Историк. Испытание на прочность

— Действуйте. Деньги выделим через Госбанк немедленно. Срок исполнения, неделя. Подготовьте первый список товаров для обмена. Посмотрим, насколько быстро господа империалисты продадут нам верёвку, на которой мы их повесим.

Мы вышли из кабинета в коридор. Кржижановский тяжело опирался на стену, качая головой:

— Сумасшедший дом... Продавать лес американцам, чтобы купить американские же трактора...

— Это бизнес, Глеб Максимилианович, — устало ответил я. — Самый кровавый бизнес на земле.

Я проводил взглядом уходящих соратников. План сработал. Теперь моя личная разведка внутри партии сливалась с государственной машиной торговли. Но глядя на тусклую лампочку в коридоре Смольного, я понимал одну вещь: торгуя с дьяволом, легко забыть, кто держит пергамент, а кто расписывается кровью.

Глава 19

Глава девятнадцатая. Хлеб и сталь

Москва. Кремль. Малый зал заседаний Совнаркома. 28 марта 1918 года.

Атмосфера в кабинете разительно отличалась от той паники, что царила здесь неделю назад. Воздух пах не безнадёгой, а кислым запахом махорки, разогретого металла и типографской краски. Ленин сидел во главе стола, быстро делая пометки в блокноте карандашом. Он выглядел уставшим, но взгляд стал острым, как у хирурга перед операцией.

— Докладывайте, товарищ Петровский, — произнёс он, не поднимая головы.

Григорий Иванович прокашлялся. Его голос звучал глухо от недосыпания:

— Ситуация по Петрограду и Москве взята под контроль. За последние семь дней благодаря действиям загототрядов удалось изъять и распределить более ста тысяч пудов муки. Задержек со снабжением больше нет.

Ленин поднял руку, прерывая его.

— Железнодорожники? Те составы под Псковом, что стояли три недели?

Петровский кивнул:

— Движутся. Товарищ Гуковский сработал ювелирно. Золотые червонцы передавались машинистам лично в руки, через курьеров НКГК. Без расписок. Просто конверт и гарантия: следующий рейс, оплата вдвойне. Стачка прекратилась на третий день. Им плевать на политику, когда платят звонкой монетой за тонно-километр.

Я положил на стол сводку своего аппарата.

— Удар по спекулянтам тоже оказался эффективным. Латыши товарища Дзержинского действовали жёстко, но точечно. Реквизиции проводились только у перекупщиков, державших запасы на складах. Никакого грабежа мешочников. Итог: изъято около двухсот тысяч пудов зерна, тонны сахара и мануфактуры. Этого хватит, чтобы закрыть потребность столицы до мая. Цены на рынках начали стабилизироваться.

— А перегибы? — подал голос Свердлов. — Крестьяне вас вилами не встретили? Мародёрство было?

— Минимизировано, — ответил я. — Мы использовали бригады заготконторы из петроградских рабочих-делегатов. Они шли в деревни не с пулемётами, а с подводами товаров. Прямой обмен: мы даём деревне гвозди, керосин, ситец, соль. Взамен получаем зерно по фиксированной цене. Да, это дороже, чем просто забрать штыками. Но мужик видит товар. Он понимает, что это честный обмен. Люди сами стали везти излишки на заготовительные пункты.

По залу пронёсся гул удивления. Многие наркомы смотрели на меня с недоверием: торговля с кулаком считалась идеологической ересью.

— Это работает, — подтвердил Петровский. — По моим данным, заготовки хлеба за последнюю неделю выросли почти вдвое. Деревня приняла схему обмена.

Ленин встал и прошёлся по кабинету.

— Значит, метод работает, — произнёс он, обводя всех взглядом. — Выходит, прав был товарищ Краев. Прекрасно.

Он подошёл к карте. — Что ж, товарищи. Первый раунд мы выиграли. Мы накормили Питер, удержали транспорт и дали сдачи спекулянтам. Но это лишь передышка.

Он повернулся ко мне.

— Ваше Торговое бюро при НКГК заработало?

— Так точно, Владимир Ильич. Красин выехал в Стокгольм вчера ночью. Связь с нашими людьми в Берлине установлена. Первые предложения о бартерных сделках, лес и пушнина в обмен на оборудование, отправлены шведским контрагентам.

Ленин хищно улыбнулся.

— Хорошо. Пусть наши комиссары учатся торговать. Это полезнее, чем писать декреты о мировой справедливости.

Он обвёл тяжёлым взглядом собравшихся.

— На этом всё, товарищи. Все свободны. Кроме...

Ленин сделал паузу, переводя взгляд с меня на наркома внутренних дел.

— ...товарища Краева и товарища Бонч-Бруевича. Прошу остаться.

Свердлов понимающе кивнул и начал собирать бумаги. Остальные потянулись к выходу, тихо переговариваясь. Когда последний вышел и дверь закрылась, отсекая нас от гула коридоров, Ленин долго смотрел на пустой лист бумаги перед собой. Затем он перевёл взгляд на генерала, сидящего по правую руку от него.

— Садитесь ближе, товарищи, — кивнул он мне и Бонч-Бруевичу. — Разговор будет серьёзный.

Я сел рядом с Михаилом Дмитриевичем. От бывшего генерала Генштаба пахло табаком, бессонницей. Он выглядел измотанным, но глаза горели тем самым лихорадочным огнём созидателя, который я так хорошо знал по Петрограду.

— Владимир Ильич, — начал Бонч-Бруевич, доставая из кожаной папки несколько листков, исписанных мелким, чётким почерком. — Я хочу доложить о первых результатах работы Военного отдела. И... поблагодарить Александра Владимировича.

Я удивлённо посмотрел на генерала

— Именно товарищ Краёв сдвинул этот камень, — продолжил Бонч-Бруевич, поймав мой взгляд. — Когда мы просто кричали «запишись в красную армию», к нам шли только голытьба да дезертиры, жаждущие грабить награбленное. Офицеры шарахались от нас как от чумы. Но когда Александр Владимирович через свои каналы запустил информацию, что новой России нужны строители армии, а не только митинговые крикуны... лёд тронулся.

Бонч-Бруевич расстелил на столе карту западных рубежей.

— Пришли те, кого мы считали врагами. Пришли сами. Не под конвоем, а добровольно. Полковники Генерального штаба, артиллеристы, инженеры-фортификаторы. Они поняли: либо они строят русскую армию для защиты России здесь, либо завтра придут немцы и сделают их своими холопами.

Ленин слушал молча.

— Конкретнее, Михаил Дмитриевич.

— Алексей Алексеевич Брусилов, — произнёс генерал, и в голосе его прозвучало уважение. — Сам легендарный Брусилов днём и сказал дословно: «Я служил Родине при царях, послужу ей и при Советах, если она воюет за Россию».

Я замер. Брусилов. Человек-легенда, герой прорыва 1916 года. Тот самый человек, чей авторитет был непререкаем для любого офицера старой армии. Если он с нами...

— Это прорыв, — тихо сказал Ленин, пыхнув трубкой. — Один Брусилов стоит десяти дивизий латышей. Его имя откроет двери штабов тысячам других.

— Уже открыло, — кивнул Бонч-Бруевич. — Вслед за ним пришли Свечин, Каменев Сергей Сергеевич, Самойло и многие другие. Люди, которые умеют читать карты и считать снаряды. Сегодня утром у меня в приёмной сидело больше золотопогонников, чем комиссаров. Мы начали работу. Собрали костяк Высшего военного совета. Генеральный штаб снова функционирует, Владимир Ильич.

Ленин встал из-за стола и прошёлся по кабинету. Движения его стали резкими, пружинистыми. Сонливость слетела с него вместе с апатией.

— Вы слышали это, товарищ Краёв? — он остановился возле стола. — Ваш экономический пряник сработал лучше нашей плётки. Дав хлеб деревне, вы развязали руки военным специалистам. Теперь им есть что защищать.

Он вернулся к карте.

— Значит, Генштаб заработал?

— Заработал, — твёрдо ответил Бонч-Бруевич. — Но генералам нужен Верховный Главнокомандующий. Единая фигура, перед которой будут тянуться по струнке все эти князья и бароны в шинелях. Им нужна легитимность. Нужен приказ, подписанный именем, которое знает вся армия.

Ленин перевёл взгляд с генерала на меня, затем обратно.

— Товарищ Бонч-Бруевич, — произнёс он веско. — Подготовьте проект декрета о создании Высшего военного совета. Председателем будете вы. А начальником штаба... пригласите Алексея Алексеевича. Прямо сейчас.

Генерал вскочил, вытянувшись по стойке смирно, несмотря на гражданский костюм.

— Есть, Владимир Ильич!

— Постойте, — остановил его Ленин. — Пригласите сюда Брусилова. Хочу посмотреть ему в глаза.

Бонч-Бруевич коротко козырнул и быстрым шагом вышел из кабинета.

Мы остались вдвоём. Ленин долго смотрел на закрытую дверь, потом повернулся ко мне.

— Вы понимаете, что сделали сегодня, товарищ Краев? — спросил он очень тихо. — Вы дали мне меч. Настоящий стальной клинок вместо деревянной дубины матроса Железняка. Теперь осталось научить эту сталь рубить правильно.

В коридоре послышались тяжёлые шаги. Голоса. Спокойный, властный бас перебивал торопливое бормотание Михаила Дмитриевича. Дверь открылась без стука.

На пороге стоял среднего роста худощавый мужчина с седой бородкой клинышком, и взглядом человека, привыкшего повелевать массами. Даже в штатском костюме-тройке от него веяло такой спокойной уверенностью старого солдата, что кабинет показался тесным. Это был он, генерал-адъютант Алексей Алексеевич Брусилов.

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство, — неожиданно для самого себя вырвалось у меня уставное обращение. Я тут же осёкся, покраснев до корней волос.

Брусилов усмехнулся в усы, окинув меня цепким взглядом бывалого командира, оценивающего новобранца.

— Оставим титулы там, за дверью, молодой человек. Здесь теперь другие звания. Товарищ Председатель, — он повернулся к Ленину, слегка склонив голову. Этот поклон был данью уважения равному, а не раболепием верноподданного.

— Проходите, Алексей Алексеевич, садитесь, — Ленин указал на стул рядом со мной. — Догадываюсь, зачем вы здесь. Не ради красного билета добровольца, верно?

Брусилов тяжело опустился в кресло. Старые кости скрипнули.

— Красный билет мне ни к чему, Владимир Ильич. Мне нужно другое. Мне нужно знать, кому я буду подчиняться. Кто отдаст приказ стрелять, если немецкие разъезды появятся в виду Кремля. Сейчас каждый полковник мнит себя Наполеоном, а каждая уездная ячейка партии считает себя главнее Ставки. Так войны не выигрывают.

Ленин сцепил пальцы в замок, внимательно глядя на генерала поверх очков.

— А вы готовы отдавать такие приказы, Алексей Алексеевич? Стрелять в своих? Поднимать рабочих против бывших господ офицеров, если те вздумают повернуть штыки назад?

Брусилов выдержал тяжёлый ленинский взгляд.

— Я присягал Государству Российскому, Владимир Ильич. Как бы оно ни называлось. Сейчас государство, это вы. Если мои знания помогут спасти страну от распада и позора Бреста, я ваш солдат. Дисциплина должна быть железной. Иначе нас сомнут. Сначала немцы, потом Антанта.

Ленин удовлетворённо хмыкнул, выпустив клуб дыма.

— Вот это правильный ответ, товарищ генерал. Без сантиментов. Нам нужен военный диктатор. Воевода. Который заставит этих революционных болтунов маршировать и чистить винтовки.

Бонч-Бруевич, молчавший всё это время, наклонился вперёд:

— Алексей Алексеевич уже согласился возглавить штаб при Высшем военном совете. Но этого мало, Владимир Ильич. Нам нужно узаконить единоначалие. Нужно создать должность Верховного Главнокомандующего Вооружёнными Силами Республики. С полномочиями, превосходящими права наркомов. Чтобы любой спор между ведомствами решался одним росчерком его карандаша.

Ленин откинулся на спинку кресла, постукивая карандашом по зубам. Он переводил взгляд с честного, прямого лица Брусилова на жёсткое, волевое лицо Бонч-Бруевича, затем смотрел на меня.

— Диктатура пролетариата требует диктатуры управления, — задумчиво произнёс он. — Хорошо. Готовьте декрет. Должность Верховного Главнокомандующего всеми вооружёнными силами Республики. Кандидатуру предлагаю обсудить прямо сейчас.Ваши предложения, товарищи военные специалисты.

Бонч-Бруевич переглянулся с Брусиловым. Это был обмен короткими, едва заметными кивками людей, понимающих друг друга без слов. Старый генерал-инженер и молодой, но уже матерый штабист поняли: момент истины настал.

Михаил Дмитриевич поднялся со стула.

— Владимир Ильич, — голос генерала зазвучал твёрдо, обретя металлические нотки строевого устава. — Мы обсудили этот вопрос ещё до того, как просить вас о встрече. Вариантов нет.

Он сделал шаг к столу Ленина и положил на него свою широкую ладонь, словно ставя печать.

— Верховный Главнокомандующий, это вы.

Я замер, ожидая вспышки гнева или привычного ленинского прищура, полного сарказма. Но Ленин молчал, глядя на руку генерала.

— Вы глава правительства, — продолжил Бонч-Бруевич, чеканя слова. — Председатель Совета Народных Комиссаров. Глава государства. Армия может подчиняться только одному человеку. Тому, кто держит в руках всю полноту политической власти. Если завтра я отдам приказ наступать, а Троцкий пришлёт телеграмму «Стоять», солдат должен знать, чей приказ выполнять. Приказ Председателя Совнаркома перечёркивает всё остальное.

В разговор вступил Брусилов. Он тяжело поднялся со своего места. Седой, но сохранивший стать гвардейца. Он подошёл к нам вплотную, нависая над столом.

— Михаил Дмитриевич прав, — прогудел басовитый голос генерала. — Я служил трём императорам. И знаю точно: армия держится на сакральной фигуре вождя. Солдат верит не бумаге, он верит руке, которая держит скипетр. Сейчас эта рука, ваша. Если мы разделим власть Политическую и власть Военную сегодня, к вечеру у нас будет два правительства. Одно в Москве, другое в вагоне под Царицыном. И оба будут мертвы.

Брусилов ткнул пальцем, в грудь Ленину.

— Вы взяли эту власть, Владимир Ильич. Соизвольте теперь её защищать. Не пером. Лично. Как Верховный Главнокомандующий. Любой другой во главе армии станет центром заговора через неделю. Только вам они присягнут. Потому что другого лидера у них нет.

Ленин медленно опустился обратно в кресло. Он больше не сутулился. Казалось, старый кожаный стул сам подстроился под фигуру хозяина. Карандаш, который он нервно крутил в пальцах, лег на стол. Ленин посмотрел сначала на Брусилова, потом на Бонч-Бруевича. Затем его взгляд нашёл мой.

Он долго молчал, переваривая сказанное. Ситуация перевернулась. Не партия назначала генерала. Генералы старой империи требовали себе диктатора. И выбирали его.

— Значит... так тому и быть, — наконец произнёс Ленин. Голос его изменился. Стал глубже, заполняя собой пространство кабинета. В нём исчезли все интеллигентские интонации. Осталась только сталь.

Он взял чистый бланк СНК, лежавший сбоку, придвинул к себе чернильницу и обмакнул перо.

— Пишите проект постановления, товарищ Краев, — приказал он мне, не поворачивая головы. — Здесь и сейчас.

Я сел за стол, чувствуя, как дрожат пальцы. История творилась прямо здесь. «Совет Народных Комиссаров постановляет...»

Я выводил буквы, создавая новую должность для человека, сидящего напротив. Создавая титул для самого важного человека в России. Верховный Главнокомандующий

Глава 20

Глава двадцать первая. Ярослав Гашек

Москва. 30 марта 1918 года. Утро.

Кабинет был залит ярким утренним светом апреля. Я отложил сводку, о состоянии заводов, и посмотрел на человека, сидящего напротив меня.

Ярослав Гашек выглядел так, словно только что вышел из пражской пивной после хорошей драки. Помятый костюм, всклокоченные волосы, хитрый прищур глаз, в которых навечно застыло выражение вселенского лукавства. Трудно было поверить, что этот человек редактировал фронтовые газеты австрийской армии, сидел в русских тюрьмах как шпион, а теперь фактически руководил агитацией среди чехословаков по линии ВЧК.

— Значит, говорите, товарищ Гашек, они всё-таки хотят воевать? — спросил я, закуривая папиросу.

Гашек пожал плечами с видом философа, рассуждающего о погоде.

— Товарищ Краев, вы же понимаете этих господ офицеров. Полковник Войцеховский спит и видит, как он въезжает в Прагу на белом коне впереди дивизии легионеров. Ему обещали золотые горы французы. Но солдаты... Солдаты, Александр Владимирович, это другое дело. Им надоело умирать за чужие интересы еще три года назад под Верденом.

— Мне нужны цифры, Ярослав, — я придвинул к нему чистый лист бумаги. — Без ваших литературных метафор. Сухая статистика корпуса.

Он тяжело вздохнул, изображая невыносимую муку бюрократии, но взял карандаш.

— Итак... На сегодняшний день в России около шестидесяти тысяч наших земляков. Из них примерно сорок пять тысяч, чехи и словаки. Остальные, русины, хорваты, сербы. Около тридцати процентов — квалифицированные рабочие заводов «Шкода», Пльзеньских мануфактур. Отличные механики. Есть инженеры-железнодорожники высшего класса. Около двух тысяч кадровых офицеров бывшей австро-венгерской армии. В основном младшие чины, интеллигенция. Капитаны, поручики. Они самые опасные. Упрямые монархисты или фанатики независимости. Солдатская масса: Крестьяне и ремесленники. Уставшие люди.

Я слушал внимательно, делая пометки.

— Мотивация?

— Разная, — ухмыльнулся Гашек. — Офицеры бредят созданием Чехословацкой республики. Хотят стать новой знатью в Праге. А солдатам просто страшно возвращаться домой. Для империи Габсбургов они предатели. Австрийский трибунал шутить не любит. Повесят без суда.

— Вот наш рычаг, — я постучал пальцем по столу. — Страх перед виселицей сильнее любви к родине. Если мы дадим им гарантии безопасности и возможность честно заработать...

— Они пойдут за вами в огонь, — кивнул Гашек

— Слушайте внимательно, Ярослав, — я наклонился вперед, переходя на доверительный тон. — Ваша сатира делает великое дело. Ваши фельетоны уже ходят по рукам, разрушая дисциплину лучше любой пропаганды. Но этого мало. Нам нужно расколоть корпус изнутри.

— Что именно требуется от скромного редактора? — Гашек изобразил смирение.

— Вам нужен мандат инспектора Политуправления. Вы поедете вдоль магистрали. От Пензы до Иркутска. Ваша цель, найти среди солдат тех, кто готов остаться здесь. Навсегда. Не ради мировой революции. Ради спокойной жизни. Мы предложим им сделку. Те, кто хочет уехать во Францию, пусть едут. Мы даже поможем, чтобы избавиться от балласта. Но те, кому некуда возвращаться... Инженеры, железнодорожники, оружейники... Мы предлагаем им гражданство РСФСР. Работу на заводах Москвы и Нижнего Новгорода. Хороший паёк. И главное, защиту от выдачи Австрии.

Гашек перестал улыбаться. Его глаза стали серьезными.

— Вы хотите сделать из них советских граждан? Специалистов?

— Я хочу забрать лучших, — ответил я. — Пусть работают на Путиловском заводе. Пусть учат наших токарей. За год-два они пустят корни, женятся на местных девчатах, получат надел земли. Назад дороги не будет. А те офицеры-фанатики, которые останутся, окажутся в вакууме. Без пехоты они ничего не стоят.

— Это рискованно, товарищ Краев, — тихо сказал Гашек. — Французская миссия узнает. Легионеры поднимут мятеж прямо в эшелонах.

— Поэтому рядом с вашими вагонами будут ехать латышские стрелки товарища Вацетиса, — отрезал я. — А ваши новые друзья-инженеры будут жить в охраняемом городке под Казанью. Сначала работа, потом свобода. Железная дисциплина внутри, полная лояльность снаружи. Нам нужны их руки, Ярослав. Прямо сейчас. Немцы остановлены, но промышленность стоит. Эти люди знают, как работать со станками.

Гашек долго смотрел на меня. Потом медленно растянул губы в своей знаменитой плутовской улыбке.

— Знаете, товарищ комиссар... В этом есть какая-то дьявольская красота. Сделать из чешских патриотов ударников коммунистического труда. Это сюжет похлеще моих рассказов.

— Это политика, товарищ Гашек, — холодно ответил я. — Самый грязный бизнес на свете. Вы согласны?

Он встал, одернул пиджак и зачем-то отдал честь по старой армейской привычке.

— Для хорошего дела и умереть не жалко, товарищ начальник. Когда выезжать?

— Сегодня ночью. Вас проводят в Пензу. Там штаб Тухачевского. Он введет вас в курс дела. И помните: ваша жизнь там стоит ровно столько, сколько информации вы нам пришлёте оттуда.

Когда дверь за ним закрылась, я почувствовал удовлетворение. Гашек был идеальным агентом влияния. Он умел говорить с простыми людьми на их языке. Он найдет подход к этим отчаявшимся парням в шинелях.

Я вернулся к своему столу. Карта страны лежала передо мной. Красные точки наших сил были редкими островками в море враждебности. Но теперь у меня была своя сеть. Своя разведка. Свои люди везде: от кабинетов немецкого Генштаба, спасибо Менжинскому, до вагонов Транссиба.

Глава 21

Глава двадцатая. Первые итоги

Москва. 20 апреля 1918 года.

Ночь за окном моего кабинета в здании бывшего страхового общества «Россия» была черной и глухой. Газовые фонари на Лубянке едва рассеивали мрак, но внутри, под зеленым абажуром лампы, царил идеальный порядок. Папки с грифом «Секретно» лежали ровными стопками. Карты военных округов были расчерчены красным и синим карандашами. Впервые я чувствовал не панику загнанного зверя, а холодное удовлетворение.

За месяц мы сделали то, на что у нормальных правительств уходят годы. Мы перехватили управление падающей страной прямо в воздухе.

Я достал из сейфа толстую папку, завязанную тесемками. На обложке было выведено: «Аналитическая записка о состоянии Республики. Совершенно секретно. Только для Председателя СНК». Это был мой отчет Ленину.

Армия.

Бонч-Бруевич работал как одержимый. Назначение Верховным руководителем РККА военспеца, сделало свое дело. Как только стало известно, что Михаил Дмитриевич получил карт-бланш от Ленина, к нам потекли ручейки, сначала тонкими струйками, потом полноводной рекой.

Офицеры Генштаба, которых ещё вчера считали «золотопогонниками», приходили в здание Моссовета сами. Они приносили свои послужные списки, бросали их на стол Бонч-Бруевичу и спрашивали одно: «Где фронт?». Генерал Алексей Алексеевич Брусилов, чьё имя было знаменем старой армии, прислал короткую записку: «Готов служить России. Где прикажете?»

Это сломало лед недоверия. За ним пошли остальные. Полковник Свечин, генерал Самойло, адмирал Немитц. Люди чести, которые ненавидели хаос больше, чем большевиков.

Итог: Из разрозненных отрядов «завесы» начала выкристаллизовываться структура. Сегодня утром Бонч представил мне проект «Положения о Высшем Военном Совете». Он разделил страну на Военные округа. Не по партийному принципу, а строго географически: Московский, Орловский, Ярославский, Приволжский. В каждом, свой штаб, свой командующий, своё снабжение. Вывод: Партийная вольница закончилась. Красная Армия перестала быть вооруженной толпой митингующих и становится регулярной силой. Нам удалось невозможное: объединить бывших врагов, офицеров, и классово близких, красногвардейцев, единой целью выживания. Теперь нужно закрепить это декретом о Всеобуче. Каждый рабочий должен уметь читать, писать и стрелять.

Крестьянство.

Здесь победа далась тяжелее всего. Декрет о замене продразвёрстки натуральным налогом лег на стол Ленина. Петровский смотрел на меня волком, Свердлов хмурился, подозревая измену делу революции. Но Ленин подписал. Потому что цифры Тамбова и Воронежа говорили громче лозунгов Бухарина.

И результат пришел быстрее, чем ожидали скептики. Сегодня утром ко мне в кабинет прорвался председатель Тульского губисполкома. Его била дрожь.

— Александр Владимирович... Тула дала хлеб. Сами привезли! Двадцать тысяч пудов сверх нормы! Мужики узнали про обмен. Про гвозди, керосин и мануфактуру. Сказали: «Раз берут честно десятину, так мы им еще два воза сверху нагрузим, пусть везут рабочим».

Это был перелом. Деревня выдохнула. Страх перед реквизицией ушел, уступив место холодному расчету. Но самым главным событием стала новость, пришедшая телеграфом с Дона. Каледин мертв. Атаман пустил себе пулю в сердце в атаманском дворце Новочеркасска. Причина проста: казаки отказались выступать против Советов. Наш маневр сработал. Дав землю через Советскую власть и пообещав свободный оборот хлеба после уплаты налога, мы выбили почву из-под ног Белого движения. Добровольческая армия Корнилова осталась без базы. Без пехоты они, просто банда офицеров, блуждающая по степи.

Вывод: Продналог спас республику от крестьянской войны весной 1918-го. Но сейчас март. Главная угроза впереди, весенний сев. У мужика есть зерно, которое он прятал всю зиму. Но нет семян для нового посева. Если мы не обеспечим деревню семенным фондом до апреля, осенью нас ждет катастрофа похлеще голода. Нужно немедленно реквизировать все запасы посевного зерна у тех же кулаков, выдав им расписки-товарные ордера. И бросить все силы транспорта на доставку этого фонда в деревни Поволжья.

Промышленность. Кровь экономики.

Красин творит чудеса. Этот человек мог бы продать песок бедуинам. Через шведских посредников начались первые поставки станков. Американская компания «Вестингауз» уже запросила концессию на разработку марганца в Грузии. Мы даём им право добывать руду десять лет, а взамен получаем паровозы целиком. Гуковский запустил банковскую машину. Золотой запас перевезен в Кремль, в Гохран, под тройную охрану латышей. Монетный двор заработал. Чеканка червонцев началась. Первые золотые десятки с гербом РСФСР уже поступили в обращение. Спекулятивный рынок валюты рухнул в один день.