Похвальное слово Бахусу, или Верстовые столбы бродячего живописца. Книга первая

– Тебе, Хозяин, по статусу пенсионерскому лучше бы не водочкой заниматься беспрерывно, а воспоминаниями, – посоветовал Мушкет. – Пользительнее для здоровья.

– Да? Наверное, ты прав, философ Карламаркса.

Я, видимо, задремал и, задремав, увидел, как мы с Мудраком заканчиваем жбанчик на шумном бреге Камы, где поблизости от пристани града Молотов коротали время и ожидали пароход. И он, наконец, пришёл с низовьев.

Старенькая «Гражданка» приняла нас на борт, попрощалась гудочком с областным центром и, отвалив от дебаркадера, пошла-пошла против течения, деловито шлёпая плицами. Она влекла нас в верховья, слева и справа вставали и уходили назад то крутые, то пологие берега реки, к воде сбегали леса, на кручах возникали небольшие города, деревеньки и посёлки. Все это было так не похоже на оставленное где-то там, на Днестре, что Мудрак почти всё время торчал на палубе и только изредка спускался в густонаселённые низа четвёртого (или третьего?) класса. Глядя, как Петька заносит в альбом то Добрянку, то Чермоз, то Пожву, а потом, наконец, и Усолье, я расстроил его, сообщив, что Орёл-городок, который он проспал, послужил для Ермака Тимофеевича отправным пунктом для покорения Сибири.

– Побываем, Петроний, – успокоил я товарища. – От Пыскора до этих мест рукой подать. Сплаваем! Естественно, мы забыли об этом, когда добрались до Пыскора.

Пусть вонзается памяти заступВ глубину спрессовавшихся дней:Может, в прошлом и нечем похвастать, —Но грядущее станет видней.Вадим Шефнер

Последние километры «икспидиция» проделала по суше.

«Гражданка» застряла в Березняках. Мы перебрались на правый берег, в Усолье, и взобрались в кузов попутного грузовика. Колчак дулся. Ему страсть как хотелось зарисовать ветхую строгановскую старину – дома, солеварни, церковь, но я рвался домой, а хозяин, как известно, барин.

Впрочем, он быстро утешился, получив по приезде письмо с Кишинёвским штемпелем. Да и был, к тому же, сражён наповал оперативностью той, что имела «не только шикарную косу, но, значит, что-то под ней и в сердце». Я радовался за товарища, но думал только о живописи. Вдобавок нас закружило и завертело с первых же дней.

Домашние мои, ждавшие нашего приезда и заждавшиеся его, не знали куда усадить «дорогих молдаван», чем угостить и накормить долгожданных. Мы отъедались, бродили по селу и ближней округе, приглядывались и выбирали объекты для будущих «шедевров», которые обязались предоставить Майко и Петрику, не говоря уже об Инне и Варваре. Последним, вообще-то, в первую очередь.

Мудрак был в восторге, и сам я, после долгого отсутствия, смотрел иными глазами на улочки и огороды, на серые избы, сбегавшие к реке с высокого берега к лодкам и плотам. Церковь на мысу выглядела маяком, а широкая даль реки, разрезанная песчаной отмелью, ее изгиб, нырнувший за левый берег, превращал ландшафт в подобие картины Левитана «Над вечным покоем». Когда Петька говорил об этом, я соглашался, но предпочитал смотреть на мир своими глазами. Он же, после Третьяковки и Пушкинского музея, старался отыскивать в любом уголке села мотивы корифеев пейзажа.

Авторитеты, и это бесспорно, необходимы. Я и сам люблю непревзойдённого русского лирика Исаака. Кто, как не он, находил в обыденном такие струны, которые способны постоянно звучать в душе?! Но если ты взялся за кисть, убеждал я Колчака, струны всенепременно должны быть твои и открывать людям нужно собственное сердце, а не чужие напевы. А Петька, объевшись оригиналами, понакупил в столице альбомов и монографий, и теперь сравнивал увиденное с репродукциями. Напишет этюд и говорит, что «отталкивался» от Жуковского, или Степанова—Куинджи—Петровичева, или ещё от кого – того самого, кто накануне поразил его воображение чем-то эффектным и броским. И всё-таки, что меня даже не удивляло, а злило, так это его времяпровождение: этюдник пылился, а Петька валялся в холодке с книжкой, потом заводил речь об импрессионистах или же вдохновенно сообщал, что следующую работу он непременно сделает «под барбизонцев».

Наконец он твердо решил написать портрет «а ля Серов». И натуру подыскал – Ленку Шевцову. Приглядел девчонку на танцах в клубе рейда и начал пудрить мозги. А я его «колоссально» и «эффектно» просто не выносил. Для разрядки я предложил съездить в Свердловск. Встряхнёмся, мол, и за работу. Съездили. «Встряхивались» неделю. Даже побывали в «ДРях» на выпускном вечере бывшего когда-то «моим» училища. Я почему-то надеялся встретить ЕЁ, покинутую мной так бездумно. Конечно, не встретил. Мой курс давно получил дипломы. Все разбрелись. Но с Терёхиным и Охлупиным Петрония удалось познакомить. Аркаша вскоре куда-то уехал, а Володя, с которым мы крепко угостились при прощанье, препроводил нас на вокзал. Вернулись и – то же самое. Оказались у того же корыта.

Словом, началась, как нынче говорят, психологическая несовместимость, которой в Кишинёве не было места. Там она растворялась в нашей разнообразной среде, от которой чего только не услышишь. Однако, осознав это, я «наступил на горло собственной песне» и, постаравшись держать себя в руках, не опускался до худых морализмов, предоставив Петьке Петькино, а себе самому – своё времяпровождение.

Однажды я всё же не выдержал и, обозвав его Обломовым, взял альбом и ушёл в лес к заброшенной церкви. Уж она-то действительно выглядела и «эффектно» и «колоссально» среди сосен и елей на самом краю широкого лога!

Кто её построил здесь, кто поставил вдали от села в этой глухомани? Тогда я не задавался этим вопросом. Обошёл кругом, тропинкой спустился в лог и сделал несколько рисунков. Маковка колокольни и чёрные вершины елей цеплялись за пушистые облака, в траве трещали кузнечики, и жужжали шмели над цветами кипрея и лабазника.

Тишина и покой, зной и прохлада…

Рядом, за тёмными стволами сосен, поблёскивала Кама. У берега грудились плоты. С ближнего рыбачил парень в красной рубахе. Вдруг вспомнилось красное платье Лорки, «эффектно» смотревшееся на фоне моря и серых камней Аркадии. Когда это было?! Давно. Миновала вечность. Мир изменился. Братишка уже не Егорка, а Егор, хотя всё ещё школьник. Отец постарел и огруз, мама часто болеет, и это плохо. Может, и Колчак изменился естественным образом? Так сказать, на законных основаниях. А с ним – и я. Раньше не замечал. Сам-то себе кажешься прежним, а наросла и огрубела кора, ещё немного и ты – трухлявый ствол с плешивой вершиной, а внизу куча пустых вышелушенных шишек… В печку тебя? Зачем? Одна копоть и зола. Сразу – в крематорий!

«Это, брат, нюни! – остудил я себя. – Топай лучше до Камы, где мужик „а ля Репин“ уже варит уху в закопчённом ведре. Сделай набросок и воодушевись оптимизмом!»

Пошёл. Увидел. Набросал. И тут же меня осенило: «Мудрака сюда, Мудрака-а!»

Именно сюда! К плотам и церквухе. Напомнить его разглагольствования о барбизонцах, нашедших приют и вдохновение в лесах Фонтенбло, об их непрестанных трудах. Неужели не подействует? Я поспешил домой, но, к несчастью, попутно заглянул к Шурке Молоковских, местному живописцу и беспощадному критику наших этюдов.

Шурка созерцал своё законченное полотно, типа ковёр, с тремя лебедями и голой бабой. Созерцал, смакуя «перцовку» и вяленого язя.

– Ну, как тебе? – поинтересовался ширпотребщик.

– Всё штампуешь? – ответил я. – ещё не затоварился?

– Это с вашей мазнёй затоваришься в два счета, а моё – нарасхват! – гордо заявил Шурка. – Давай, тяпнем за кисть-кормилицу.

С бутылкой мы управились быстро. И всё бы ничего, да Шурка вспомнил, что его ждут на «Невском». На этом катере он работал мотористом. Я отправился с ним за компанию, да и хотелось убедиться на месте, а нельзя ли там накатать производственный этюд. У них полетел вал, разобрали дизелёк, ну и… Господи, с каким удовольствием помогал я чумазым, вспоминая Мурмансельдь и сопутствующие обстоятельства! Особенно спустя какое-то время, когда мы финишировали двумя бутылками «Московской» и занялись уже не работой, а травлей о том и этом.

Дальше – больше.

«Дальше» – это Закамье, куда мы, на ночь глядя, отправились на рыбалку, «больше» – это уха на бережку под комариное зудение, а уха на бережку без водки – не уха, а, так сказать, одно недоразумение. Тут и заночевали, решив поутрянке ещё пару раз пройтись с бредешком в ближней старице, богатой жирными карасями.

Явился домой я только к обеду.

– А родители где? – спросил у Егорки, который перебирал в ведре мой улов.

– Ещё вчера уехали в Чермоз к знакомым, – ответил единоутробный.

– А тебя почему не взяли?

– А чо мне там делать? Я – с вами.

– Тогда собирайся. Завтра отправимся на Полюд-камень, – сразил я не только братца, но и Петрония внезапным и вдохновенным решением.

Что обрушилось, что там осталось,Что хранит сокровенная глушь?Призадумайся. Все мы под старостьАрхеологи собственных душ.Вадим Шефнер

С собой взяли только самое необходимое: котелок, фляжку, топор, этюдники и картон, сушилку для творений, запас красок, а отцовский фронтовой «сидор» и рюкзаки набили крупами, картошкой и консервами. Хлеб – только на первое время, колбаска – тоже. В последний момент Мудрак сунул туда же и «Письма» Левитана.

Вскоре всё та же «Гражданка», ревматично хлюпая плицами, повлекла нас в верховья Камы, туда, где в неё впадает красавица Вишера.

В Тюлькино пересели на пароходик, у которого и труба пониже, и дым пожиже. Ехали «четвёртым классом» – на палубе вовсе плюгавенького плавсредства. Сунулись было ниже, в тёплый коридор, но он был забит людьми, как пыж в патроне. Едва отогрелись возле трубы. Ночь оказалась сырой и холодной, по причине то дождика, то тумана. Подремали, а там, глядь, уже и Вишера. К Рябинино подруливаем.

Пока мы с Петькой протирали глаза, братишка углядел Полюд. Издали он походил на пьедестал Медного всадника. Однако нам было ещё не до местных красот. Нам предстояло продолжить путь на вовсе уже крошечном «Тургояке». Он пришёл с верховьев и возвращался туда же. На нем приехали московские студенты-туристы. При них флажок с буквами «МИтхТ». Что они означают, спросить не догадались, хотя, интересуясь маршрутом, поговорили с ребятами.

Маршрутец – ого-го! Поездом – до Свердловска, а после – до Ивделя, откуда, собственно, был начат главный бросок по тайге, а потом через водораздел до Приисковой на Вишере. Одиннадцать суток пешком по таёжным дебрям. На Вишере парни соорудили плот, на котором одолели двести пятьдесят километров. На сплав ушло шесть дней. Течение, сказали, сильное, гнали, как на катере.

Узнав о наших планах, москвичи спросили, имеем ли накомарники или мазь от этих «фашистов». Грызут беспощадно. Хуже беглых зэков, которых, оказывается, тоже много в тайге. Манси-охотники рассказывали, что эти двуногие успели прикончить восемнадцать человек. Режут из-за жратвы и документов. Охотникам разрешено стрелять в любого встречного-поперечного, если тот не откликнется или задаст тягу. Коли он – в кусты, значит, нечего церемониться! У нас ни ружья, ни даже рогатки, но ведь мы и не собирались забираться в верховья. Подняться бы километров на сто, глянуть за горизонт краешком глаза для полноты впечатлений – и назад.

В Рябинино задержались: стоянка затянулась.

Ошвартовались в полдень, а отплыли в восемь вечера. Я вздумал изобразить карандашом старичка-штурмана, но подошёл краснопогонник и потребовал предъявить документы. Предъявил, но желание рисовать пропало. А с дедом-штурманом я покалякал. Он местный. С Говорливой, что за Красновишерском.

– А до Полюда, хлопцы, надо так добираться, – посоветовал он. – Сначала пойдёте до деревни Бахари. На это киньте три версты. За ней, в сторону от реки, ещё около трёх будете переть уже до Полюда. Тропа там протоптана, авось не шибко вспотеете.

Вишера здесь узкая. Можно переплюнуть, но крутит поворот за поворотом. И какая же кругом красота! Мудрак ожил, забегал от борта к борту и возмечтал стихами:

– Жить на вершине голой, писать простые сонеты да брать у людей из дола хлеб, вино и котлеты!

– Если комарьё обгложет, то котлеты не понадобятся, – предостерёг я, ибо уже предчувствовал, что комарики здесь не такие цивилизованные, как в Пыскоре – оглоеды!

Красновишерска так и не увидели. Позырили на комбинат, что дымил вверху и, спеша к чудесам, ограничились визитом в магазин, где добавили в рюкзаки четыре кирпича хлеба, две водки и три удочки. На кой хрен? Знать, намеревались всё же побродить вдоль реки. Однако желание поливингстонить исчезло, когда свернули в тайгу и захлюпали под дождем по глинистой раскисшей тропе. Уже и плутать начали, да выручила девонька. На покос шла. Она и довела нас до главной развилки, от которой никаких неожиданностей. Помахала нам девица-краса и отвалила, а для нас начались… Красота и мука. Ей-ей!

Красóты, впрочем, начались ещё на реке. Выше по течению – крутые скалистые берега, покрытые дремучим лесом. Хоть разбивай здесь лагерь и раскладывай этюдник, но мы твёрдо решили: сначала Полюд, а всё остальное подождёт. Что до мук-мучений, то они не прекращались до самой вершины. Вот уж точно: умный в гору не пойдёт! А мы пошли и сразу поняли, что не ходоки мы, не выносливые ишаки-туристы. Рюкзаки превратились в гири, этюдники – в тяжкое бремя, а ещё проклятый ящик-сушилка! Руки заняты, а чем хвататься за что ни попадя на крутизне?! И дождь! Вымокли, как цуцики, да ещё и вспотели. Мухи и комары, свирепые до безобразия, сразу облепили с ног до головы. По глинистой круче карабкались почти на четвереньках. Упрёшься лбом в землю и сопишь, лезешь, стискивая зубы и, главное, скользя, скользя, скользя. Ноги разъезжаются, пот ест глаза, и оглянуться некогда. Бросишь иногда косяка в сторону – зелено вокруг, ели древние, обросшие мхом, папоротники в рост человека, и над всем этим непрестанный звон комаров.

У основного подъёма наткнулись на две скамеечки. Рухнули на них – привал!

К несчастью, самое крутое место подъёма оказалось и самым грязным. Вот где пришлось хлебнуть лиха. Через шаг на второй – мордой в глину. Мудрак заканючил по-есенински: «Сердце бьётся все чаще и чаще, и уж я говорю невпопад…»

Зато вершина открылась как-то сразу – вот она, милая! Достигли! Плюхнулись на травку, оглянулись, а вокруг – зелёное море тайги! Синее – у горизонта. Кое-где поблёскивает Вишера, желтеют ребра утёсов по берегам. Ближний – Ветлан, как и предсказывал штурман с «Тургояка». Но самым важным открытием было жильё! Полюд был обитаемым островом посередь лесного океана. И Робинзон имелся – смотритель метеостанции, которому ещё нужно было представиться. Пока отложили. Мы ошалели, ей-богу! Побросали мешки возле столика, вкопанного в землю, и – откуда силы взялись! – принялись шнырять по вершине, исследовать поляну.

Петьке тотчас загорелось писать этюд. Еле его урезонил: сначала покажемся хозяевам по всей форме, а вручив верительные грамоты, распакуем перемётные сумы. Петька нехотя согласился, а я подивился: откуда такая прыть? Но и порадовался тому, что спутник мой наконец, кажется, проснулся. А коли так, дело пойдёт. Дело наше правое – мы победим!

Робинзона звали Егором Иванычем. Суеты он не обнаружил, но был счастлив оказать нам царский приём. Сначала предложил расположиться в его избушке, а потом пригласил к столу, выставив уху из хариусов, а следом – густую похлёбку с рябчиками. Ответили хлебосолу бутылкой водки, чем окончательно покорили хромого мужика, жившего отшельником от одного визита жены с харчами до другого.

А тут и погода смилостивилась – разгулялось, ну и мы, конечно, вывалились на приволье. Хозяин Полюда показал нам страшно далёкий, более похожий на легкий акварельный мазок, Денежкин камень, [указал] на Тугулым и Поминенный. Сводил к старой часовенке, в которой жили когда-то два старца. Сейчас в ней стоял движок. Как его волокли сюда, как доставляют солярку? Не спрашивали. Значит, сумели. Мужик русский, коли приспичит, способен и не на такой подвиг.

Так мы и зажили вчетвером. Хорошо зажили.

Вечерами на севере дымили костры в лагерях-зонах, а зоны там – вплоть до верховий Печоры, просвещал нас Егор Иваныч. Нередки средь зэков и бунты. Не слишком давно затеяли шухер «указники», но их, по словам Егора Иваныча, перебили в тайге. Побеги случаются довольно часто. Зэков ловят, нещадно бьют и возвращают за колючку, а они отлежатся и – снова в бега. Многим удаётся скрыться. Сидят же там якобы те, кому припаяли два срока по двадцать пять лет. Ну и ну! Мы верили и не верили: возможно ли такое в советской стране? Если Егор Иваныч прав, получается, что возможно, хотя Коба-Сосо уже отбросил копыта, но, выходит, дело его живет и даже где-то в чём-то побеждает?

Через несколько дней упорных трудов произвели ревизию своих ресурсов. Продуктов кот наплакал. Денег тоже не густо – сто семьдесят рублёв. Решили нажимать на все педали, но Петроний вдруг поскучнел и залёг в своем углу. Сначала мусолил «Письма» Левитана, потом обнаружил в хижине старые номера «Советского искусства» и принялся штудировать газеты. Они, по словам хозяина, остались после дипломника какого-то уральского художественного училища, Репина, что ли. («Свердловского училища», – уточнил я, так как помнил его диплом с Денисовым-Уральским, сидящим на какой-то горушке, видимо, на Полюде). Дипломник Репин жил здесь месяц года за четыре до нас. И вот Петька, наткнувшись на статью некоей Натальи Соколовой «Споры о пейзаже», начал просвещать нас. Я бы и сбежал, да небеса промокли, вокруг лилось и хлюпало. Пришлось вникать в тогдашние споры, которые затеяла столичная мадам.

– «Споры, которые ведутся по поводу искусства пейзажа, приобрели в последнее время особую остроту, – бубнил Мудрак, бросая на меня многозначительные взгляды. – В наши дни придётся решать задачи важного общественного значения. Сталинский план преобразования природы, великие стройки коммунизма вдохновляют художников… Сталинских премий удостоена в этом году группа… В. Мешков, Г. Нисский, С. Чуйков, А. Грицай»…

Я закрыл глаза. Петькин голос сливался с шумом дождя, казался его частью.

– «Судьба пейзажа в советском изобразительном искусстве зависела от того, сумеют ли художники вернуть этому жанру черты идейной композиционной картины, смогут ли они в пейзаже отразить мировоззрение и чувства строителей коммунизма».

– Петька, выкинь Левитана с парохода современности, – он не отражает чувства строителей коммунизма, – посоветовал я чтецу. – Заодно и фамилию смени, – она не отвечает моим чувствам.

– А подь ты, знаешь куда? – огрызнулся он и продолжил зудеть:

– «В широко популярной картине Ф. Шурпина «Утро нашей Родины» роль пейзажа исключительно велика – пейзаж в ней является символом преображённой большевиками Советской страны… – Заметь, Мишка, преображенной, наверное, теми кострами! – …но и сообщило пейзажу новую жизнь, насытив его животворным советским патриотизмом. Советский пейзаж, – заметь, Мишка! – и в этом залог его развития – не «нейтральный жанр, а активный, отражающий мир сложных и богатых переживаний современного советского человека… содержательный образ природы, отразив в самом характере пейзажа, в пейзажном мотиве новое социалистическое сознание советского патриота, живущего в эпоху великих свершений»…

– Ну, как тебе эта трескотня? – спросил Петька.

– Один мой знакомый, Володя Терёхин, а он, между прочим, выученик Грицая и Чуйкова, и даже Корина, прочёл мне однажды такой стишок:

От похоти дворника и какой-то прачкиРебенок случайно вытек.Родители думали, как его назвать,И назвали его – Критик.

– И вообще, Петька, всё это мыльные пузыри. Глянь, за какой год газета?

Он глянул и ухмыльнулся:

– Нет, ты послушай ещё один перл, последний: «На выставке пятидесятого года ещё мало пейзажей, в которых ярко и увлекательно показаны сегодняшний облик советской земли, время, в которое мы живём, мысли и чувства народа, строящего коммунизм. Наш советский пейзаж – пейзаж мощной державы, и это чувство величия Родины должно находить своё отражение в трактовке образов природы».

Я потянулся, зевнул и глянул в окно заляпанное каплями и струями дождя.

– Петроний, давай достанем пузырь и пригласим Егора Иваныча. Надеюсь, не откажется тяпнуть за синоптиков, за прозорливое «Советское искусство», за великого Сталина и наше счастливое детство – поводов сколько угодно.

– Готовь закусь! – оживился чтец-декламатор. – А я тебе ещё процитирую один лозунг от искусствоведения.

– Может, хватит! – взмолился я.

– На этот раз действительно последний! – воскликнул он, и я покорился. – «Советский художник опирается на традиции национальной реалистической школы, чтобы двигаться вперёд к высотам социалистического реализма. К этому большому патриотическому искусству, одушевлённому идеями коммунизма, зовут художников творческий дух нашего времени, величие и красота сталинской эпохи».

Я уже ревизовал содержимое рюкзаков, но всё-таки не удержался от совета:

– Газету эту непременно сохрани, а статью выучи назубок. Если удостоимся выставки, будем апеллировать к мадам Соколовой, буде возьмут за холку и обвинят в несоответствии светлым идеалам.

Петька заржал.

– Я её литераторше буду цитировать. Наша Дондыш хотя и напичкана подобной галиматьёй, но до такого и ей не додуматься.

– Вот-вот! – поддержал я здравую мысль. – Дашь залп – и никаких пересдач. А впрочем, соцреализм у неё – скорлупа. Пару она тебе воткнула за реализм критический. Ладно, теперь марш за Егором Иванычем.

А он лёгок на помине. И не один – с женщиной: в гору и по такому дождю!

– А потому что – супруга, – пояснил он, заметив мой взгляд, брошенный на вошедшую в духе обоих реализмов. – Знакомьтесь, ребята, с Зоей Петровной. Харчишек подбросила – забота о муже, – вещал он весёлым тенорком, споро разгружая поместительный рюкзак. – О-о, и «злодейку с наклейкой» не забыла! Это по погоде. Значит, простуда теперь останется за порогом.

За едой и выпивкой я спросил у него как бы о «мнении народа»: что он думает о пейзаже с лагерными кострами? Будет ли он отвечать духу соцреализма? Чтобы, значит, соседствовали и заключенные и охрана, чтобы, значит, сознавалась единая общность советских людей – тех и этих под мудрым руководством… отцы и заблудшие дети – опека родной партии… Словом, нёс ахинею в духе «Советского искусства». Ещё и Сталина приплёл, что по нонешним временам не лезло ни в какие ворота.

Егор Иваныч ответил осторожно.

Не нажить бы вам… тебе, Миша, неприятностей, – сказал, задумчиво похрумкивая огурчиком. – С одной стороны, ходят тут у нас разные слухи о докладе Хрущёва на съезде. Разоблачение культа личности и всё такое. С другой стороны, время-то больно нервное. Мутное, как туман. Я бы на вашем месте погодил. Вот оперитесь – тогда…

Он налил себе и плеснул нам.

– Да, туман. Можно и заблудиться, и шею сломать в колдобине. Вы бы что-нибудь такое… безобидное выбрали. Тот, нынешний Репин, что жил у меня, собирался, говоришь, изобразить другого художника, Денисова-Уральского. Вот и вы… Бережёного бог бережёт. Я вот торчу на этой каменюке, наблюдаю погоду и шлю сводки в Молотов и Свердловск. В ус не дую, ребята. Работа тихая, хотя и ответственная. А с картинами этими ничего не поймёшь: сегодня, к примеру, Сталин в чести, а завтра уже и Ленина обесчестят. Вашему брату, чтоб впросак не попасть, надо держать нос по ветру.

– При нашей жизни не обесчестят, – сказал Петька, – а эти, – он кивнул на Егора, – эти подрастут и додумаются. Да и нам, Мишка, пора думать о теме для диплома.

За окном перестала шуршать капель. Даже солнышко заглянуло в окно.

– Тебе, Петроний, я тему могу хоть сейчас предложить: пейзажик здешний с исторической революционной подоплёкой. Спустись разок хотя бы к роднику. Там на скале сохранилась старая надпись. Часть камня, правда, обвалилась, но и того, что осталось, достаточно для дипломного эскиза.

Я достал с лежанки альбом и прочёл переписанные строчки:

– «Эвген – Полтава. Интернацион. группа политссыльн. Пролетар. всех стран, соединяйтесь!!! Алиш – Шушин. Мита – Тифлис. Миша – Кинешма. Аршик – Баку». Всё! Коли в этих местах людей гноили при всех правителях, выбери самое безобидное.

– Миша, – Зоя Петровна, молча слушавшая наш разговор, тоже вмешалась в него, – а что вы имеете против товарища Сталина? Мой-то Егор верно сказал про туман. Трудно ли сбиться с дороги? А что мы знаем? С кем выиграли войну, с кем всего понастроили? Да, в наших краях полно «указников». Враги народа, не враги народа, – кто их разберет!

Спорить не хотелось. Даже не спорить, просто говорить об этом, но водка развязала язык.

– Я до Кишинёва учился, наверное, в том же училище, что и здешний… Репин. Однажды в журнале «Огонёк» тиснули заметку о нашем училище. О том, что в просторных светлых залах учатся и постигают… ну и в том же духе. Словом, чушь на постном масле! Все, мол, условия! Живи, учись – не хочу! И до того меня та заметка разобрала, что я взял да и отправил письмо вождю всех стран и народов – разберитесь! Сунул конверт в ящик на главпочтамте и стал ждать ответа от вождя нации. Нет его, я и забыть успел, а меня – ба-бах! Вызывают в обком.