Похвальное слово Бахусу, или Верстовые столбы бродячего живописца. Книга первая

– Пе непринс де весте! – засомневался я. Мол, неожиданно.

– «Медлить в деяньях, ждать подаянья, хныкать по-бабьи в робости рабьей – значит вовеки не сбросить оков!» – ответил цитатой Петька.

– В деяньях, по-моему, мы не медлили, – возразил я, – но если ты из-за какой-то сопли решил сорваться с якоря, то, стало быть, вовек не сбросишь оков.

Петька замахал руками.

– Мы заработали «тридцать тысяч долларов»? Да. Значит, можем чуток расслабиться. Почему бы нам, Мишка, не раскошелиться? Всё во власти весеннего бриза, и летит… вишь, ведь! – напряженно и дальне голубая «Испано-Суиза». Блеск! И потом, дело не в Лорке, хотя и в ней тоже, но дело не столько в ней, сколько в книжке, которую мне надо вырвать из её ручек, дело в «Двенадцати стульях» и «Золотом теленке». Я просто не могу оставить ей такую редкость.

Слов нет, мне тоже вдруг загорелось попасть в Одессу: когда ещё появится в другой раз такая возможность?

– Ох, Петька, – все ещё сомневался я, – у нас ведь как? Если не понос, то золотуха! Столько дней прогуляли, а тут ещё…

– Семь бед – один ответ. Надо ехать, – настаивал он. – Не на месяц отправляемся! Пару дней – и обратно.

У вокзала рассчитались с таксистом, купили перронные билеты, а у перрона… одесский поезд! Проникнуть в вагон не составило труда, и вот… «Вагончик тронется, вокзал останется».

Через шесть часов мы оказались на Дерибасовской.

Слободзейский хмель выветрился за ночь, но мы, точно хмельные, брели вдоль улицы-красавицы, любушки-голубушки, потом сворачивали туда и сюда, но везде нас доставала южная весна. Здесь, казалось, даже воздух иной, что же говорить о женщинах, которых Петька, что называется, пожирал глазами и бормотал: «Забирался в толпу женщин и дышал ими вот так!» И показал как, делая вдохи-выдохи, похожие на утробные стоны ишака. Верно, верно, поддакивал я, у одесситок свой шарм. Особый. Кишинёвские крали были всё-таки другого разлива. Там – «гибрид», здесь – «Массандра» или «Абрау-Дюрсо». Они и одевались иначе, и «фигурки имели точёные», как Петька сообщил мне, будто я не имел собственных глаз.

Мисюру, Лужецкого и остальных знакомцев застали в общаге и только теперь сообразили, что сегодня же воскресенье. Толька издал индейский клич, а может, тарзаний вопль, Лужецкий – начало какой-то арии. Вообще приняли по-братски, а так как Бахус тоже не дремал, то встреча затянулась, и только вечером, когда все разбрелись, я остался один, пытаясь вспомнить, когда же исчез Мудрак. «Наверно, удрал к этой… к Лорке, – решил я. – Но Бог с ним – для того и приехал».

Возбуждение улеглось, но душа моя, взъерошенная выпитым и чего-то хотевшая, требовала иного завершения дня.

Для начала позвонил Яновским.

Бетта Михайловна сказала, что Юлик и Кира ушли в кино, спросила, как подвигается учеба. К себе не пригласила, да я бы всё равно отказался. Всему есть предел. Гостеприимству тоже. Выручили в трудную минуту, чего же ещё? У Юльки своя жизнь, у Юльки есть Кира. Интересно, как у неё подвигается учеба? Я так и не увидел ни рисунков её, ни живописи. Спросил перед отъездом в Кишинёв, как, мол, дела, а она по мне, как дубиной, врезала непонятным стишком:

Было супно. Кругтелся, винтясь по земле,Склипких козей царапистый рой.Тихо мысиков стайка грустела во мгле,Зеленавки хрющали порой.

Это мне тогда «было супно»! И «грустел» я тогда и «хрющал». Это мне предстояло мотать в Кишинёв, «винтясь по земле», а ей одна забота – учись в стайке «тихих мысиков» и горя не знай!

Я и не заметил, как оказался на Приморском бульваре. Морской вокзал. Пассажирский лайнер у причала. Белый, ярко освещенный. На трубе, точно повязка дружинника, алая полоса, на баке мачта с «вороньим гнездом», у грузовых стрел копошатся мариманы – жизнь! Н-да, блеск и нищета куртизанок… Это, похоже, старушка «Победа». У «Нахимова» две трубы, а у «Абхазии» бак и ют гораздо короче. «Россия» похожа на неё, но её обводы более округлы, чем у «Победы», которая выглядит угловатой. Зря, наверно, я уволился из Мурмансельди…

«Зря? Нет, вряд ли. При желании можно вернуться на круги свои, а училищный диплом пригодится – мало ли! – Размышлял я, глядя на возню матросов теперь уже возле вываленных шлюпбалок. – А если честно, вот же твоё настоящее! На палубе».

Будто наяву, увидел я свои руки на дубовых рукоятях штурвала, увидел картушку компаса, подсвеченную едва-едва. Она качнулась, курсовая черта поползла в сторону – указала на иные миры, на далекие страны и чужие города, правда, слишком похожие на те, что описывали – бесподобно! – Александр Грин и даже ранний Паустовский. Они-то в каком-то смысле и понудили меня бросить училище и податься на севера. Правильно ли я тогда поступил? Кто его знает. Но справимся у Нэша: «Есть люди, которым я от души завидую, и которым легко по жизни шагается: эти люди делают все как полагается». Такими строчками пиит начинает стихотворение «Это удовольствие не для меня». А потом и соответствующий вывод: «Люди, которые делают всё как полагается, должно быть, умеют довольствоваться малым и жить в своё удовольствие – завидное умение! И я день и ночь мечтаю о том, чтоб во мне было чуть побольше от них – или чтобы их было чуть поменее». О том же мечтаю и я. Что может быть скучнее «правильного» человека! Походить на Кольку Орла? Упаси Боже! Да и Гришки – Копий и Коврига – при всей их настырности, боюсь, только буквоеды. А впрочем, не мне судить, думал я, возвращаясь в общагу.

Петька явился следом и сказал, что утром смотаемся на Лонжерон, а после – к «коварной Лорке». Мне было всё равно. Поэтому утром, когда мы оказались не на море, а в Лоркином институте, а потом вместе с ней в Аркадии, я смирно тащился за товарищем и довольно-таки развязной девицей, которая тараторила, ругала папашу и… липла ко мне. Петька держался, что называется, «индифферентно», а я злился, но держал себя в рамках. Меня больше интересовало место, куда я попал впервые, дорога между стен из белого и желтого камня, которой мы шли к морю. Солнце безмятежно катилось по небу, расталкивая тёмные дождевые тучки, а ракушечник стен сверкал так, что мне захотелось пристроиться где-нибудь с этюдником, а не брести невесть куда вслед за бараном и ярочкой.

Красное платье девушки, Петькин затрапезный костюм, море, набрасывающее ленивые волны на грязный весенний пляж, и главное – солнце, солнце, солнце и синие небеса над этой идиллией вдруг ни с того ни с сего словно бы вернули меня в заснеженный Мурманск, к Витьке и Сашке, к тому дню на барахолке, когда солдаты, замерзшие и заиндевевшие, так же брели впереди меня, когда мы не знали, что нас ждет… ну, хотя бы через два-три часа, а горячие щи и глоток водки у раскаленной печи воспринимались как счастье. Да было ли это, думалось мне. И не только это, но и сизое до черноты январское море, и робкое солнце, которое, едва-едва показавшись над волнами, снова пряталось за них, чтобы окончательно обосноваться на северном небе только через месяц, почти одновременно с нашим возвращением в Кольский залив. Вспомнился и Новый год, встреченный в кубрике. Боцман извлёк из заначки два десятка яиц и разбил их над миской, добыв не желток-белок для гоголь-моголя, а ядреный спирт, запрещенную «контрабанду», весьма ожививший праздничное матросское застолье. В ту ночь я нарисовал его, бородатого, темнорожего, в зюйдвестке и рокане, тогда же и услышал впервые сакраментальное: «Ну, ты и вертау-ус!..» Может, тогда и пришла мне мысль об увольнении? Видимо, жила-таки, существовала подспудно ещё не осознанная мыслишка всё-таки закончить училище, желание вновь оказаться на брошенной внезапно живописной стезе тоже не покидало в те дни, и вот…

«И вот к чему это привело», – додумал я, чувствуя, что больше всего сейчас хочу вернуться в Кишинёв и, взявшись за ум, как вознамерились однажды с Петьками и чего не слишком придерживались, хотя больше и не «злоупотребляли», достойно закончить четвертый и на «ура» одолеть пятый курс.

Занятый своим, я отстал от Петьки и Лорки, но им, кажется, было не до меня, и к ним соваться не следовало. Я полез в море. Отменно солёная водичка была так же отменно холодна, но я, вытерпев ее ожоги, поплескался на славу и выскочил, стуча зубами, как новорожденный… идиот. Это Мудрак называл меня идиотом, когда, пытаясь согреться, я бегал по берегу и козлом скакал по камням.

Только в Одессе, когда мы остались одни, Петька сказал, что наше дело правое, мы победили, и завтра мамзель принесёт книжку.

Назавтра Лорка не пришла, показала Колчаку дулю.

Бесцельно побродив по городу, долго таращились на корабли у причалов, потом поддали в Интерклубе и, отбив атаку кавалеров двух «дам», одна из которых «заинтересовала» Петрония, оказались на Лонжероне, где и застряли до ночи. По небу шарили прожектора, гудели невидимые самолеты, и, может, потому было неуютно и неспокойно.

Наутро Петька поднялся рано и сразу ушел «в засаду». Вернулся с любимой книжкой. Настроение у него было превосходным, а коли у него, то и у меня. В тот же день мы катили в плацкартном средь молдавских холмов. О Лорке не говорили, Одессу не вспоминали. Петька сказал коротко:

– Это этап. Как говорил Чапай? Наплевать и забыть.

Такой фразы из фильма я не помнил, но согласился, что забыть следует, но не Одессу, а Лорку.

– А кто это такая? – спросил Петька, уставясь в отвоеванную книжку.

Когда показался знакомый лозунг «Салут дин Кишенеу», меня осенило: «А что, если…»

– Петроний, ты из каких мест? – спросил я.

– С Каховки. А что?

– На Урале бывал?

– Нет. А что?

– А то. Давай после экзаменов отвалим ко мне в Пыскор. Кама! Представляешь? На Вишеру сгоняем, по лесам побродим, а уж этюдов напишем каких! Таких в Молдавии сроду не видели! – соблазнял я. – А рыбалка? С бредешком побродим. Знаешь, какие караси в старицах? Лапти! А с шурагайками мать пироги изладит.

– Это ещё что за звери? – спросил Петька, явно заинтересовавшись предложенными соблазнами.

– Щурята. Молодые щучки. У нас и язь водится, и окунь, и…

– Надо сперва экзамены спихнуть, Мишка, и подхалтурить, а там… – Петька захлопнул книжку и поднялся: вагоны, заскрежетав, замерли у перрона. – А там посмотрим, подумаем. Время есть.

– И думать нечего! – настаивал я. – Я за тобой в Одессу без звука, а ты вот раздумываешь.

– Сравнил! А расстояния? Хошь не хошь, а думать приходится, – сказал он и добавил ворох соображений: – Ладно, экзамены мы сдали, а пленэр? Думаешь, отпустят с практики? Варвара да Инна упрутся, вот увидишь! И директор… Он вздрючит и за эту прогулку. А главное, деньги. Летнюю степуху дадут после пленэра.

Директор не вздрючил. Посмотрел сквозь пальцы. Что до наставниц, я был уверен, что они отпустят нас в самостоятельное плавание. Варвара, фронтовичка и офицер в ту свою бытность, вела рисунок в обеих группах. Была сурова, но справедлива. Жеманная красотка Инна писала прекрасные натюрморты, пыталась втолковать нам своё представление о живописи, и это у нее получалось. Обе стояли за нас горой. Поэтому ещё до экзаменов я отправился к директору. Тот не раздумывал.

– Поезжайте! Отпускаю с условием, что осенью сделаете выставку.

Петро спокойно принял моё сообщение.

– Ещё просмотр впереди. Вот закончим год… Впрочем, я уже надыбал халтурку на тыщу рублёв. Тут, поблизости, в пионерлагере.

Значит, решил, значит, всерьёз думал о вояже на Каму.

Оформиловку делали после занятий: лозунги, транспаранты, прочая чепуха – зверюшки, бабочки, пионеры с барабанами да горнами. Всё это осточертело, обрыдло до того, что посещение Мони сделалось необходимым. Как-то, вернувшись из густэри, узнали от Ковриги, что приказал долго жить Александр Фадеев.

Орёл, держа в левой руке кусок сала, а в правой бутылку с коньяком, удивился:

– Вроде оружие не продаётся, а застрелился!

– Имея миллион, а главное, власть да связи в Политбюро, можно и на «катюшу» разориться!

Орёл перестал жевать:

– А нам, выходит, и самоубийством нельзя покончить?

– Пули-выстрела не стоит твой обед!.. – засмеялся я. – Вот оберёшь до нитки свой Нежин, появится возможность пустить себе пулю в лоб.

– Не, я миллион не заработаю! – засомневался коммерсант, но задумался, видимо, пытаясь представить эту сумму в её физическом воплощении.

– Тогда купи добрую верёвку, – посоветовал Колчак, – и повесься на радость горфинотделу.

– Или огурцом подавись, – поддержал я товарища, – или вон той копчёной колбаской.

Орёл ухмыльнулся, сделал традиционный глоток и, упрятав снедь в сундук, пяткой пихнул его под койку.

– Смотри-ка, спился и пустил пулю в лоб! – всё-таки удивился и я, собираясь на покой, так как не сомневался в правдивости официального сообщения. – Как бы и нам, Петроний, не свихнуться на «гибриде»!

– Сначала надо чего-то достичь, – отозвался, зевая, Мудрак. – Да ещё с Никитой поручкаться, как ОН со Сталиным. А вообще, если хочешь знать моё мнение, умер Максим, ну и… хрен с ним!

Больше мы этой темы не касались, да и пришли самые горячие деньки. На очереди стояло слишком много всего.

Комплексы мои закончились. Я успел забыть о них и мог быть доволен семестровым просмотром: три пятёрки за живопись, рисунок и композицию. У Петек те же результаты. Это событие отметили походом в филармонию на скрипичный концерт Нелли Школьниковой. Умиротворённые музыкой, тяпнули водочки в соседней густэри и на ночь глядя пошли на площадь, размягчённо взирая на бирюзовое небо с одиноко мерцающей звездой, на белые стены цирка, исчерченные голубыми тенями: южные тополя, окрашенные серебром лунного света, бросали на них свое подобие, и мне казалось, что я попал в трепетный мир палестинских этюдов Поленова.

– Палестина, Палестина… благословенный край… Христос и грешница… – бормотал Колчак, убыстряя шаг. – Мы не иисусики, а вон, глянь, две грешницы шествуют! И коса у той, что слева, совершенно роскошная, гм…

Я принялся подтрунивать, но он не слушал и сокращал дистанцию между нами и косой. Лишь коротко бросил:

– Брысь! Давай познакомимся!

Мне в общем-то было всё равно. Не хотелось возвращаться к Орлу и Ковриге. Гришка наверняка штудирует сейчас скучнейший талмуд Винкельмана «История античного искусства», которым его осчастливила Варвара, а Орёл переваривает сало и видит во сне все фазы утреннего насыщения. Да и Мудрак отвалил в общагу.

– Ну и коса!.. – выдохнул Колчак в спину незнакомки, а когда она оглянулась, состроил глазки: – «Не знаю я, как шествуют богини, а милая ступает по земле!»

«Милая», а с ней и подружка прибавили шагу, и вдруг – мы не успели опомниться – обе исчезли в проходном дворе.

– Афронт! – сказал Петька. – От преследования воздержимся.

Возле училища нас догнал Жорка Герлован.

– А девоньки вернулись и снова на Ленина подались, – доложил он, видимо, засёкший наш неудачный манёвр.

Петька ткнул меня в бок и повернул назад.

На Ленина разделились, договорившись встретиться на этом же месте, и начали свободный поиск. Неожиданно повезло мне: увидел, догнал, представился и сообщил, что разыскиваю их «весь вечер, потому что ТАКУЮ косу, может, раз в жизни и встретишь»!

Приняли меня не слишком ласково, но и не прогнали. Завязалась светская беседа. А тема! Меня спросили, видел ли я вчера Броза Тито, поезд которого проследовал через Кишинёв на Киев.

– Видел, – буркнул я, поскучнев. – Вокзал оцепили, но мне с товарищем удалось проскользнуть на перрон. Броз речугу толкал за другим оцеплением, так что имели счастье лицезреть маршала только в дверях вагона. Проплыл мимо, делая ручкой и улыбаясь.

– Седой… Видный мужик, – добавил я, припоминая сталинского недруга в дверях вагона. – Карикатуры помните? Очень похож.

Во мне ещё звучала волшебная скрипка, душа полнилась мелодиями Сарасате и атмосферой замершего зала, а тут… Броз Тито. Какая проза, чёрт дери! Да на хрена мне ОН и ЭТИ… любопытные. Это ж моя ночь, моя. И ничья больше. Ещё каких-нибудь несколько дней – начнётся дорога, а там… Кама. В Молотове сядем на пароход – и в верховья. Справа – Добрянка, слева Чермоз, Усолье и Березняки в оранжево-жёлтых дымах азотно-тукового комбината. По счастью, нам дальше. Да, будут плоты, катера, бакены. Урал… Там – единственная, что не отвечает на письма, решив, видно, что я подался за невозможным и никогда не вернусь.

Встрепенулось моё пропитанное тоской и «гибридом» сердчишко. Начал подумывать, как распрощаться с девчонками. Помогли студенты, их однокурсники. Подошли и спросили: «Ида, ты сдаёшь завтра?»

Я не стал ждать, когда закончится их беседа, ушёл вперёд и свернул в первый же переулок.

Колчак явился после полуночи.

– Где ты шлялся? – спросил я.

– Провожал дам! – заржал ловелас. – Я за вами шёл. Видел, как ты испарился, ну и догнал, представился по всей форме. Остальное проще пареной репы. Сноровка нужна, мой друг! Везде нужна сноровка, закалка, тренировка. Так, кажется, поётся? Уменье выжидать, уменье нападать, а? При каждой неудаче… Ида и Роза, соображаешь?

Через год Ида стала его женой.

Литературу сдавали последней. Все, кроме меня, имевшего оценку. Колчак, увлёкшись любовными переживаниями, схлопотал «трояк», что лишало его стипендии. Глупо получилось. Литераторша разобиделась на русскую группу за шпаргалки и резала напропалую. Петька ими не пользовался, но, ответив с грехом пополам на два вопроса, скромно потупился и заявил «Эмилии, урождённой Дондыш», что ответа на третий не имеет. Пару она не вкатила, но запретила пересдачу.

Я за него не переживал. От поездки на Урал он отказался, а у нас с Мудраком билеты в кармане! И ещё не говорили с Варварой и Инной. Все откладывали, тянули.

А тут и они навстречу. Обе наставницы! Готовьтесь, ребята, готовьтесь: едем на Днестр, едем в Водулуй-Водэ! Ну, мы и выложили сюрпризец, который, однако, был воспринят… с воодушевлением!

– Миша, только как можно больше рисуйте, – попросила Варвара. – Рисунок! О-о!.. Овладеете – будете кое-что представлять. А без него вернётесь к исходным позициям. Вспомните, с каким трудом вы начинали зимой!

Я поклялся, что уделю рисунку должное внимание, и поделился горем Колчака П.

Варвара встрепенулась, раздула ноздри.

– Сердце Эмилии подобно Бастилии?! – взревела она, спросила, где литераторша, и ринулась на штурм неприступной крепости.

Мы ждали. Колчак грыз ногти – переживал! Но обошлось. Варвара вернулась размашистым шагом, топоча, как лошадь. Инна семенила следом. Обе сияли, сообщив о «полной капитуляции». Эмилия согласилась на осеннюю переэкзаменовку: «Теперь, Колчак, дело за вами!» Тот подмигнул мне, но потупился и промолчал. У него были на лето свои планы.

Вечером старички Гросулы дали прощальный ужин. Для нас. Наверно, выделяли как первопроходцев, да ещё зачли, поди, то, что я по утрам рубил им дровишки. Когда сучья, когда чураки. И вот застолье. Вино в графинах, яблоки, груши, до них – жареное мясо с картошкой.

Вечер прошёл в трогательной обстановке. Обсуждалось, что привезти на Урал в качестве подарков. Безусловно, вина. Старики жалели, что давно не делают своего. Силы уже не те, да и виноградник власти укоротили – отрезали землю офицерам-отставникам.

Милая чета радовалась возможности поболтать, вспоминала Петербург, университетские годы Стефана Александровича, бестужевские курсы Клавдии Константиновны, вспоминала сына, тоже математика, живущего в Румынии, золотистое алиготэ, которым славилась некогда среди знакомых. Говорили, говорили, перебивая друг друга. Старик обижался, когда жена вынуждала его молчать.

– Да погоди, Клавочка, дай мне сказать!.. – теребил он её и подливал нам вина, «без которого немыслимо садиться за стол». Наконец мы поднялись – время подпирало. Старики до того расчувствовались и размякли, что вручили нам жбанчик, наполненный до затычки молдавским вином «фрага», и мешочек грецких орехов.

В ноль сорок восемь московский поезд отошёл от перрона и устремился к Днестру. У меня ёкнуло сердце: блудный сын возвращался к родным пенатам. Мудрак охорашивался и, глядя в окно на редкие огни уплывающей окраины, декламировал явно не для меня, а для молоденькой соседки, декламировал, безбожно перевирая Пушкина:

Прощай, проклятый Кишинёв!Тебя бранить язык устанет.Когда-нибудь на грешный кровТвоих запачканных домовИ лавки грязные жидовНебесный гром, конечно, грянет!

Девчонка хихикала, Петька топорщил перья и готовился к приятному дорожному времяпрепровождению. Он был верен себе, этот флегматик и даже педант, если дело касалось его жизненных установок. Вообще эти качества Петрония иной раз сбивали меня с толку, а порой и злили. Как, впрочем, и лень, полное равнодушие к нашим общим заботам, с которыми вскоре пришлось столкнуться у меня дома.

Я согласен, что, глядя вокруг себя – и даже глядя на самого себя, – можно не увидеть особых оснований для того, чтоб гордиться человеческим званием

Огден Нэш

Собаки заскулили за дверью – просились в дом. Впустил и сходил в чулан за угощением. Когда они, уединившись в разных углах, принялись грызть и чавкать, я угостился из стакана последним глотком. Спирт прожёг насквозь, от макушки до пяток. Огонь разлился по жилам и опрокинул на кровать, где я и стал догорать, встречая время от времени собачьи преданные взгляды, преданные, независимо от того, есть ли в наличии косточка или сухая корка хлеба.

Ладно, ребятки, грызите и хрумкайте, а у меня нынче – воспоминания… Моё любимое занятие – не худшее в числе прочих, тем паче, что оно для меня, среднестатистического поклонника Бахуса, просто бесценно уже тем, что является одновременно разрядкой для, говоря высокоучёным языком, выщелачивания энтропии и подзарядкой духа, страждущего и немощного перед обстоятельствами. Без подзарядки трудно осуществить существование в нынешних времени и пространстве. С Бахусом, ежели он в кои-то веки посещает меня, я прощаюсь с очередной частицей прошлого и приветствую будущее, ради которого трудятся «все прогрессивное человечество» и Прохор Прохорыч Дрискин, мосье Писсюар, как его называет с сарказмом ваша покровительница и моя супруга. А мосье-то дважды уже облагодетельствовал меня, да и вам, господин Мушкет и госпожа Дикарка, нет-нет да и достаются вкусные объедки с его стола. Н-да, пока есть объедки, можно жить, работать можно дружно, только денег, к сожаленью, нету, впрочем, это, может, и не нужно, учитывая их катастрофическое отсутствие в необъятных карманах любимой родины.

Я разглагольствовал вслух, благо слушатели догрызли кости и преданно внимали хозяйской болтовне, дававшей мне ощущение не то чтобы полноты бытия, но удовлетворение от общения «с себе подобными». Они были само внимание. Слушали, положив морды на лапы и настороживши ушки на макушках, уловив, видимо, в моих словоизлияниях некое созвучие с мыслями некоего Разгона, описанного Саймаком: «Если бы Человек пошёл по другому пути, может быть, со временем он достиг такого же величия, как Пёс?»

– Правильно думаешь, – сказал Мушкет, словно бы подслушавший мои мысли. – В юности я тоже почитывал старину Клиффорда. Вы, люди, много не знаете, а мы… О-о! «Что стучит по ночам?.. Что бродит около дома, заставляя псов просыпаться и рычать, – и никаких следов на снегу? Отчего псы воют к покойнику?.. Псы знают ответ. Они знали его задолго до того, как получили речь, чтобы говорить, и контактные линзы, чтобы читать. Они не зашли в своем развитии так далеко, как люди, – не успели стать циничными скептиками. Они верили в то, что слышали, в то, что чуяли. Они не избрали суеверия, как форму самообмана, как средство отгородиться от незримого».

– К чему, мон шер, ты мне это цитируешь? – спросил я.

– А к тому, что ты, хозяин, до сих пор никак не купишь мне линзы, чтобы наконец доштудировать «Капитал» Маркса и закончить собственное исследование этого вопроса. Ты отгородился не только от незримого, но и от зримого, ты налегаешь на водочку, а сколько раз мы подсказывали тебе, что она – самообман!

– Философ! Ещё и нотации мне читаешь?! – возмутился я. – И коли ты – поклонник Карлы Марлы, то я поклонник Бахуса. И не фантаста тебе процитирую, а великого писателя и душеведа Федю Достоевского. Вот что он писал обо мне, любимом: «Я знал одного господина, который всю жизнь гордился тем, что знал толк в лафите. Он считал это за положительное своё достоинство и никогда не сомневался в себе. Он умер не то что с покойной, а с торжествующей совестью, и был совершенно прав». Прав, понял, Мушкет? И я бы, вторя этому господину, «я бы себе тогда выбрал карьеру: а был бы лентяй и обжора, но не простой, а, например, сочувствующий всему прекрасному и высокому. Как вам это нравится? Мне это давно мерещилось».

– Но ты же ж не обжора! – вскинулась Дикарка. – И не лентяй, верно?

– Как сказать… Наверно, лентяй по статусу пенсионера. Тот же дядя Фёдор сказал, что лентяй – это званье и назначенье, это карьера-с, сказал он, и я, как тот господин, «член самого первейшего клуба по праву и занимаюсь только тем, что беспрерывно себя уважаю». А беспрерывно себя уважать, друзья мои, можно лишь беспрерывно употребляя лафит сиречь водочку.