Историк. Испытание на прочность

— Он будет у вас завтра в десять утра. Я предупредил его.

Встреча состоялась ровно в срок. Сомов вошёл в кабинет так, словно хотел казаться тенью, невидимкой. Среднего роста, в потёртом, но идеально чистом костюме. Неприметное лицо без особых примет. Но глаза... Глаза были острыми, колючими рентгеновскими лучами. Они просвечивали собеседника насквозь за долю секунды: оценивали, взвешивали, классифицировали и убирали в архив памяти. За пять минут разговора я понял: Добронравов нашёл алмаз. Сомов был хищником. Охотником за чужой ложью. Мы говорили на одном языке, фактов и улик.

Я не стал тратить время на дипломатию.

— Ваша должность называется начальник ГИРУ. Но забудьте слово «инспекция». Мне плевать на проверку наличия чернил в канцелярских приборах и табелей выхода на работу. Ваша задача гораздо глубже и опаснее.

Я встал из-за стола и сел на его край, оказавшись с ним лицом к лицу.

— Вы будете искать не воров-одиночек. Вы будете искать системные сбои. Не кражу мешка муки со склада, это мелочь. А дыры, которые позволяют этот мешок украсть. Нам противостоят не просто саботажники или голодные кладовщики. Нам противостоит сложнейшая система хищений... Чтобы их переиграть, нам нужны такие же люди...

Я протянул ему папку с проектом положения об управлении.

— ...Вас будут ненавидеть все наркомы... Вас будут пытаться убить...

Я поднялся во весь рост.

— ...вы должны спасти эту страну от хаоса изнутри.

Он взял папку, не торопясь... Его тонкие губы тронула едва заметная усмешка, не весёлая, а волчья.

— Понимаю... Мне нужна команда аудиторов с мозгами математиков и хваткой бульдогов.

— Именно так.

Он молча кивнул, это было согласие человека дела, и вышел так же неслышно, как и вошёл.

К вечеру шестнадцатого марта всё было готово... Огромная государственная машина НКГК была собрана по винтику и стояла в тёмном зале «России», ожидая запуска.

Я откинулся в кресле и посмотрел на часы на стене кабинета. До крайнего срока оставалось меньше суток.

Дверь кабинета распахнулась...

— Первые сводки, — сказал Быстров глухо, и положил бумаги на стол передо мной. — Как вы и предполагали, никто не посмел отказать...

Я взял верхний лист из стопки... Общая картина была ясна и безрадостна: транспортная система находилась в состоянии клинической смерти. Конечно, эти первые справки были далеки от совершенства аналитического шедевра... Но они были сделаны грамотно, педантично и по форме безупречно.

Я перелистнул страницу отчёта и замер. В самом конце документа Быстрых уже начал сводить данные из разных источников в отдельный раздел под заголовком «Внешнеполитическая обстановка и очаги напряжённости».

Мурманск: 6 марта с английского корабля «Глория» высадился первый десант союзников, около 176 человек. А 18 марта в Мурманский порт прибудет французский крейсер. Фактически, это плацдарм для возможной полномасштабной интервенции Антанты.

Урал: Здесь начиналось формирование антибольшевистского сопротивления ... начали создавать подпольные организации для вооружённого противодействия.

Дон: Отношения между казачеством... и советской властью стремительно портятся до состояния открытой вражды...

Это был наш первый улов... Но это уже была не просто сухая статистика о количестве шпал или тонн угля. Это была карта реальных угроз существованию советской власти, карта будущих фронтов Гражданской войны.

Я поднял взгляд на Быстрых... Чувствуя, как внутри всё холодеет от точности этих данных и скорости их получения.

— Николай Михайлович... Ваша главная задача теперь, отдел анализа... Пусть ваши люди начнут сопоставлять эти цифры... Нам нужно найти точки разрыва...

Быстрых надел очки и внимательно прочитал строки про Мурманск и Урал.

— Потребуется время... И более мощные инструменты...

— Время у вас до утра завтрашнего дня, — отрезал я, понимая всю чудовищность этого срока, но не видя иного выхода. — А инструменты... будем решать проблемы по мере их поступления.

Машина готова. Она сделала свой первый вдох...

Я встал из-за стола... но впервые за трое суток я чувствовал не панику от объёма работы впереди, а холодное, расчётливое удовлетворение от того, что процесс наконец-то пошёл по заданному мной вектору.

Глава 9

Глава девятая. Карта угроз

Москва. 17 марта 1918 года. Утро.

Кабинет Ленина.

Я вошёл без доклада — условный сигнал был один короткий удар костяшками пальцев о косяк. Часовой у двери лишь молча козырнул, узнав меня. Дверь в приёмную была приоткрыта, но я не стал ждать, пока секретарь доложит. Время играло против нас.

Ленин сидел за столом, заваленным бумагами, и что-то быстро писал, яростно царапая пером по листу. Услышав, как хлопнула дверь, он резко поднял голову. В его взгляде на мгновение промелькнуло раздражение от того, что его прервали, но оно тут же сменилось острым, пронизывающим интересом. Он увидел папку в моих руках.

— Краев? — он отложил ручку. — Я ждал вас с отчётом завтра к вечеру.

— Владимир Ильич, — я подошёл к столу и положил папку прямо поверх бумаг, которые он только что читал. — Это не может ждать до завтра. Это не просто отчёт о состоянии транспорта или запасов зерна. Это то, что я обещал вам создать. Аналитика.

Он не стал спрашивать разрешения. Он немедленно открыл папку. Я видел, как его глаза бегают по строчкам, как он нахмурился, дойдя до сводных таблиц по железным дорогам, и как его лицо начало каменеть, когда он перевернул страницу и начал читать раздел, озаглавленный «Внешнеполитическая обстановка».

В кабинете повисла абсолютная тишина, нарушаемая лишь шорохом переворачиваемых страниц и тяжёлым дыханием Ленина. Он читал молча, но его реакция была красноречивее любых слов. Он перестал ёрзать в кресле и застыл, словно изваяние. Лишь пальцы, вцепившиеся в край стола так, что побелели костяшки, выдавали колоссальное внутреннее напряжение.

Дочитав до конца, он медленно закрыл папку. Поднял на меня взгляд. В нём больше не было усталости, которую я видел вчера. Там был лёд.

— Откуда... эти сведения? — его голос был тихим и хриплым. — Наркоминдел докладывает мне лишь о формальном прибытии кораблей. О том, что они «охраняют склады». А здесь... здесь же... это плацдарм!

— Это данные из пяти разных источников, Владимир Ильич, — спокойно ответил я, хотя сердце колотилось как бешеное. — Сводки от военных агентов в портах, донесения от местных Советов (из тех, что ещё не полностью под нашим контролем) и открытые данные европейской прессы. Моя Коллегия планирования свела их воедино. Картина получается именно такая.

Он снова открыл папку на странице с данными по Уралу и Дону.

— Подпольные организации... Отказ казаков подчиняться декретам... Это же... это начало полномасштабной гражданской войны! А мы здесь... мы здесь даже не видим этого! Мы слепы!

— Именно поэтому этот наркомат и был создан, — твёрдо сказал я. — Чтобы Совет народных комиссаров не принимал решения вслепую. Вы спрашивали меня о реальности? Вот она. На этой бумаге. Не в лозунгах товарища Зиновьева о «колыбели революции», а в фактах. В фактах о том, что страна уже начинает гореть по краям.

Он встал из-за стола и подошёл к карте России, висевшей на стене. Долго молча смотрел на неё, затем ткнул пальцем куда-то в район Мурманска.

— Интервенция... Они не будут ждать конца войны с Германией. Они уже здесь.

— Они прощупывают почву, — согласился я. — И, если мы не покажем силу и наличие надёжной власти в центре, они решат, что можно заходить по-хозяйски.

Ленин резко повернулся ко мне. Его взгляд был пронзительным.

— Вы понимаете, что это значит? Если эти данные верны... если хотя бы половина из этого правда... нам нужно немедленно менять всю внутреннюю политику! Нам нужна армия! Нам нужен порядок! Нам нужен тотальный контроль над информацией!

Он вернулся к столу и снова сел, но уже не как уставший человек, а как председатель Совнаркома, готовый к бою.

— Вы говорили о диктатуре? О необходимости жёстких решений? — он не спрашивал, он констатировал факт моего вчерашнего монолога. — Теперь я понимаю, что вы имели в виду. Промедление действительно смерти подобно.

И тут его взгляд изменился. Усталость уступила место острому, почти болезненному осознанию собственной ошибки. Он откинулся на спинку кресла и глухо произнёс:

— Троцкий... Какую же змею мы пригрели на груди. Если бы я снял этого авантюриста раньше...

Его слова прозвучали как приговор самому себе. Он понял, что нерешительность в вопросе с Троцким обошлась стране слишком дорого.

— Вы абсолютно правы, Владимир Ильич, — ровно произнёс я, давая ему секунду прийти в себя. — Но сейчас важно не то, кто виноват в прошлом, а то, что мы делаем в настоящем. У нас есть карта минного поля. Нужно учиться по ней ходить.

Он долго смотрел на меня поверх очков. В его взгляде читалось недоверие к столь быстрому результату, смешанное с глубоким уважением.

— И докладывайте мне лично каждый день в это же время. Я должен видеть то же, что видите вы.

Я забрал папку со стола. Я победил. Моя структура доказала свою состоятельность в первый же день работы. Но глядя на мрачное лицо Ленина, изучающего карту будущих фронтов, я понимал: эта победа не принесла радости. Она лишь подтвердила самые страшные прогнозы о будущем страны. Машина запущена. И она показывает путь к пропасти.

Глава 10

Глава десятая. Шахматная партия

Москва. 17 марта 1918 года. Полдень.

Тишина в кабинете была плотной, почти осязаемой. Она давила на уши, заставляя слышать лишь собственное дыхание и мерный стук маятника часов. Я сидел за массивным столом, заваленным сводками по железнодорожным перевозкам, пытаясь выстроить логистическую карту из хаоса обрывочных данных. Бумага пахла типографской краской и усталостью.

Грохот распахнувшейся двери ударил по нервам. Дверь не открылась — её буквально отшвырнули так, что она ударилась о косяк с глухим треском. На пороге стоял Лев Давидович Троцкий.

Он был страшен. Пенсне сидело криво, знаменитая грива волос спуталась, а глаза горели такой яростью, какую редко можно увидеть у человека, привыкшего повелевать массами. Он шагнул к столу, опираясь на него костяшками пальцев.

— Краев! — его голос сорвался на шипение. — Вы смеете играть со мной? Думаете, раз получили подпись Ильича, стали невидимкой?

Я медленно положил карандаш на стол и сцепил пальцы в замок, глядя ему прямо в зрачки. Спокойствие сейчас было моим единственным щитом.

— О чём вы, Лев Давидович?

— Не смейте валять дурака! — он ударил кулаком по столешнице так, что подскочила чернильница. — Перестаньте прятаться за спину Ленина! Вы смеете указывать мне моё место! Сняли меня с Наркоминдела без единого слова предупреждения!

— Вас никто не снимал, товарищ Троцкий, — ровно ответил я. — Вам предложили новую должность. Гораздо более масштабную, чем управление руинами Министерства иностранных дел.

— Масштабную?! — он горько рассмеялся, но смех прозвучал как рычание раненого зверя. — Меня, создателя Революции, бросили писать листовки для немецких портовых грузчиков? «Коминтерн»? Вы хотите отправить меня в почётную ссылку? В эмиграцию, пока здесь будете строить свою тихую империю?!

Я подошёл к окну и прижался лбом к холодному стеклу, собираясь с мыслями.

— Вы ошибаетесь дважды, Лев Давидович, — наконец произнёс я, поворачиваясь. Мой голос звучал ровно, скрывая бушующее внутри напряжение. — Во-первых, это не ссылка. Это создание штаба Мировой революции. Того самого пожара, который должен охватить Европу, о котором вы говорите на каждом митинге. Ленин понял главное: нам нужен не дипломат, оправдывающий наши действия перед швейцарскими социалистами. Нам нужен вождь Интернационала. Человек, способный поднять рабочих Берлина и Парижа прямо сейчас. Во-вторых... давайте говорить языком цифр, а не обид. Посмотрите сюда.

Я подтолкнул к нему через стол несколько листов свежей статистики.

— Два миллиона военнопленных Центральных держав находятся на нашей территории. Немцы, австрийцы, венгры, чехи. Что мы делаем с ними сейчас? Держим в лагерях, кормим их хлебом, которого не хватает нашим рабочим, и ждём бунта или побегов.

Я ткнул пальцем в колонку цифр.

— А теперь смотрите на социальный состав. Почти сорок процентов — рабочие. Ещё треть — социал-демократы, которых гнали на фронт прусские юнкера и австро-венгерские аристократы. Они сыты войной по горло! Сейчас они сидят в бараках и проклинают свои правительства, которые заключили этот грабительский мир. Это готовая армия Революции! Обученная, озлобленная, тоскующая по дому, где тоже голодают такие же пролетарии.

Я наклонился вперёд, понижая голос до шёпота, чтобы заставить его слушать ещё внимательнее.

— Мы можем вооружить их идеологией раньше, чем Антанта успеет вооружить их винтовками против нас. Отправить их обратно не пленными, а апостолами Коминтерна. Представьте: тысячи организованных бойцов возвращаются в Мюнхен, Будапешт и Прагу не с пустыми руками, а с опытом русской революции. Это готовый детонатор для взрыва всей Европы! Разве не об этом писал Маркс? Разве не об этом ваша теория перманентной революции?

Троцкий перестал дышать. Его ноздри дрогнули. Амбиции взяли верх над личной обидой. Он увидел не ссылку, а трон.

Но нужно было добить остатки его сомнений напоминанием о недавнем провале.

— И последнее. — сказал я жёстче. — Давайте будем честны друг с другом, Лев Давидович. Ваш пост наркома иностранных дел... Вы проиграли партию. Брест стал триумфом Ленина-дипломата, но вашим личным поражением. Потеря Украины, контрибуция золотом, деморализация армии — это цена вашей ставки на немедленный пожар в Берлине. Огонь не занялся. Вы поставили на зеро и проиграли банк.

Его лицо исказилось, но я не дал ему вставить слово:

— Коминтерн — это ваш шанс взять реванш. Германия уязвима сейчас. Их солдаты устали, их экономика трещит. Если бросить туда правильную искру — Берлин полыхнёт быстрее, чем Петроград год назад. Вы возглавите мировой пожар, а не будете собирать пепел в разгромленном министерстве. Выбор за вами: остаться в истории автором похабного мира или стать архитектором Всемирной Республики Советов.

Троцкий молчал долго. Очень долго. Он отошёл от стола и прошёлся по кабинету, заложив руки за спину. Его плечи больше не были напряжены. Гнев сменился лихорадочной работой мысли хищника, почуявшего кровь.

Наконец он остановился и посмотрел на меня. Ярость ушла, осталась только холодная, расчётливая заинтересованность.

— Хорошо сыграно, Краев. — произнёс он тихо. Голос снова стал бархатным, гипнотическим. — Признаться, изящно. Даже слишком изящно.

— Мы все служим Революции, Лев Давидович. Просто разными методами.

Он подошёл к двери, но обернулся на пороге. Улыбка исчезла, лицо стало жёстким.

— Учтите, Краев. Если ваш хвалёный Коминтерн провалится, если рабочие Европы нас предадут — я вернусь. И тогда разговор у нас будет совсем другим.

Дверь закрылась за ним бесшумно.

Я остался один. Сердце наконец начало биться ровнее. Первый раунд поединка со вторым человеком в государстве выигран. Но машина требовала топлива.

Я встал из-за стола и быстро пошёл следом, перехватив Троцкого уже в коридоре, прежде чем он успел скрыться.

— Лев Давидович!

Тот остановился, медленно повернув голову. Его бровь вопросительно поползла вверх.

— Ещё одно, — сказал я тише, подходя вплотную. — Чтобы разжечь этот пожар, вам не нужны матросы-анархисты или партийные агитаторы с красными бантами. Вам нужны те, кто умеет работать тонко. Кто знает языки, психологию, конспирацию. Профессионалы разведки.

Троцкий нахмурился, ожидая подвоха.

— И где прикажете мне их взять? Наркомат по иностранным делам мы разогнали сами.

— Не там ищете, — я чуть наклонился к нему, понижая голос до шёпота. — Пойдите к Феликсу Эдмундовичу. Прямо сейчас. Скажите ему, что для работы Коминтерна вам требуются лучшие кадры его ведомства. Те самые «старые специалисты», которые умеют вести агентурную работу, вербовать и внедряться. Он поймёт. Для защиты революции хороши любые инструменты. А вы дадите им великую цель вместо презрения тюремщиков.

Глаза Троцкого расширились. Он понял ход мгновенно. Использовать ненавистных «жандармов», поставив их на службу мировой революции под своим началом... Это было дерзко, цинично и абсолютно эффективно.

Он молча кивнул, развернулся и быстрым шагом пошёл прочь по коридору — теперь уже зная, куда идти и что делать.

Я вернулся в кабинет. Дверь захлопнулась с тихим щелчком. Я чувствовал себя опустошённым, но странно удовлетворённым.

Глава 11

Глава одинадцатая. Пустые сундуки

Москва. 17 марта 1918 года. Вечер.

Время остановилось. В кабинете бывшего страхового общества «Россия», который мы спешно переоборудовали под штаб НКГК, стояла мёртвая тишина. За окном выла мартовская метель, бросая в стёкла горсти мокрого снега. Я сидел за массивным столом из морёного дуба, заваленным сводками, и пытался выстроить логистическую карту из хаоса обрывочных данных.

Напротив, сидели двое. Николай Михайлович Быстрых, наш главный аналитик, сгорбился над гроссбухом так, что казалось, он пытается спрятаться за цифрами от реальности. Его лицо цветом напоминало старую газету. Рядом развалился Алексей Петрович Сомов — бывший следователь сыскной полиции, а ныне начальник моего ГИРУ. Он выглядел щёголем среди оборванцев: чистое пальто, аккуратная бородка, но взгляд был холодным и пустым, как у змеи. У окна стоял Василий.

— Докладывайте, — бросил я. Голос прозвучал хрипло. Горло пересохло от недосыпа.

Быстрых тяжело вздохнул, поправляя очки с треснувшим стеклом.

— Согласно отчётности Наркомфина... На текущий момент, семнадцатое марта, общая сумма средств, выделенных на нужды снабжения столицы и армии за отчётный период, составляет сто сорок два миллиона четыреста тысяч рублей. Это то, что прошло официально.

Я откинулся в кресле. Сто сорок два миллиона. Огромная цифра для умирающей экономики. Этой суммы хватило бы, чтобы завалить Петроград и Москву хлебом, а армию патронами до самой крыши.

— А теперь покажите мне ведомость фактического на склады, — мой голос прозвучал обманчиво спокойно.

Быстрых молча пододвинул второй листок. Графа «Остаток на складах». Цифра напротив строки «Зерно» была нулевой. Напротив, «Уголь» стоял прочерк. В графе «Денежные средства в кассах предприятий» значилась издевательская сумма в несколько десятков тысяч — остатки, которые не успели украсть или обменять на самогон.

— То есть? — подал голос Василий, который до этого мрачно смотрел в окно. Он был человеком действия, и эта бухгалтерская мистика его злила.

— То есть, товарищ Краев, — Быстрых снял очки и устало потёр переносицу, — деньги ушли. По документам они переведены со счетов Наркомфина. Есть визы товарища Скворцова-Степанова. А вот здесь, — он постучал сухим пальцем по пустой строке остатков, — пустота. Хлеб сгнил или ушёл перекупщикам. Уголь уехал в неизвестном направлении. Мы платим фантомам. Казначейство печатает бумажки, ведомства рапортуют о закупках, а когда мы приходим за товаром, получаем дулю.

Меня начала бить мелкая дрожь. Не от холода. От осознания масштаба катастрофы. Мы пытаемся строить новое государство, опираясь на ложь. Вся наша экономика, это карточный домик, построенный на воровстве писарей.

В этот момент заговорил Сомов. Он даже не пошевелился, только лениво перевёл взгляд с потолка на меня. Голос у него был тихий, лишённый эмоций, похожий на скрип ножа по стеклу:

— Финансы — это прекрасно, господа-товарищи. Но разрешите доложить о материальной части. Мои люди сегодня ночью посетили указанные в отчётах базы хранения Наркомпрода.

Он выдержал паузу, наслаждаясь моментом.

— Склады пусты. Те самые элеваторы, под которые пришли миллионы согласно ведомостям Наркомфина ещё в феврале. Либо заперты на амбарные замки, ключи от которых потеряны вместе с комендантами. Либо стоят голые. Местные Советы разводят руками: говорят, груз пришёл, но был «реквизирован проходящими частями» ещё неделю назад. Ни расписок, ни следов груза. Бумаг нет.

— Золото, — произнёс я внезапно. Мой голос сел до хрипоты. Этот вопрос был важнее хлеба и патронов вместе взятых.

Сомов медленно повернул голову. Его взгляд стал ещё холоднее, прозрачнее.

— Золотой запас Государственного банка?

— Именно. Полный отчёт. Где физически находятся слитки на данный момент, какова точная масса по весу, состояние охраны и кто имеет доступ к ключам от хранилищ. Мне нужны имена каждого часового и инкассатора. Немедленно.

Сомов откинулся на спинку стула, сцепив пальцы на животе. На его губах появилась тонкая, почти змеиная улыбка.

— С золотом ситуация... интересная, Александр Владимирович. И она объясняет очень многие странности последних недель.

Он выдержал паузу, наслаждаясь моментом театрального эффекта.

— Запас хранится в Нижнем Новгороде. Казанское отделение эвакуировали туда ещё летом прошлого года. Так вот, согласно последним банковским выпискам, которые я получил через своих людей в Наркомфине, там числится 1100 миллионов рублей золотом. Если перевести в метрическую систему — примерно 852 тонны чистого металла.

У меня перехватило дыхание. 852 тонны. Это третий по величине золотой запас в мире на тот момент. Уступает только США и Франции. Наша главная ставка в любой игре.

— А теперь самое интересное, — Сомов понизил голос до шёпота. — Согласно документам последней инкассации, которая пришла три дня назад из Нижнего, при транспортировке «случайно» пропало около пятидесяти пудов золота. По, факту, испарились между Арзамасом и Нижним. Вместе с охраной.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Куда ведут следы?

— Никуда, — пожал плечами Сомов. — Охранники мертвы. Их нашли в сугробах со следами пыток. Чисто сработано. Очень профессионально. Ни гильз, ни следов борьбы. Я поднял старые дела охранки. Почерк знакомый. Работали люди, которых готовили для эксов ещё в девятьсот пятом году. Люди Азефа.

Теперь картинка сложилась окончательно. Это была не просто кража. Это был захват государственного резерва кем-то изнутри системы. Или снаружи, но с помощью идеального информатора. Золото утекало сквозь пальцы прямо сейчас, пока мы тут строим планы мировой революции.

— Найдите мне этих людей, Алексей Петрович, — мой голос сел до хрипоты. — Живыми или мёртвыми. Но сначала найдите концы того золота, которое уже ушло. Проверьте всех, кто имел доступ к информации. Копайте землю носом, но верните мне это золото.

Сомов кивнул, поднялся и, неслышно ступая, вышел из кабинета. Даже дверь не скрипнула.

Мы остались втроём. Василий всё ещё буравил взглядом цифры на бумаге, его челюсти сжались так, что желваки ходили ходуном. Быстрых сидел белый как полотно, осознавая масштаб дыры в бюджете.

— Свободны, — бросил я им. — Через сутки жду первые протоколы допросов.

Когда дверь за ними закрылась, я остался один. Подошёл к окну. Москва утопала в серой грязи ранней весны. Город-призрак.

Но думать об этом было некогда. Самое главное срочно вывезти золото в Москву.

Я вернулся к столу. Передо мной лежал чистый бланк декрета Совета Народных Комиссаров.

Глава 12

Глава двенадцатая. Золотой рубль

Москва. 18 марта 1918 года. Утро.

Ленин стоял у окна, сцепив руки за спиной. Его спина была напряжена так, что казалось, если он разожмёт пальцы, хребет хрустнет.

Я положил перед ним на стол тонкую папку. На ней было всего несколько слов, написанных моей рукой: «Проект Декрета о Государственном хранилище».

Ленин обернулся не сразу. Он продолжал смотреть в окно на серые башни Кремля.

— Что это? Очередные прожекты по учету портянок? — его голос звучал глухо, но в нём слышалось раздражение человека, которого разрывают на части сотней мелких проблем.

— Это, решение наших текущих проблем — сказал я спокойно.

Он наконец повернулся. В глазах мелькнул интерес.

— Слушаю вас.

— Наше золото, — начал я прямо. — Восемьсот пятьдесят две тонны. Третий в мире запас. Сейчас он лежит мертвым грузом в подвалах Нижнего Новгорода. Мы охраняем их штыками, но мы не можем съесть золото. И мы не можем купить хлеб, потому что никто не верит бумажке с надписью «совзнак». Деньги обесцениваются каждый час.

Я открыл папку и пододвинул ему первый лист проекта декрета

— Предлагаю следующее. Первое: немедленный вывоз золотого запаса из Нижнего сюда, в Кремль. Под личную ответственность ВЧК. Второе: создать специальное Управление Государственного Хранилища. Все операции только через него.