Историк. Испытание на прочность

Ленин нахмурился, взял карандаш.

— Рискованно. Если узнают...

— Узнают обязательно, — перебил я его. — Но одно дело искать золото в поездах где-то между Казанью и Москвой, и совсем другое, штурмовать стены Кремля ради сундуков. Здесь оно будет в безопасности. Как символ власти.

Я перевернул страницу.

— Третье: денежная реформа. Совзнаки сгорают в печках, ими оклеивают стены. Я предлагаю ввести Государственный золотой рубль. Обеспеченный золотом Гохрана. Печатать будем здесь, организуем Монетный двор. Бумажка должна быть подкреплена золотом в слитках, которое любой гражданин сможет увидеть своими глазами.

Ленин резко вскинул голову. Его знаменитый прищур стал колючим.

— Вы предлагаете восстановить золотой стандарт капиталистов? Вернуть власть рубля над трудящимся? Товарищ Краев, вы читали Маркса?

— Я читал Адама Смита, товарищ Ленин, — мой голос оставался ровным. — А ещё я видел, что происходит на рынках сейчас. Мешочники правят бал не потому, что они контрреволюционеры. А потому что крестьянин не дурак. Зачем ему отдавать пуд муки за ворох резаной бумаги, которая завтра превратится в труху? Он отдаст её тому, кто даст золотые монеты царской чеканки. Мы проигрываем деревню не кулакам с обрезами. Мы проигрываем её базарной торговке, у которой есть серебряный полтинник.

Я наклонился вперёд, сокращая дистанцию.

— Нам нужна экономическая диктатура, Владимир Ильич. Не менее жёсткая, чем военная. Чтобы победить спекулянта, нам нужно убить чёрный рынок экономически. Пусть наш золотой рубль стоит дорого. Пусть за него можно купить всё. Тогда, крестьянин понесёт зерно не на Сухаревку, а в наши распределители, потому что там платят валютой, которую принимают везде.

Ленин молчал. Он ходил по кабинету, заложив руки за спину. Старый паркет скрипел в такт его шагам.

— Товарно-денежные отношения... — пробормотал он. — Это отступление от принципов. Мы даём частнику инструмент накопления капитала.

— Мы даём государству возможность функционировать! — я повысил голос, вкладывая в него всю накопившуюся усталость.

Я ударил ладонью по столу. Звук получился сухим и громким.

— Хотите строить социализм? Стройте. Но сначала обеспечьте выживание государства! Без хлеба нет революции. Без золота нет хлеба. Всё предельно просто. Либо мы вводим твердый рубль сегодня, либо послезавтра нас сметут голодные толпы, которым будет плевать и на мировую революцию, и на Советскую власть.

Ленин остановился. Медленно провёл рукой по подбородку. Он смотрел на меня долго, изучающе. Словно пытался просверлить во мне дыру взглядом.

— Вы понимаете, что предлагаете легализовать торговлю? Допустить торгашей обратно в храм коммунизма?

— Я предлагаю спасти республику, — ответил я тихо. — Большевики пришли к власти обещанием мира и земли. Землю дали. Мир подписали. Теперь дайте людям еду. Иначе никакой Коминтерн нам уже не понадобится. Завоевывать мир будет некому.

В кабинете повисла тишина. Было слышно, как потрескивает фитиль в лампе.

— Вы читали сводку по Пензенской губернии? — спросил он резко, останавливаясь у карты. — Мужики разогнали продотряд. Убили комиссара.

Я молча смотрел на него.

— Владимир Ильич, — начал я осторожно. — Проблема не в том, что крестьянин жаден. Проблема в арифметике. Ваша хлебная монополия фиксирует цену закупки зерна ниже себестоимости. Мужик вырастил пуд ржи. Он знает, что может продать его мешочнику за пять рублей серебром или сдать вам по твёрдой цене за рубль бумажками, который завтра превратится в пыль. Что выберет здравомыслящий человек?

Ленин вскинул голову.

— Мы реквизируем излишки! Революция требует жертв!

— Мы пытаемся реквизировать семенное зерно, Владимир Ильич, — мой голос прозвучал жёстко. — Посмотрите на карту. Тамбовщина. Дон. Когда красноармеец приходит в хату и лезет в подпол за последним мешком, мужик берёт обрез. Не потому что он монархист. А потому что ему детей кормить нечем. Наши поступки создают армию для белого движения.

Я подошёл к столу и взял чистый лист бумаги, лежащий рядом с чернильницей. — Нам нужна экономическая диктатура. Жёсткая, математически выверенная.

Я быстро набросал несколько строк карандашом.

— Отмените изъятие силой. Совсем. Замените его системой государственных закупок. Спускайте заводам план: сколько стали нужно выплавить, сколько ткани соткать. Государство платит рабочим настоящими деньгами, нашими новыми рублями. Рабочий идёт на рынок и покупает у того же крестьянина хлеб за эти деньги.

Ленин замер. Он медленно повернулся ко мне, словно я превратился в ядовитую змею.

— Вы понимаете, что предлагаете?! — его шёпот был страшнее крика. — Это чистая эсеровщина! Программа Черновской партии! Вы хотите дать середняку наживаться на бедноте прямо посреди социалистической революции!

— А какой смысл в диктатуре пролетариата, если этот пролетарий умрёт от голода? — я тоже повысил голос, подавшись вперёд. — Посмотрите на карту! Армия демобилизована. Солдат ушёл в деревню делить землю. Кто будет ловить этих кулаков? Ваши матросы? Да они первыми начнут менять свои бескозырки на муку!

Я ударил ладонью по столу.

— Поймите же наконец: пока во Франции спорят социалисты, русский мужик решает вопрос власти вилами. Если мы заберём у него последнее сегодня, осенью нам нечего будет жрать. Никакая Красная Армия не спасёт нас, если тыл поднимется всей массой. Нам нужен хлеб любой ценой. Пусть лучше кулак продаст нам сто пудов добровольно, чем мы убьём десять продотрядовцев ради одного мешка гнилой пшеницы.

Ленин тяжело дышал. Он схватил карандаш и сломал грифель пальцами. Желваки ходили ходуном. Он ненавидел эту логику. Она была буржуазной, предательской, пахла керенщиной. Но он был слишком умён, чтобы её игнорировать.

— Это гибель идей Октября, — глухо произнёс он, глядя куда-то сквозь меня. — Мы отдаём рынок спекулянтам.

— Мы даём рабочему возможность купить хлеб честно, — ответил я тише. — Крестьянин получит деньги, понесёт их обратно в государственную лавку и купит на них ситец, плуг или сапоги. Деньги вернутся в казну. Товары пойдут в оборот. Мы запустим маховик обмена, не отдав ни пяди государственной собственности частным фабрикантам. С натурального налога, который будет по силам выплатить любому крестьянину мы будем кормить армию и выдавать продпайки.

Тишина стала невыносимой. Было слышно, как тикают часы на стене.

Ленин вдруг резким движением поднял сломанный карандаш, швырнул его в корзину и сел за стол. Макнул перо в чернильницу. Рука слегка дрожала.

— Пишите проект декрета, — бросил он отрывисто. — О замене хлебной монополии натуральным налогом. Оставьте место для названия. Придумаем потом.

Он начал писать, низко склонив голову над бланком СНК.

— И про золотой паритет валюты туда впишите, — буркнул он, не поднимая глаз. — Раз уж начали...

—Хорошо, и еще Владимир Ильич, золото спец.эшелоном, под охраной латышских стрелков, сегодня будет отгружено. Этот вопрос полностью согласован с ВЧК.

Глава 13

Глава тринадцатая. Сложность выбора.

Москва. 18 марта 1918 года. Поздний вечер.

Я сидел за столом, методично правя текст декрета о создании Гохрана. Формулировки должны были быть стальными: «Все ценности... изымаются в особый фонд Республики... хранение исключительно под охраной ВЧК...» Никаких сантиментов. Только сухая сила закона.

Но рука сама тянулась к другому листу. К проекту об отмене хлебной монополии. Разговор с Лениным всё ещё гудел в ушах.

Мысли текли тяжело, выстраиваясь в логическую цепь, которая пугала меня самого своей дерзостью. Мы даём крестьянину деньги. Настоящие червонцы, обеспеченные золотом из того же Гохрана. Он продаст нам зерно. Рабочий получит зарплату этим червонцем и купит у мужика хлеб. Замкнутый круг товарно-денежных отношений. Это звучало почти как меньшевистская ересь. Но это был единственный способ заставить шестерёнки крутиться прямо сейчас, пока мы не построили заводы для производства тракторов. Плюс к этому натуральный сельскохозяйственный налог. Землю, мы дали бесплатно.

Если есть рынок товаров, должна быть и регулирующая его рука. Иначе спекулянты скупят всё через чёрный ход, а инфляция сожрёт зарплаты. Мои мысли перескочили на опыт Германии времён войны. «Kriegsamt». Центральное управление хозяйством. Нам нужен Госплан. Орган, который будет спускать цифры: сколько плавить стали, сколько шить шинелей, сколько продовольствия купить, если не хватит натурального налога и по какой цене. Не просьбами, а планом-графиком. Государство должно стать единым механизмом.

От масштаба этой задачи перехватило дыхание. Я только что мысленно спроектировал каркас всей советской экономики. От крестьянского двора до треста тяжёлой промышленности.

И тут же ледяной волной накатило понимание реальности. Кто? Кто потянет эту работу? Я перебирал в уме лица тех, кто сидел в Кремле. Рыков? Слишком мягок, склонен к компромиссам со старыми спецами. Хороший руководитель, но утопнет в согласованиях. Красин? Инженер. Практик до мозга костей. Но он мыслит цехами и станками, а мне нужна система распределения ресурсов между Уралом и Туркестаном. Пятаков? Молод, горяч. Утонет в администрировании. Бухарин? Теоретик. Умница, но витает в облаках мировой коммуны. Для него рубль, это буржуазный пережиток, который нужно закопать, а не инструмент настройки.

Нужен был человек системный. Жёсткий прагматик. Тот, кто умеет считать копейки лучше, чем произносить речи с броневика. Тот, кто уже управляет финансами...

Скворцов-Степанов? Нет. Он теоретик, публицист. Хороший человек, но кабинетный учёный. Сейчас Наркомфином фактически руководит Вячеслав Менжинский. Старый большевик, умница, интеллектуал. Но банковское дело требует зубастой хватки бульдога, а не философских бесед. Менжинский хорош для разведки или контроля над банками, но вытянуть всю финансовую политику страны ему не хватит жёсткости.

Мне нужен был нарком, который поймёт мою идею слияния плана и рынка. Который согласится дать кулаку заработать рубль, чтобы тот купил плуг у государственного завода.

Кого? Я просматривал список членов ЦК раз за разом. И фамилия всплыла сама собой. Человек, которого Ленин ценит за исполнительность, знание партийного аппарата и отсутствие лишних интеллигентских рефлексий. Михаил Павлович Томский. Председатель Московского совета профсоюзов. Железный организатор. Если поставить его на финансы, он заставит систему работать или сломает себе шею. Но я плохо знал его лично. Мне нужны были глаза, которые видели этих людей без трибунной шелухи.

Моя рука сама легла на телефонную трубку.

— Михаил? Краев. Зайди ко мне.

Он появился через пятнадцать минут, стремительный, шумный, пахнущий морозом и типографской краской.

— Что случилось, Александр? Ильич недоволен моими штатными расписаниями?

— Хуже, Миша, — я указал ему на стул и плеснул чаю из холодного чайника. — Мы будем делать банкиров.

Я кратко изложил суть. Налог вместо хлебной монополии. Деньги рабочим. Закупка хлеба государством. Создание Гохрана и Госплана. Михаил слушал внимательно, постукивая пальцами по столу в такт моим словам. Когда я закончил, он долго молчал, глядя куда-то сквозь стену.

— Ты хочешь построить капитализм под красным флагом, — наконец сказал он тихо. — Знаешь, что Бухарин скажет про такие идеи?

— Пусть говорит. Нам нужно мясо на костях, иначе скелет развалится. Вопрос в другом. Кто поведёт этот корабль? Скворцов слишком академичен. Менжинский, контрразведчик, а не министр казначейства. Нужен практик. Из старых финансовых кругов, но наш.

Михаил задумчиво побарабанил пальцами.

— Финансисты все при деньгах сидели. Думаешь, они пойдут к нам строить социализм?

— Пойдут, если увидят, что здесь можно зарабатывать законно. Нам нужен профессионал, который ненавидит хаос больше, чем советскую власть.

Вдруг лицо Михаила изменилось. Он перестал барабанить пальцами и наклонился вперёд.

— Есть один вариант. Исидор Гуковский.

Я нахмурился, пытаясь вспомнить:

— Банкир?

— Большевик. Был связан с Парвусом, кстати говоря, так что связи с заграницей имеет колоссальные. При старом режиме занимался экспортом зерна. Был директором Бакинско-Астраханского нефтепромышленного и транспортного акционерного общества. Знает каждую крысу в портах и каждый банк в Европе. Денег боится меньше, чем бога.

— Политически надёжный? — спросил я прямо.

— Сложный фрукт, — поморщился Михаил. — Любит комфорт, дорогие костюмы и красивых женщин. Но когда речь заходит о биржевых котировках или работе портов, у него мозг работает как арифмометр. И главное... — Михаил сделал паузу. — Он понимает язык денег.

Я откинулся на спинку стула. Идея была рискованной. Назначить бывшего миллионщика на главный финансовый пост республики? Ленина удар хватит. Но логика была железной. Чтобы победить буржуев, нужно сначала научиться торговать лучше них.

— Пиши. Проект декрета о финансовой политике. Первым пунктом, назначение товарища Гуковского исполняющим обязанности Наркома финансов. С формулировкой: «для восстановления банковской системы».

Дверь за Михаилом закрылась тихо, почти бесшумно. Но этот щелчок замка прозвучал для меня громче выстрела «Авроры». Я остался один. Тишина кабинета давила физически, пахла старой бумагой и озоном от перегретых проводов телефона.

Теперь я снова был один. И мысли вернулись к тому вопросу, который мы обсуждали вскользь. Вячеслав Рудольфович Менжинский. Блестящий интеллектуал. Знает пять языков, пишет романы, разбирается в искусстве. Идеальный кандидат для главы разведки или контрразведки. Но именно поэтому он смертельно опасен на должности наркома финансов. Он будет искать шпионов там, где их нет, устраивать показательные процессы над бухгалтерами ради красного словца и саботировать мои попытки наладить торговлю хлебом, называя это «изменой принципам». Я не могу убрать его из системы совсем, Ленин ему доверяет. Значит, нужно перевести его туда, где его таланты принесут максимум пользы, а вреда, минимум.

Мои глаза остановились на карте Европы, висевшей на стене. Берлин. Германия. Сейчас она, наш единственный союзник поневоле. Брестский мир хрупок, как стекло. Немцы злы, их генералы спят и видят, как бросают дивизии на Петроград под предлогом защиты своих поселенцев. Но Германия сама трещит по швам. Там голод. Там социалисты грызутся с монархистами. Там армия устала воевать. Если бы у нас были свои люди там...

Идея вспыхнула в голове внезапно, осветив сознание ярче лампы Эдисона. Конечно! Это идеальное решение.

Менжинский сторонник мировой революции. Для него Германия, это пороховая бочка, которая вот-вот взорвётся Коминтерном. Он мечтает о восстании берлинских пролетариев. Так дадим ему эту игрушку! Отправим его строить революцию в Веймарскую республику.

Пусть едет полпредом в Берлин. Он создаст самую мощную агентурную сеть Коминтерна в Европе. Будет вербовать левых социал-демократов, следить за немецкой военщиной изнутри. А главное, мы будем играть вдолгую с Германией. Через Менжинского мы будем аккуратно сливать немцам информацию о том, что Антанта готовит удар по ним через Прибалтику. Будем пугать их британским десантом. Чтобы у генерала Людендорфа даже мысли не возникло повернуть армию на Восток. Пусть смотрят на Париж.

А на его место в системе контроля над финансами, Гуковский, чистый администратор. Жёсткий исполнитель без политических амбиций. Тот, кто умеет считать чужие деньги, а не делать мировую революцию.

Я встал и подошёл к окну. Москва спала тревожным сном. Где-то там, за стеной Кремля, в своей комнате метался в бессоннице Ильич, думая о хлебных очередях. Мне нужен был человек, способный превратить хаос хлебной монополии в работающую систему снабжения. Имя пришло само, словно подсказанное кем-то свыше. Человек, чья репутация была безупречной среди старых большевиков, жёсткий организатор, прошедший школу подполья и сибирской ссылки. Григорий Иванович Петровский. Да. Именно он. Нарком внутренних дел. Ему подчиняется продовольственная милиция. Если объединить её усилия с моими инспекторами НКГК и банковской системой Гуковского... Система замкнётся. Финансы, Гуковский. Снабжение, Петровский. Контроль, Быстрых и Сомов. Планирование, «Госплан» — руководитель Глеб Максимилианович Кржижановский, который создадим завтра.

Я почувствовал странное спокойствие. Впервые за долгие месяцы мозаика сложилась. Картина стала цельной.

Я взял карандаш и начал быстро писать на чистом листе:

«Товарищу Ленину. Считаю необходимым немедленное назначение тов. Менжинского В.Р. Полпредом РСФСР в Германию. Его знание европейских языков и связей необходимо для организации разведывательной работы и поддержания контактов с левыми кругами Берлина...»

Отложил карандаш. Посмотрел на часы. Было далеко за полночь. Завтра утром мне предстоит убедить Председателя Совнаркома отправить своего лучшего пса-идеалиста охранять курятник германской социал-демократии. А заодно объяснить, почему казной Республики Советов должен управлять человек, который до этого торговал зерном с Ротшильдами.

Глава 14

Глава четырнадцатая. Назначения

Москва. Кремль. Кабинет Ленина. 20 марта 1918 года. Утро.

Дверь кабинета закрылась, оставив меня наедине с Лениным. Он сидел за столом, но не работал. Он просто смотрел на стопку бумаг, которую я положил перед ним десять минут назад. Тишина становилась густой, почти осязаемой.

Наконец он поднял голову. Его взгляд был колючим, как иглы ежа.

— Вы все-таки, настаиваете на свободной торговле хлебом? — спросил он тихо, без предисловий. Голос звучал ровно, но в нём звенела сталь.

Я достал из папки отдельный листок, исписанный цифрами.

— Смотрите. Механизм прост. Это натуральный налог. Не изъятие всего подчистую, а фиксированная плата государству за право владеть землёй. Если хозяйство собрало сто пудов хлеба: 1. Бедняцкая семья отдаёт ноль. Они получили землю даром, их защищает Красная Армия, этого пока достаточно. 2. Середняцкая семья сдаёт десять пудов. 3. Кулацкое хозяйство платит двадцать пудов. Остальное остаётся у крестьянина. Для себя. Для продажи на рынке. Для обмена на гвозди. Вот стимул работать, товарищ Ленин. Если мужик знает, что девяностый пуд останется в его амбаре, он будет пахать день и ночь. А если мы заберём всё до зернышка, он сожжёт посевной фонд в печи назло нам.

Ленин молчал. Он взял карандаш, повертел его в пальцах, но ничего не сказал. Идеолог внутри него боролся с прагматиком-государственником.

— Это решит проблему снабжения армии? — наконец произнёс он, глядя на цифры

— Частично. Но главное, это легализует рынок. Крестьянин понесёт излишки на базар. Городской рабочий сможет купить еду за деньги, которые получит на заводе. Нам нужно запустить товарообмен между городом и деревней любой ценой, иначе промышленность умрёт окончательно.

Он долго смотрел в окно, барабаня пальцами по столу. Затем медленно кивнул.

— Хорошо... Готовьте проект декрета. О замене хлебной монополии, натуральным налогом. Ответственность персонально ваша. Если деревня взбунтуется...

— Она поддержит нас, когда увидит справедливый обмен, — твёрдо ответил я. — Мы даём им землю навечно актом о социализации. Взамен просим лишь малую долю урожая. Это честно. Это понятно любому мужику в деревне. И проект декрета готов.

Ленин взял ручку и размашисто подписал декрет.

— С этим ясно, — произнёс он, откладывая перо. Лицо его стало жёстким. — Переходим к кадрам. Гуковский?

— Да, Исидор Эммануилович...

Я выдержал паузу, давая ему осознать масштаб дерзости.

— Да, Владимир Ильич. Человек Парвуса. Тот самый, что через «Бакинское общество» финансировал партию до революции.

Ленин откинулся на спинку кресла. На его лице промелькнула тень усмешки, сухой, циничной.

— Я помню Иудушку в Самаре, — произнёс он задумчиво. — Помню его любовь к швейцарским часам и хорошим ресторациям. Вы предлагаете поставить человека, который продаст родную мать за процент со сделки, во главе Наркомата финансов?

— Я предлагаю поставить лучшего финансового хищника против других финансовых хищников, — ответил я твёрдо. — Скворцов-Степанов хороший публицист, но кассир из него никакой. Нам нужен тот, кто знает запах настоящих денег. Лондонскую биржу. Механику банковских переводов Ротшильдов. Мы проигрываем войну не потому, что у нас нет золота, а потому что мы не умеем им пользоваться. Гуковский построит нам Госбанк лучше любого профессора. А если попытается украсть хотя бы фунт стерлингов...

Я сделал паузу, глядя ему прямо в глаза.

— ...рядом будет стоять человек Феликса. С мандатом на арест при первой же попытке открыть счёт в Стокгольме. Полный контроль ВЧК над каждым его шагом. Пусть ворует для государства то, что раньше воровал для себя.

Ленин долго молчал, постукивая карандашом по краю стола. Он взвешивал риски. Идеолог внутри него кричал об опасности доверять деньги бывшему спекулянту. Но политик видел реальность: пустую казну и войну с белогвардейцами.

— Хорошо, — выдохнул он наконец.

Лицо его стало жёстким.

— Готовьте проект постановления о назначении. Но... — он поднял указательный палец, — ...при одном условии. Лично вы, товарищ Краев, отвечаете за него головой. Рядом с ним круглосуточно сидит ваш Добронравов. Каждое письмо, каждый телеграфный перевод, под копирку мне на стол. Если этот господин решит поиграть в независимость, шея затрещит у вас обоих.

— Согласен, — кивнул я, не дрогнув. — Мне нужен результат, а не чистота партийной биографии.

Он взял ручку и, всё так же не читая текст полностью, размашисто подписал бланк назначения.

— Отлично. Теперь второе. Госплан. Энергетика.

При этом слове лицо Ленина немного смягчилось.

— Кржижановский? — спросил он уже другим тоном, в котором слышалось тепло старой дружбы.

— Да, Глеб Максимилианович, — подтвердил я.

— Лучший энергетик империи. Автор плана электрификации, который мы начали обсуждать ещё в девяносто девятом в «Союзе борьбы». Ему можно доверить управление всей тяжёлой промышленностью страны. Он лоялен абсолютно, мыслит системно и ненавидит хаос больше, чем любую контрреволюцию.

Ленин удовлетворённо хмыкнул. Здесь споров не возникло. Кржижановский был своим человеком, проверенным годами тюрьмы и ссылки.

— Пишите назначение. Без ограничений. Дайте ему карт-бланш на мобилизацию инженеров.

Мы перешли к третьему пункту.

— Менжинский, — спросил Ленин, нахмурившись. — Зачем отправлять лучшего чекиста послом к Шейдеману? Чтобы немцы его там арестовали или перевербовали?

— Они не смогут его арестовать, он посол, лицо неприкосновенное, — поправил я. — Вячеслав Рудольфович мечтает о мировой революции. Так давайте ему поможем. Пусть едет в Берлин создавать Коминтерн. Но официально. Через него мы будем знать всё: настроения немецких генералов, планы Антанты, разговоры в рейхстаге. Он станет нашими ушами в самом сердце врага. А главное, пока он плетёт интриги в Берлине, он не мешает строить новую экономику здесь.

Ленин усмехнулся, обнажая зубы. В этом звуке не было веселья, только одобрение хищника.

— Убираете конкурентов моими руками?

— Я лишь расставляю фигуры, Владимир Ильич. Как вы учили.

Он взял второй лист, декрет о создании НКГК.

— Сегодня вечером заседание Совнаркома. Петровский официально представит вашу структуру. Вы будете присутствовать. Когда дойдёт до обсуждения финансов...

— Я буду молчать, — перебил я его. — Говорить должны Томский и Петровский. Моя задача, стоять у стены и смотреть им в глаза. Они должны понимать, что я вижу каждый их шаг.

Ленин прищурился ещё сильнее.

— Именно. Вы станете моей тенью в экономике. Моим револьвером под столом. Идите. И помните: если эта машина даст сбой, отвечать придётся не Томскому и не Петровскому. Вам.

Глава 15

Глава пятнадцатая. Саботаж

Москва. 20–21 марта 1918 года.

Заседание Совнаркома прошло на удивление гладко. Ленин говорил мало, но каждое его слово било как молот по наковальне, пресекая любые попытки дискуссии.

— Товарищ Гуковский возглавит Наркомфин. Задача: наполнить казну любой ценой.

— Товарищ Кржижановский берёт Госплан. Энергетика страны сейчас важнее идеологических споров о социализме.

— Менжинский едет в Берлин послом. Создавать Коминтерн нашими руками там, где нас нет.

Все назначения состоялись. Машина государственного управления, спроектированная мной за несколько бессонных ночей, получила официальный статус.

Но это не принесло радости. Впервые за дни после переезда правительства из Петрограда я смог остаться один в своей московской квартире, той самой, снятой ещё тогда, когда мы только готовились к переезду. Но отдых не шёл. Вместо долгожданного забытья мозг продолжал лихорадочно работать, перемалывая события последних суток.