Архипелаг Несовершенства

Надя стояла у самого края, и холод поднимался по подошвам, как вода в сосуде. Ручей говорил с ней на своём «шшш», в которое вмешивались короткие «плюх» падающих капель и едва слышные «тин» – где тонкая струйка попадала в пустую жестянку, поставленную кем‑то под свесом корней. Это «шшш» было как фон, на котором можно было перестать быть фоновой.

– Prosim, – сказал Хасан и подал ей лист – большой, золотистый, с прожжённой дыркой у основания черешка. – Если хочешь.

Его пальцы дрожали, когда он держал лист, но сам лист лежал на его ладони спокойно, как лодка на воде. От него пахло смолой, сушёной травой и чем‑то ещё – тем, что нельзя назвать, но узнаёшь, как запах старого кардигана, в который впитались годы.

«Написать», – сказал внутри неё старый голос. «Подумать, сформулировать, высечь как следует». Рядом Лейла уже выводила по жилкам: не ровно, зато крупно и понятно – «ПОЧЕМУ ЕСЛИ Я МОЛЧУ – МНЕ СТЫДНО?» Мальчик постарше писал: «МОЖЕТ ЛИ ДЕРЕВО СКУЧАТЬ?» Женщина у моста аккуратно, учительским почерком, уместила на буке целое предложение: «КОМУ ПРИНАДЛЕЖИТ МОЙ СОН?»

Надя опустилась на корточки, чтобы лист был ближе к воде, и взяла карандаш. Дерево поддалось легко; графит лёг на прожилки мягко, как тень. Она написала «КОГДА», потом стерла пальцем – серый след размазался, мокрый, как слёзы, и стал похож на выцветшую жилку. Написала «ЕСЛИ», стерла. Карандаш царапнул бук, оставив грубую шрамину. Слова, казалось, не хотели выходить – как дети, которые прячутся за юбку, когда их зовут.

– Можно ничего не писать, – сказала рядом старуха, та самая, что утром показала ей дорогу. Она присела легко, как делают те, у кого много раз за жизнь болели колени, и улыбнулась глазами. – Пускай вода прочитает сама.

Надя кивнула, хотя внутри отозвалась привычная колкость: «ничего» – это ведь не ответ. Но лист в её руках и правда лежал, как готовый к отплытию. Она провела пальцем по прожилке – прожилка напомнила линию на ладони – и вдруг ощутила: ей нечего сказать не потому, что мыслей нет, а потому что впервые слова не нужны, чтобы оправдаться.

Идрис тем временем взял лист с дырками – точь‑в‑точь кружево, изъеденное кем‑то невидимым, – и вместо слов поставил в середине точку. Крошечную. Темнее, чем всё вокруг. Потом положил лист на плоский камень у самой кромки и, не толкая, подцепил его щепкой – лист соскользнул и пошёл, не сразу, как будто принюхиваясь к воде. Колокольчика на его шее не было, он оставил его в доме культуры, но взгляд его был тот же: «звук – ответ, не вопрос».

Лейла, зажмурившись от важности, опустила свой лист, и тот сразу завертелся на месте – в маленьком водовороте у корня ольхи. Девочка протянула палку помочь – и остановилась. Отвела руку и смотрела на круг. «Пусть сам», – шепнула себе, как взрослые шепчут детям: «Сам».

Хасан присел на валун и перевёл дыхание, как будто для него тоже это «ничего» было упражнением. Он не смотрел, куда плывут листья; он смотрел на людей – не на лица, а на плечи, на то, как они опускаются, когда «надо» уходит. Его тетрадь осталась в доме. Здесь записи были лишними.

Надя подняла свой пустой лист двумя пальцами, как поднимают письмо, которое никто не должен читать, и положила на воду. Лист сразу прилип к поверхности – вода не пустила его легко, и он на мгновение стал зеркалом: в нём отражались её брови, туго сведённые привычкой, и кусочек неба, расчерченный веткой. Потом лист дрогнул, нашёл свой край – и пошёл. Сначала медленно – počasi, потом чуть в сторону, ударился о камешек, застыл на секунду, как будто подумал, стоит ли, и вдруг нырнул в струю, где вода была посмелее, и понёсся.

В груди у неё тоже что‑то сдвинулось. Место, где обычно сидел список дел, сжало, а потом… отпустило. Как пальцы, которые держали дверную ручку слишком долго и наконец отпустили дверь. Ей неудобно было от этой лёгкости – почти стыдно. Но поток принял лист без требований. Вода не спросила «почему». Вода не предложила «вариант Б». Вода сделала то, что умеет: понесла.

– Hvala, – сказал кто‑то едва слышно. Может, Лейла своей воде. Может, вода своим листьям.

За мостиком листья собирались в узкую косу – желто‑рыжую ленту. Некоторые цеплялись за корни, висели, покачиваясь, как письма, которые получатель увидит потом. Один – тот, с точкой Идриса, – застрял под камнем; вода его трепала, выворачивала, но точка держалась. Надя невольно улыбнулась: иногда одного чёрного зерна достаточно, чтобы лист был полон.

Оляпка на валуне кивнула ещё несколько раз, потом взлетела – низко, над самой водой, словно это и есть её воздух. В траве кто‑то шуршал – ящерица или детская рука, в любом случае – без страха. Холод залез под ногти, и от этого мир стал чётче, как контур на рисунке, когда наконец понимаешь, какой линией его вести.

– Когда вода уходит в землю, – сказал Хасан, не поднимая голоса, – вода не спрашивает, правильно ли ты её отпустил. И не возвращает тебе лист с поправками.

Он говорил не ей. Всем. Но после его слов Надя почувствовала, как у неё замирает привычка «возвращать на доработку». Лист ушёл. Он теперь не подлежащий контролю. И это – не потеря, а форма доверия.

Дети смеялись: один лист прижало к берегу так, что он стал, как рыба, – его можно было пальцем толкнуть, и он «плыл». Кто‑то отпустил каштановую скорлупу, и она, как лодочка, обгоняла листья – в ней было две половинки от прошлого, и они, видимо, знали дорогу. Женщина со «сном» долго стояла с листом в руке, потом тоже опустила – и на её лице отразилось то, что видно у людей, когда они перестают держать крепко.

Надя сунула руки в карманы, нащупала там тёплый ворс и потеряла мысль, какую хотела запомнить. Вместо мысли осталась картинка: её пустой лист плывёт, переворачиваясь, и каждый раз, когда он переворачивается, вода стирает с него невидимые слова, которые всё равно хотели бы наложиться.

– Почаси, – повторил Идрис, сам себе или воде. Он поднял с берега маленькую гладкую гальку и сунул её Наде в ладонь. Камень был холодный, но приятный – овал, точно под её пальцы. – Это чтобы держать то, что не плывёт.

Она кивнула. Камень оказался не тяжёлым и не лёгким – ровно такой тяжести, которую можно носить в кармане и не забывать о ней. Она переложила его из руки в руку – и заметила, что перестала смотреть на поток как на задачу. Просто смотрела.

Солнце чуть приподнялось и разрезало туман на полосы. На секунду в воде мелькнуло небо – настоящая синь, холодная, как чернила в новых ручках. Поток затянул с собой листья за изгиб; коса расходилась, собиралась, будто кто‑то плёл её заново.

– Пойдём? – спросил Хасан, когда дети выдохлись гонять кораблики. Он поднялся, кряхтя, и улыбнулся своему собственному телу – как старому другу, который, несмотря ни на что, всё ещё идёт рядом.

– Hvala, – сказала Надя – в этот раз уже вслух воде, камню, старухе, мальчику с точкой, Лейле с вопросом, Хасану с его «можно».

– Prosim, – ответил поток своим «шшш», и было непонятно, ответил ли он ей или просто продолжал говорить своё, вечное.

Они пошли наверх. По мокрым корням, по листьям, по тонкому льду, который ломался под каблуком с чистым звуком. У каждого в кармане было что‑то своё: у Лейлы – серый карандашик, у Идриса – зелёное стёклышко от бутылки, у Нади – гладкий камень. Свое место внутри, в которое можно было положить вопрос, не проговаривая его, чтобы он пожил сам в себе, как листья в воде.

Дождь в Дворике слушателя

Дворик открылся из полутёмного коридора, как внезапная пауза в песне: никакого потолка, только высокие свесы крыши по краям и серое небо в центре, из которого высыпались первые капли. Каменная чаша двора была выложена галькой; между камешками тёмно-зелёным ковром держался мох, упругий, как свежий хлеб. По периметру – низкие деревянные лавки из «неправильных» досок: одни с наростами, другие с сучками, третьи чуть повело – каждая по-своему ровная, если сидеть почаси.

Под навесом – простая полка. На ней лежали собранные кем-то «неправильности»: ржавая ложка, кусок зелёного стекла с отполированным краем, обломок черепицы, гладкий овальный камень, пустая каштановая скорлупа. На краю полки – кружка со сколом, та самая, с ухом, где глазурь треснула тонкой молнией. Чуть ниже, у входа, маленькая табличка: «Dvorik poslušatelja. Projekt: L. Varga». Буквы поблёкли от дождей, но читались – как шёпот, который помнишь.

Капли пошли гуще. Сначала – редкое «тук» о перила, «бульк» в галечный колодец, «шшш» по мху. Потом – ровный строй с крыши, отрезанный свесом, и вода падала на плоские камни точно там, где её ждали, как будто кто-то заранее настроил дождь. Каждый камень отвечал своим голосом: один – гулко, другой – глухо, третий – с металлической искрой. Кружка со сколом, поставленная дном вверх на плоский валун, заговорила тоже – «дзынь», чистый, тонкий, как нитка колокольчика в утреннем тумане.

Надя остановилась у порога, будто боялась спугнуть звук. Запах был сырой, живой, с холодной нотой мокрого дерева и тёплой – травы. Где-то за спиной шевельнулся чайник – не тонкий городской писк, а уверенное «ф-ш-ш», как море в раковине.

– Садись, – сказал Хасан, появляясь сбоку, будто его привёл этот «дзынь». Он держал старый эмалированный чайник двумя руками, перевязав тряпкой ручку, чтобы не обжечься. Руки его дрожали – совсем чуть-чуть, но так, что капля с носика чайника при каждом шаге тянулась вниз тонкой нитью, срывалась и оставляла на доске тёмное пятно. Он упрямо держал чайник сам. Плечи – прямые, взгляд – внимательный, мягкий.

– Materina dušica, – пояснил он, наливая в кружки. – Душица. Материнская душа.

Запах согрел воздух. Надя протянула кружку – ей досталась коричневая, грубая, с немного кривым ободком: губы упёрлись в неровность, и это «несовпадение» оказалось странно приятным, как если мир вдруг оказался глубже, чем линия по линейке. Хасан повернул чайник к своей кружке; носик дрогнул, и кипяток пролился на доску, побежал бледной дорожкой к краю. Надя вздёрнула руку – привычка подхватить, перехватить, ускорить – и остановилась. Он поднял глаза и – улыбнулся ей чуть заметно. «Я сам», – сказала эта улыбка. И его дрожь, и её задержанное движение, и дождь над головой – всё в эту секунду легло на один ритм.

– Почаси, – сказал кто-то из детей, устраиваясь на лавке, и все будто согласились.

Лейла поставила рядом с кружкой на камень свою ржавую ложку – ту, которой однажды уронила тарелку. Капли нашли её сразу: «дзинь» – тонкий, неуверенный, «дзинь-дзинь» – уже смелее. Идрис выбрал кусок зелёного стекла, положил на край плиты под струю – и стекло зазвенело мягко, как если бы кто-то пел в бутылку. Женщина с косой укатила каштановую скорлупу под свес – дождь барабанил по ней дробью, всплеск в лужице отдавался смешком.

Дворик запел. Без мелодии, по порядку: в дальнем углу – глухие «тук-тук», у лавки – тонкие «дзынь», по мху – шёпот, по перилам – редкая морзянка. Звук не заглушал тишину – он её видел.

Надя села. Краем бедра она чувствовала шершавость доски – там, где дерево не подчинилось рубанку. Капля с её рукава скатилась на ладонь. Она поднесла ладонь к кружке – пар тронул кожу, развернул внутри что-то холодное. Первый глоток был как объятие – душица пахла летом, сухими полями, солнцем. Хасан пил маленькими глотками. Чайник он поставил рядом, не по центру, там, где было удобней ему – и неудобно всем, кто любит, чтобы «правильно».

Капли по крыше ускорились – и кто-то справа не выдержал: метнулся под навес, поправил его, чтобы вода «не мешала» попасть на выбранный камень. Хасан чуть заметно качнул головой – не «нельзя», а «не надо». Руки у того остановились. Он постоял, глядя, как поток всё равно находит свою высоту, и ушёл обратно на лавку, шмыгнув носом.

– Когда очень хочется помочь, – произнёс Хасан, не отменяя улыбку, – попробуй подержать кружку двумя руками. Это тоже помощь.

Надя послушалась – и вдруг почувствовала, как сердце синхронизируется с «дзынь». Не в такт, а как разговор, где реплики отвечают не сразу. Один удар сердца – один звон по кружке – пауза – другой удар – и где-то в боку – каштановая дробь. Словно всё, что внутри, наконец нашло снаружи язык. И это был не язык её стюарда, не «данные», не «вариант А», а звук, который слышен, даже когда молчишь.

– Ты слышишь, как стекло смеётся? – шёпотом спросила Лейла и кивнула на зелёный осколок. Он и правда смеялся – своим маленьким горлышком.

– А камень – как дед, – ответил мальчик постарше, показывая на плоский серый: его «пум» был редким и уверенным.

С крыши скатилась струя, разбилась о бортик, и тонкие брызги, как пчёлы, налетели на полку. Кружка со сколом ответила высоким, чистым, почти хрустальным звуком – и Надя впервые за всё это время чётко заметила скол: острый, будто кто-то один раз не удержал, отпустил слишком рано. Она провела по трещинке взглядом, затем пальцем – и ощутила тепло: у керамики был собственный пульс – сквозь холод дождя.

– Hvala, – сказала старуха, присевшая рядом, обращаясь то ли к дождю, то ли к кружке, то ли к Лине, имя которой было на табличке. Никто не ответил словами. Дождь ответил: сильнее. В мох вошла вода. Запах стал травянее, глубже. Пар поднялся из чаш, стекло запотело тонким молоком.

Хасан, словно задумавшись о чём-то своём, перелил чай себе в другую кружку – белую, с трещиной под ручкой. Руки опять дрогнули. Стоило Наде снова потянуться помочь – и она отняла руку, как от горячего. В этой ненаправленной помощи было больше бережности, чем во всех её прежних «разрешите». Ей стало легко, как в воде, когда перестаёшь бороться с течением.

– В городе у нас есть кнопки, – сказала вдруг женщина с косой просто в воздух. – Здесь – дождь. И он лучше знает, куда ему падать.

– Prosim, – откликнулся кто-то, и это «пожалуйста» прозвучало как «пусть будет так».

В глубине двора козы под навесом встряхнулись, и с их бород сорвались горсти капель – «тик-тик-тик» по камню. Кошка протянула лапу из-под лавки к крошке хлеба и промахнулась – крошка размокла, стала тяжёлой и прилипла к пальцу. Кошка удивилась, лизнула и одобрительно заурчала – тоже в ритм дождю.

– У нас тут не дают ответов, – сказал Хасан почти себе. – Но ответы иногда сами приходят, когда руки заняты кружкой, а голова – дождём.

Надя посмотрела в проём неба. Серый цвет в центре чуть посветлел, и между тяжёлых облаков показался рисунок – тонкая полоска ясного, как прожилка на листе. В этот момент «дзынь» совпал с её вдохом так точно, что она невольно улыбнулась – не ртом, где всё «для людей», а где-то, на уровне, где спрашивают «кому ты разрешишь». Тело вдруг стало не функцией. Просто – телом, которое держит кружку, дышит, слушает.

Лейла подползла ближе и положила свою ладошку на край плиты, куда бил дождь. Капли разбивались о её детскую кожу и рассыпались в стороны мельчайшими струйками – девочка хохотнула: «щекотно». Никто не сказал ей «уйди, простудишься». Никто не кинулся с полотенцем. Хасан только посмотрел и кивнул – как кивают встречному ветру.

Звон кружки со сколом вышел на первый план – звук тонкий, но упорный, как травинка, проросшая в щель асфальта. Наде вдруг показалось, что этот «дзынь» знает её имя – не то, что в документах, а то, которое бывает только у себя самой, куда никто не зовёт.

Чай в её кружке остыл, стал терпким. Дождь на минуту перешёл в морось – керамика отвечала уже не «дзынь», а «динь», глуше. Дворик дышал – как печь утром, как человек во сне. Кто-то поднял с полки сложенный лист старой бумаги – он размок и разошёлся в руках хлопьями. Надя подумала, что так, наверное, выглядят «планы», если их вовремя отдать дождю.

– Пойдём? – спросил Хасан, когда у дождя кончилось терпение быть плотным и он стал «ни о чём». Он поднялся медленно, поставил чайник в сторону, вытер каплю с деревянной доски тыльной стороной ладони – не чтобы было «чисто», а чтобы дерево не жило в холоде.

Надя встала и не сразу, но всё же дотронулась до кружки со сколом пальцем. Тёплая. Живая. Звук – уже в ней. Она сказала шёпотом, кому – неважно:

– Hvala.

Дождь ответил ещё одной, последней, чистой каплей – точно в центр скола. Кружка отозвалась ясным «дзынь» – для неё одной. И стало очевидно: иногда самое правильное – это оставить всё как есть. Пусть звучит. Пусть льётся. Пусть человек держит чайник сам. Почаси.

«Полезные» приезжают

Они пришли, когда дождь перешёл в ровную морось, и воздух стал похож на мелкую водную пыль. Дверь дома культуры распахнулась, и на пороге возникли трое – как будто принесённые ветром из другого, более глянцевого октября.

Первый вошёл легко, почти бесшумно – высокий, с тем лицом, где ни одна мышца не устаёт. Вода не бралась за его куртку, стекала, как по стеклу; треккинговые ботинки – новёхонькие, с белыми швами – скрипнули на мокром пороге. Следом – женщина с аккуратно уложенными короткими волосами; её движения были экономными, правильными, как текст без опечаток. За ней – девушка с рюкзаком, в котором кротко подрагивали стойки для микрофонов; она улыбалась слишком вежливо, словно извинялась заранее за всё, что может случиться.

– Добрый день, – сказал высокий. Голос у него был как чистая страница – без шероховатостей. – Мы – из «Проекта доступности опыта». Наша задача – сделать лучшие практики доступными для тех, кто не может приехать. По статье первой Хартии – он произнёс это мягко, не козыряя, а напоминая, – «право на неэффективный выбор» должно быть доступно каждому. Мы хотим оцифровать ваше пространство – чтобы… – он слегка улыбнулся, – тишина тоже стала доступной.

Слово «оцифровать» в этой комнате прозвучало чуть громче дождя. Кто-то на лавке кашлянул. Кошка подняла голову, посмотрела на новых – и снова закрыла глаза. Из Дворика слушателя долетел тонкий «дзынь» – капля попала точно в скол кружки.

– Dobrodošli, – сказала старуха с платком и кивнула на лавки. – Про́сим. Снимайте мокрое.

Они аккуратно, как в музее, расставили у порога свои ботинки, повесили на крючки манишки, раскрыли портфели. Девушка с рюкзаком достала тонкие микрофоны – маленькие, как семечки; они блеснули, и один из детей ахнул – не от восхищения, от неожиданности блеска в этом месте, где всё матовое. Женщина поставила на стол планшет; экран вспыхнул, отражая огонь в печи.

Хасан поднялся навстречу, будто не спешил, но оказался вовремя. Он не спросил «кто вы», «кого представляете» – только кивнул на чайник.

– Lipov čaj?

– С благодарностью, – сказала женщина и взяла кружку двумя руками, как здесь было принято. Пальцы, ухоженные и сильные, чуть сжали глину, проверяя её температуру, как проверяют чужую решимость.

Высокий достал тонкую папку.

– У нас простой план. Всего два часа. Мы ставим «бусины» на балки во дворе, пишем «профиль дождя», «акустический след камней», «молчание людей» – конечно, анонимно, – он поднял ладони, – и делаем открытый доступ. Представьте: бабушка в Кировограде, мальчик в Нджамене, женщина в реабилитации в Граце – они смогут «зайти» в ваш Дворик. Мы не забираем, мы умножаем. Harta – для всех.

Слова «молчание людей» легли в воздух, как ложка на край чашки: звонко и неловко. В печи тряхнуло полено и свалилось, посыпав искры. Лейла, сидевшая у края скамьи, прижала к себе помятую ложку – будто у неё могли попросить «профиль».

– Мы уже делали «колыбельные тишины» в монастырях, – тихо добавила девушка с рюкзаком, не поднимая глаз. – Это… помогает.

Надя уловила, как внутри у неё просыпается знакомая машинка: найти формулировку, примирить, разложить на пункты, подписать мемо, выделить «окно» на запись – так, чтобы никто не обиделся, чтобы и волки сыты, и овцы целы. Язык подсказывал слова «пилот», «договорённость», «права». Она уже почти открыла рот – и встретила взгляд Идриса. Мальчик сидел на подоконнике и крутил в пальцах зелёное донышко от бутылки. Он не качал головой. Не улыбался. Просто смотрел, как смотрят на воду перед тем, как положить в неё лист: «Ты уверен, что хочешь?»

– У нас здесь не музей, – сказал Хасан мягко. – И не больница. У нас – двор. Каждому открыт. Доступ есть – приезжайте лично.

Высокий не обиделся; он кивнул, будто получил ожидаемый ответ, и аккуратно поменял стратегию:

– А если человек не может? Больной, бедный, ограниченный. Хартия не про привилегии. Если смысл – «право на медленность», почему бы не принести медленность к ним, почаси, с уважением?

Женщина отпила чай. В её лице впервые мелькнула усталость – тонкая трещинка у глаза, как скол в кружке. Девушка с рюкзаком подняла голову и посмотрела на Дворик – куда шёл дождь – как люди смотрят на море, к которому они приехали со звуком записывающих устройств: с надеждой, что хватит, и с щемящим знанием, что не хватит.

– Мы не против вашей тишины, – мягко сказала женщина, глядя прямо. – Мы за её доступность.

– Тишина доступна всем, – кивнул Хасан. – Цена – приезд.

– Это жестоко, – сказал высокий, чуть сжав губы. – Для тех, у кого нет дороги.

– Жестоко – продавать замену пути, – ответил Хасан спокойно. – Мы даём воду. Вы хотите налить её в файл.

Пламя в печи скрипнуло и съело тонкую ветку – звук был странно похож на слово «ах». Старуха у двери вытерла руку о фартук и тихо добавила:

– Тут двери без замков. Но ключ – в ногах.

Высокий посмотрел на своих: не «сделаем ли вид, что поняли», а по-настоящему – «что скажем?» Девушка с рюкзаком смяла в пальцах тонкую салфетку так, что она зашуршала – салфетка стала листьями. Женщина потёрла лоб, взгляд её упал на табличку у входа: «Dvorik poslušatelja. Projekt: L. Varga». Она провела глазами по чужому имени как по шраму – и отступила на шаг.

– Мы не включим «бусины» без согласия, – тихо сказала она. – Мы – не про захват. Про просьбу.

– Prosim, – ответил Хасан. – Приезжайте. Снимайте мокрое. Садитесь. Пейте чай. Слушайте. Два часа, два дня, две недели – сколько нужно. Профиль дождя – вот он, – он указал не в небо, а на воздух между людьми, – сегодня он другой, чем вчера. Его не выгрузить. Его только пережить.

Надя чувствовала, как машинка внутри всё ещё гудит: «Предложи компромисс – ежедневный час, запись только камней, без людей, без слов». Ей хотелось выдать это как спасательный круг – сразу, красиво. Она сжала пальцы вокруг кружки – как учил Хасан – и дождалась, пока гул стихнет. Не предложила. И мир – не разрушился. Кошка потёрлась о её голень. В Дворике «дзынь» прозвенел на тон выше – капля попала на самый край скола.

– Вы нам откажете? – спросил высокий наконец, без резкости. Только усталость под ложбинкой на щеке, едва заметной, когда он говорил «мы».

– Мы никому не отказываем, – сказал Хасан. – Мы отказываем вещам делать вид, что они – люди. И людям – делать вид, что они – файлы.

Повисла тишина. Не спора. Решения. Женщина кивнула – благодарно, будто спасибо за то, что за неё сделали трудную часть: не пачкать смысл компромиссом. Девушка с рюкзаком осторожно вернула микрофоны на дно, как кладут назад яйца в гнездо. Высокий закрыл папку.

– Hvala, – сказал он. – За чай. За честность.

– Prosim, – ответила старуха. – Почаси.

Они натянули свои почти сухие куртки, снова скрипнули новыми ботинками на пороге и вышли в морось. На крыльце высокий на секунду задержался – посмотрел в сторону Дворика. Ему, кажется, очень хотелось запомнить звук – «дзынь» – на память. Он ничего не достал из кармана. Только кивнул – как кивают знакомым, у которых нет имен.

Дверь закрылась мягко. В комнате стало тише – не потому, что ушли чужие, а потому, что в тишине стало больше воздуха. Надя сидела недвижимо, чувствуя, как внутри прорастает странная лёгкость без результата: «Мы ничего не подписали». Она улыбнулась – почти незаметно – и впервые не возникла привычная боль по поводу «упущенной возможности».

Из Дворика донёсся чистый «дзынь». Дождь, казалось, вспомнил её имя.

Обед без слов

Печь держала ровное дыхание, будто дом сам ел вместе со всеми. Тепло шло от чугунного брюха, шевеля язычком синего пламени в глубине; окна запотели молочным, и на стекле тонкими дорожками катились капли. На спинках стульев парили вязаные носки, валенки стояли у двери рядком, как тихая стража. На столе – тяжёлая глиняная миска с йотой (суп-рагу): пар поднимался густыми завитками – квашеная капуста, фасоль, картофель, майоран; кисло‑тёплый запах, в котором можно было спрятаться от мороси и возвращаться. Рядом – белый сыр, ломти ржаного хлеба с тмином, глиняные кружки липового чая. На краю прикрытая полотняной салфеткой зрела ещё тёплая «potica» – ореховая спираль, как слоистая память.

Никто не говорил «приятного». Никто, впрочем, ничего не говорил. Кто‑то перевернул песочные часы – маленькие, пузатые, с янтарным песком – и тишина легла на стол скатертью. Ложки коснулись глины – глуше, чем металл о фарфор. Крошки под пальцами были тёплые, рвались с хрустом, в котором было что‑то от первого снега. Дыхание пахло йотой – кислинка, сладость картофеля, зелёная нота чая. Кошка прошлась под столом, задев хвостом голенища; у порога шмыгнула мышь – или показалось.