку.