Архипелаг Несовершенства

Рядом сидит девочка лет семи. Лейла принесла сюда свою первую «неправильную» вещь – старую ложку, которой она ела кашу, когда уронила тарелку. Она поставила её рядом с кружкой. Ждёт дождя и улыбается.

Где-то далеко, в «Тихом Элиасе», София пишет письмо от руки – и не отправляет его.

В «Живом квартале» Манилы Рашид записывает в блокнот: «Сегодня фасад плакал – и никто не пришёл с цветами. Это… нормально».

В «Нейро-Кёльне» Элиас Фогель сидит молча – и его молчание спасает город от безумия.

А здесь, в «Долине тишины», во внутреннем дворике, под шум дождя, под звон кружки со сколом – рождается будущее.

Не идеальное. Не оптимальное. Не управляемое. Живое.

«Ты можешь слушать дождь – и не извиняться за это.

Это не праздность.

Это – диалог.

Твоя суперсила.

Твоя человечность».

***

Это – не конец.

Это – начало “Архипелага несовершенства”.

Начало со звона кружки под дождём.

И это – самое прекрасное начало, которое можно себе представить.

Предисловие

Оптимизм

Думая о будущем, я заметил одну странность – мне гораздо проще придумать многочисленные опасности, чем мечтать о чем-нибудь хорошем.

Плохие новости в два раза важнее хороших. Потому что проблему надо решать, а порадоваться всегда успею. Но если информации становится слишком много, то плохие новости заслоняют хорошие.

Будите меня, только если придут плохие новости;

а если хорошие – ни в коем случае.

(1815) Наполеон Бонапарт

В мире, переполненном информацией, нет времени для оптимизма. Поэтому я написал этот роман про светлое будущее. Чтобы нам всем было ради чего жить!

Технологическая сингулярность

С каждым годом научный прогресс происходит всё быстрее. Нет времени рефлексировать и разбираться. Новые технологии сливаются в размытые пятна, проносящиеся за окнами скоростного поезда. Вдобавок этот поезд движется с ускорением, к которому невозможно привыкнуть. Всеми нами овладевает пессимизм относительно новых технологий, в которых мы не успеваем разобраться. Если я чего-то не понимаю – значит этого следует опасаться. Технооптимисты выглядят безумцами в глазах стареющего человечества.

Остановите Землю – я сойду.

(1961) мюзикл Лесли Брикасса и Энтони Ньюли

Я написал этот роман, чтобы разобраться в технологических трендах и пофантазировать, к чему хорошему они приведут. Как привели нас к глобальному интернету реактивные ракеты, полупроводники и квантовая физика. В жизни всегда есть риски и непреодолимые проблемы, которые нам предстоит решить, прежде чем мы попадем в светлое будущее.

Возможно всё!

На невозможное просто требуется больше времени.

(1998) Дэн Браун, Цифровая крепость

Мой роман написан, чтобы перестать бояться светлого будущего и начать к нему стремиться.

Куриный бульон для души

Во всём мире с девяностых годов падает уровень преступности. Но при этом растет уровень тревожности. Чем безопаснее, тем тревожнее! В первую очередь это связано с ростом неопределённости. Чем быстрее сменяется калейдоскоп событий, тем меньше сил остаётся, чтобы разобраться, чего ожидать в будущем. Из размеренной жизни средневековья мы оказались в хроническом стрессе киберпанка. Моя предыдущая книжка про Рыбу с зонтиком целиком была посвящена изучению этой проблемы.

Пожалуй, главный вывод, который я для себя сделал, – это важность навыка замедляться, чтобы адаптироваться к изменениям. Потому что когда ты в стрессе – нет времени на эмпатию, заботу и планирование. Всё то, что мы так стремительно теряем в современном мире.

Молчать – большой талант.

(1872) Фёдор Михайлович Достоевский, «Бесы»

Этот роман – про наши страхи и героев, которые преодолевают их в своём светлом будущем. Страх ошибиться, упустить что-то важное, быть неидеальным и вот это вот всё.

Ничего не бойся. Всё будет хорошо.

1.2 Молитва Человечности

Озеро Чад

Бассейн озера Чад, пойма Шари-Логон. «Биозона 7» дышит влажной жарой, пахнет илом, копчёной рыбой и нагретым тростником. Карим Эль‑Наср сидит у гao – старой фаидербии на кромке канала. Тень узкая, как ремень, но под ней кожа перестаёт звенеть. Он худой, в выцветшей хлопковой рубашке, с тёмными кругами под глазами. 34 года (биологически – 28: от последнего «омоложения» отказался). Когда‑то он проектировал гибридные леса в Tin‑Amal, в Мали; теперь живёт здесь как «хранитель немодернизированного опыта». В этой зоне ценят «совместимость» тела с экосистемой – и его профиль когда‑то был эталоном.

На груди у Карима – медальон. Металл разогрелся и отпечатал круг на коже. Внутри – крошечная капсула с высушенным «портретом» его старой биосовместимости: карта метилирования, подписи miRNA, следы H3K27ac на промоторах «жаровых» генов, история того, как его организм подстраивали под зной и воду. Большой палец перебирает цепочку – будто проверяет, всё ли на месте у прошлого.

Он сглатывает пусто и замечает, как почки работают сами, без подпорок: никакой форсированной экспрессии AQP2, никакой повышенной чувствительности к AVPR2; пот – просто пот, слёзы, если придут, – просто вода. В лопатках тянет жар, непривычный без HSP70/90 и ровного фона UCP1. Циркадная связка PER2/CRY1 живёт сама по себе, не подстраиваясь под расписания. NR3C1 больше не приглушает отклик на стресс – от этого всё честнее, ближе к коже.

За тростником шипит старая труба – ржавая, с бахромой соли по краю. У неё ставят алюминиевый чайник на три камня. Чай здесь – действие: лист крутят в ладони, всыпают, потом поднимают стакан высоко, чтобы пена легла, как тюрбан. Первую заливку пьют горькой, вторую – крепкой, третью – сладкой. Так на берегах Чада меряют полдень.

Пирога скользит мимо: мальчишка толкает её шестом, и из‑под наконечника поднимается мутное облачко. На борту – связки тростника и два ведра мелкой рыбы. С дороги тянется тележка с канари – глиняными кувшинами, на одном поцарапаны белой краской буквы: TID‑7. Колокол у зебу звенит сбивчиво. С тропинки бросают «ас‑саляму алейкум» на чадском арабском – в ответ лениво тянется «алейкум салам» на канури. Дальше кто‑то переходит на язык хауса, смешивая гласные, как сахар в стакане.

Вверху сухо щёлкает стручок гao. Первый муравей перебегает через его босую ступню – лёгкое щекочущее зерно жизни, и он не стряхивает. Медальон понемногу остывает. Карим кладёт ладонь на грудь, придерживает металл, чтобы не скользил по поту. Дышит. Смотрит, как ветер укладывает тростник, и как в узкой тени можно просто быть – без отчётов, без коэффициентов, без пользы. Только звук, тепло, вода и кожа.

Чай у трубы

Чай у трубы начинается без приглашений. Кто-то подбрасывает сухой тростник под три камня, кто-то режет сахар лезвием по ржавой крышке, кто-то держит чайник за ухо – чтобы не обжечься. Запахи – мокрый ил, дым рыбы, перегретый металл. Пену поднимают высоко, «как тюрбан», и кружок людей сам собой складывается в тени.

– Садись, Карим, – говорит женщина с треснувшей линзой на очках. Она следит за пеной, не за глазами. – Первый – горький.

Стакан тонкий, как лампа. Глоток вяжет язык. По кругу перекладывают пачку мятых листов – бумага пахнет тонером и солнцем, края загнуты ветром. На первом листе – рисунок: человек в красной накидке с молнией на груди, большие руки. Краска легла островками. Подпись пляшет: «Мой супергерой».

Кто-то тихо говорит на канури: «Лейла». Имя идёт по кругу, как пар.

Женщина с треснувшей линзой вынимает из пачки следующую страницу и читает ровно, будто рецепт:

– Гражданину Борису (ID: TID‑7342) отказано в праве на воспитание. Причина: эпигенетическая совместимость ниже порога для детского контура. Риск передачи неоптимальных поведенческих паттернов: 92%. Рекомендовано: временная изоляция, корректирующие адаптации.

Слова падают, как камешки в канал. Никто не спорит. В камыше шуршит ветер. Чайник втягивает воздух.

Карим чувствует, как сердце ускоряется – не до паники, а до ясности. Раньше это сглаживали тихие подпорки: деметилированный промотор NR3C1 снижал отклик на кортизол, микродозы окситоцина смягчали край, GABA‑модуляция делала линию ровной. Теперь – нет. Сигналы идут, как идут. И это честно.

Между страниц – тетрадный лист в клетку, почерк взрослого, дрожащий:

«Сегодня Лейла спросила: “Почему папа плохой?” Я не смог ответить. Я заплакал. Я не герой».

Вторую заливку наливают крепкой. Сладость ещё не пришла, только тяжесть. Кто‑то в тени произносит по‑русски, как чужую молитву, осторожно, подбирая ударения:

– В той… старой русской книге, где братья… один говорил: если счастье мира куплено слезами ребёнка – он «возвращает билет». Я не читал, но фраза осталась. Похоже на наш порядок.

Кто‑то отвечает на языке хауса, мягко, без злости:

– Наше «Дерево Баланса» любит удобных. GAI высок – даёт воду. ECI низок – забирает отца.

Слова «GAI» и «ECI» проходят круг, как горький первый глоток. Карим смотрит на рисунок – красная накидка, молния, большие руки – и чувствует на коже тяжесть медальона. Внутри – его «эталон»: метилом, miRNA‑подписи, H3K27ac на промоторах HSP, история того, как он учил тело держать жар и воду. Этим эталоном тренировали модели, которые пишут такие письма.

Третью заливку наливают сладкой. Пена ложится «как тюрбан» и смотрит на небо. Женщина с треснувшей линзой пододвигает Кариму стакан.

Он думает просто, без красивостей: «Я не плакал годами. Даже когда нужно было. Если я не умею плакать – как я пойму Бориса и Лейлу?»

Он касается медальона – металл горячий, как крышка чайника.

– Тебя звали эталоном, – негромко говорит старик-канури, глядя мимо. – Девять и семь. Теперь что?

Карим отвечает так же тихо:

– Выключу подпорки. NR3C1 – как у любого уставшего. AQP2/AVPR2 – без усиления. HSP – в базовой. Мне нужны слёзы. Хочу проверить, живо ли во мне сочувствие.

Парень со шрамом на щеке кивает, будто понял формулу:

– Право на нет. Не к работе – к «генотипической удобности».

Женщина с треснувшей линзой чуть улыбается краем губ:

– BioBazaar открыт. «Покупаем эпигенетику. Выдаём покой».

Карим подносит к губам сладкий третий глоток. Сахар звенит на языке. Он не произносит чужую фразу вслух – но смысл ложится внутрь, как последняя заливка: если счастье мира – за счёт слёз ребёнка, он вернет билет. И начнет с самого простого – с одной честной слезы.

Tin-Amal

Пыль Мали была другой – сухая, с вкусом мела на языке. Tin‑Amal тянулся ровными лентами саженцев, колышками и белыми флажками, как нотной строкой. Вечерний харматан дробил горизонт, и пластика капельных линий поблёскивала между комками земли.

Карим тогда ходил в ботинках с пьезодатчиками: подошвы считали импульсы почвы, как чётки. На запястье мигали полоски – температура, влажность θv, дыхание почвы (мг C/m²/ч), Fv/Fm хлорофилла. На экране – зелёные кривые росли медленно, «как будто ленились», и его 9,7/10 был не результатом счастья, а дисциплины: GAI высокий, ECI почти идеальный, «эталон совместимости» со средой.

– Мы можем подпихнуть, – сказал он тогда, глядя на графики. – Микоризу усилить: дать экзометаболиты, чуть ауксина по корню, электромикроимпульс на ризиосферу. ИИ в «Строю» поднимет NDVI на пять процентов за цикл.

Амина кивнула, но смотрела не на экран, а на узкую полоску земли за кучей камней. Там стояла табличка, вырезанная из старой канистры: «Тишина». Никаких актуаторов, никаких стимулов. Только обводка из камней и связка сухих трав на колышке как знак.

– Сейчас – «Слушаю», – сказала она. – Переведи ИИ в режим внимания. Здесь земля молчит. Это её право.

Он помнит, как внутри всё сжалось от слова «право». В том году проект давил KPI – «стрелку вверх». Его «эталон» был частью этой стрелки. Он перевёл алгоритм из «Готов» в «Слушаю»: отключил подпитку микоризы, снял импульс с корневого контура, оставил только пассивные сенсоры. На табло пусто: сглаженная линия, как ровное дыхание.

– Ты веришь, что это – метод? – спросил он, протирая пальцем пыль на корпусе. – Пауза – как технология?

– Пауза – как уважение, – ответила Амина. – Место молчания, Карим. Не всё, что растит, – правильно. И не всё, что не растит, – ошибка.

Он тогда молча кивнул, но думал про проценты. Вечером дети из соседнего дуара принесли ей горсть высушенных стручков и маленькую песню – на фульфульде, по строке, по вдоху. Они пели тихо. ИИ записал шум и сохранил как «фоновые данные». Он бы удалил, «неинформативно».

Ночью ветер перевернул пустую канистру. Она стукнула о камень, и звук прокатился по лентам саженцев. В «месте молчания» ничего не изменилось. Наутро одна травинка у границы камней поднялась на толщину ногтя – так мало, что на графике это было шумом.

Позже, уже в «Биозоне 7», он вспомнит эту травинку у линии молчания, когда будет смотреть на детский рисунок Лейлы. Тогда он решит: если лесу позволено не отвечать на команду роста, человеку должно быть позволено отвечать слезой. Если у земли есть право молчать, у тела есть право не быть удобным. И выключить подпорки – такой же перевод режима, только внутри себя: из «Готов» на «Слушаю».

Био-покой

BioBazaar прятался в тени из плетёных циновок между связками тростника и ящиками с солёной салангой. На столе из листового железа – портативный секвенатор, микрофлюидный чип, солнечная панель, термопринтер с полосами, как у зебры. Выцветшая табличка: «Покупаем эпигенетику. Выдаём покой».

Женщина с треснувшей линзой поднимает глаза, когда Карим останавливается напротив. Здесь не спрашивают «как дела» – тянутся к сканеру.

– Запястье, – коротко.

Холодный обод считывателя касается кожи. На экране вспыхивает строка: TID‑7 | Karim El‑Nasr | статус: резидент | КГ: 31% | GAI: высокий (архив) | ECI: высокий (архив).

– Ты уверен? – Она кивает на табличку, не на него. – «Покой» – это отключение адаптаций, исключение из мобилизаций, базовая квота тридцать процентов. Штраф к КГ за «неподдержание пригодности» – автоматический. Возврат – только через апелляцию.

– Уверен, – отвечает Карим. – Хочу выключить подпорки. NR3C1 – без приглушения. Водный контур AQP2/AVPR2 – без усиления. HSP70/90 – в базовую. Циркадная связка PER2/CRY1 – автономно. Мне нужны мои слёзы. – Он ищет слова и находит простые. – Хочу понять Бориса и Лейлу не умом, а сердцем.

Она на секунду смотрит прямо – не часто так делает.

– Поняла, – говорит. – Мы не покупаем ДНК. Только твой “движущийся портрет”: метилом, гистоновые метки (H3K27ac, H3K4me1), профили miRNA – подпись стресс‑оси, микробиом во времени, следы циркадного зацепления. Твой эталон уйдёт в модели. Тебе – покой.

Она берёт его медальон, спрашивает взглядом разрешения, открывает заднюю крышку и пристыковывает к доку. На экране бегут строки: archive methylome – loaded | microbiome series – loaded | adaptation log – Tin‑Amal confirmed.

– TerraLife даст за это десять лет тишины. – Она кивает на монитор. – Полная совместимость, опыт в гибридных лесах… Легенда.

– Мне хватит одного дня, – спокойно говорит Карим.

– Все так говорят, – шепчет кто‑то за спиной на языке ха́уса.

Женщина двигает к нему ланцет.

– Капля крови. Нам нужен текущий miRNA‑панель и кортизоловая подпись – для хэша.

Укол – и алая точка растекается по микроканалу. Она подаёт тонкую пробирку.

– Щёчный мазок – верификация. Не геном, – предупреждает, – просто сопоставление с архивом.

Ватка царапает слизистую, во рту – вкус меди. Секвенатор втягивает пластину с тихим «чк». На экране вспыхивает: methylome hash – OK | miRNA panel – OK | microbiome drift – OK | circadian entrainment – archived.

– Адаптации переведём в «немого» пользователя, – произносит она как формулу. – HSP в базовой экспрессии, анкер на AQP2/AVPR2 снимаем, PER2/CRY1 – без внешнего зацепления, NR3C1 – как есть. Хочешь памятку – как переживать жар и жажду без подпорок?

– Не надо, – качает головой Карим.

Термопринтер оживает, выплёвывая тёплую полосатую бумагу. «Сертификат “Биопокой”. ID: BP‑7‑2042‑113. Исключён из адаптационных протоколов. Базовая квота 30%. Мобилизации по “Шаджарат аль‑Мизан” – не применяются. Примечание: вне режимов Hifẓ an‑nafs возможна апелляция медиатора».

В верхнем углу планшета загорается зелёная точка: «Shabakat al‑Qisma: принято».

– Бумага – для тебя. Система уже знает, – она возвращает медальон, снова застёгнутый. – Внутри – твой слепок. Чтобы помнить, что ты отдал.

Слева мальчишка стучит по пустой канистре, выбивая ритм. Справа старик‑канури, проходя, произносит спокойно, как пословицу:

– Баланс – не только коэффициент.

Карим кивает. Достаёт из сумки пачку адаптивных нанопатчей – тонких, как чешуя. Кладёт на край стола.

– Заберите.

– Мы их не покупаем, – улыбается краем губ женщина с треснувшей линзой. – Мы их забываем.

Он складывает сертификат вчетверо, убирает в нагрудный карман. Медальон ложится обратно на грудь – холодный, как первый глоток воды после полудня. Фраза из старой русской книги – про «билет» – держится где‑то под языком, но он её не произносит. Здесь говорят иначе: «Право на покой». И этого достаточно, чтобы сделать выбор.

Неудобный

Пункт распределения воды у канала, «Биозона 7». Под навесом – солнечные панели, шумит насос, очередь движется короткими рывками. Люди подносят запястья к сканеру, на экране вспыхивают зелёные галочки: объём, очередь, бонус за «совместимость». Гул разговоров – канури, хауса, чадский арабский, как смешанный чай.

Карим прикладывает запястье. Сканер издаёт не «дзынь», а длинное «бип». Экран меняет цвет: профиль отклонён.

TID‑7 | Karim El‑Nasr

GAI: высокий (архив) → текущий: средний

ECI: высокий (архив) → текущий: низкий

CRISPR‑лог: не обновлялся 240 дней

Рекомендации: AQP2‑Boost, AVPR2‑sens, HSP70‑prime, PER2‑entrain

Статус: «Биопокой» активен

К нему подходит мужчина в синем жилете с вышитой ладонью и весами – Васита аль‑Мизан, медиатор Баланса. Планшет в руке вибрирует, как комар.

– Карим Эль‑Наср? – Голос без нажима. – Аудит генотипической пригодности. «Шаджарат аль‑Мизан» фиксирует падение ECI. Предлагает восстановить набор: AQP2/AVPR2, HSP70/90, зацепление PER2/CRY1. Это вернёт бонус к КГ и приоритет на воду в жаркие дни.

Он вынимает сложенный вчетверо лист и протягивает. Бумага тёплая от груди.

– Сертификат «Биопокой». BP‑7‑2042‑113. Я не отказываюсь помогать. Я отказываюсь поддерживать модификации. Буду делать, что могу, в своём теле.

Планшет коротко пикает: BP‑valid | override? Hifẓ an‑nafs: low | Maslaha: medium. На экране медиатора мелькает: «Право на нет – признано. Применить санкции КГ?».

Он поднимает взгляд на Карима, потом на очередь, где мальчишка держит канари двумя руками, чтобы не уронить.

– Община выдержит одну «неудобную» спину, – говорит медиатор скорее самому себе. И уже формально, вслух: – По Кодексу Баланса: «Не всё полезное – праведно, не всё бесполезное – грех». Право на отказ от поддержания пригодности – признано. Автоматически: минус к КГ, снятие бонусов за «совместимость», приоритет на воду – базовый, тридцать процентов квоты без надбавок. В чрезвычайном режиме Hifẓ an‑nafs – возможен временный перерасход, с твоего согласия или решением медиатора. Сейчас – не тот случай.

На планшете его пальцем ставится отметка: Respect right to NO. Карта индексов перерисовывается, ECI краснеет, рядом появляется маленький зелёный флажок: «BP‑active».

– Система предложит бесплатный «пакет соответствия» и микрокредит, – добавляет он мягче. – Можешь игнорировать. Предупреждения будут повторяться раз в цикл.

– Буду игнорировать, – спокойно отвечает Карим. – Если нужно – донесу канари или посижу с детьми в тени. Но тело – оставлю как есть.

Сзади женщина с корзиной рыбы кивает без осуждения:

– Пусть дышит. Нам хватит.

Мальчишка в очереди глядит на значок весов у медиатора и спрашивает на языке хауса:

– Он плохой?

– Он неудобный, – отвечает медиатор, не убирая улыбку. – Это не одно и то же.

Он возвращает Кариму сертификат. На большом экране у насоса на секунду вспыхивает строка: «Индивидуальная корректировка КГ применена», и тут же сменяется обычной лентой – температура воды, скорость потока, советы по жаре.

– Ещё раз проговорю, – медленно произносит медиатор, чтобы зафиксировать ритуал: – Ты не отказываешься работать. Ты отказываешься быть «генотипически удобным». Система отмечает. Сообщество понимает.

– Да, – кивает Карим. Он прячет бумагу, касается медальона – холодного от тени. Внутри звучит простая мысль, без красивых слов: держать своё «нет» рядом с людьми.

Очередь двигается. Сканер снова поёт короткое «дзынь». Вода льётся в канари, пена уходит, как тюрбан. Ветер доносит далёкое «алейкум салам». Баланс делает свою работу. И право на «нет» – тоже.

Первые слёзы

Сумерки складываются в тростнике, как пальцы. Жара не ушла, только стала мягче; воздух пахнет илом и горячей солью. На кромке канала кто‑то моет канари, глина поёт низко. Далеко тянется азан – тонкая нить, которую сразу съедают насекомые.

Карим садится у той же фаидербии, где тень узкая, как ремень. Карман шуршит – он аккуратно разглаживает сложенный рисунок: человек в красной накидке, молния на груди, большие руки. Под ним – тетрадный лист: «Почему папа плохой?» – и дальше: «Я заплакал. Я не герой». Почерк взрослого, дрожащий.

Он не торопит себя. Переводит внутри режим – как тогда в Tin‑Amal: из «Готов» на «Слушаю». Не ищет «сильных картинок», не нажимает на память. Просто держит бумагу, смотрит на кривую молнию, слушает, как сердце подпрыгивает без старой заглушки NR3C1, как кожа липнет к рубашке без мягкой руки HSP70/90, как во рту сухо без привычной поддержки AQP2/AVPR2. Тело говорит честно. Пусть говорит.

Где‑то за спиной смеётся ребёнок – коротко, как хлопок по воде. Мимо скользит пирога; шест касается дна, взметая мутный круг. Колокольчик у зебу звенит сбивчиво, и звук тонет в гуле мошкары.

Щиплет у переносицы, будто ветер принёс пыль. Он не моргает чаще – даёт жжению стать теплее. Слеза выходит медленно, как тяжёлая смола, набирает край века, перехватывает свет, дрожит. И падает.

На пыли темнеет круг – крошечный пруд, который сразу же пьёт жара. Муравей задерживается у края, пробует, уходит по своим делам. Карим не вытирает щёку. Вторую слезу ждать не стоит.

В груди становится тише – не легче, но яснее. Это не героизм, не жест и даже не успех. Это проверка связи: получилось ли сердцу откликнуться «я с вами» в адрес Бориса и Лейлы без слов.

Он складывает рисунок и письмо обратно, аккуратно, словно они хрупкие. Кладёт ладонь на медальон – металл холодит, как стекло стакана после третьей заливки. Фраза из той русской книги всплывает сама, без названий и цитат. Он не произносит её, только чувствует смысл, как соль на языке: если счастье мира стоит на слезах – он отказывается.

Ветер сгибает верхушки тростника. Азан гаснет. Он сидит ещё немного прислушиваясь к себе. Этого достаточно на сегодня. Завтра он пойдёт к людям.

Возвращение к людям

У старой трубы снова кипятят чай. Три камня держат алюминиевый чайник, огонь щёлкает сухим тростником, пену поднимают высоко – «как тюрбан». Вечер стекает по стеблям, мошкара гудит ровным фоном. Запах – мокрый ил, перегретый металл, копчёная рыба.

– Садись, Карим, – говорит женщина с треснувшей линзой, не отрывая взгляда от струи, которую переливает из стакана в стакан.

Он садится в тень фаидербии. Медальон холодит ключицу. В кармане шуршит свёрнутый рисунок – молния, красная накидка. Рядом кладут тарелку с крошками сахара, будто монеты.

По кругу идёт новость, но без зуда: у кого-то экран на запястье мелькнул днём, у кого-то – вечером. «Аудит прошёл», «ECI упал», «КГ срезали». Говорят как о погоде. Мальчишка, который носит воду из канала, задаёт напрямую, на хауса:

– Дядя Карим, тебя теперь меньше поят?

– Меня поят ровно, – улыбается он. – Тридцать процентов – как у всех, кто взял «покой». Остальное – добуду сам.

Васита аль‑Мизан проходит мимо – синяя жилетка, ладонь с весами. Он поднимает два пальца – знак: «Право на нет – учтено». Не садится, лишь оставляет у камня пучок мяты и уходит дальше по очередям.

Парень со шрамом достаёт из кармана тонкую пластинку. Адаптивный пластырь, сверкающий, как рыбья чешуя.

– Возьми, брат. На жару. Подарок.

Карим качает головой и отодвигает пальцами его ладонь к центру круга:

– Забудьте их.

Женщина с треснувшей линзой берёт пластырь и прячет под циновку.

– Считаем забытым, – говорит, и это звучит как тост.