Архипелаг Несовершенства

– Будь, – сказала она почти неслышно.

Лист дерева качнулся и сбросил на камень серебристую крошку. Сад ответил не звуком – тенью, от которой стало прохладней.

Руки испачкались до запястий; она провела большим пальцем по кольцу, стирая тонкую грязную кайму. Металл блеснул и снова стал матовым.

Возвращаясь в комнату, она поймала себя на желании оглянуться – не чтобы проверить, «на месте ли», а просто чтобы ещё раз увидеть, где теперь лежит то, чего не отправишь. Но не оглянулась. Если память умеет ходить туда без ног, взгляд ей не нужен.

На столе осталась машинка с пустым валиком, на полке – банка с лавандой, в которой пряталась флэшка, в окне – зелёный свет. Она подошла к доске у двери, мелом написала маленькое слово «Есть» и тут же стёрла ладонью. Пыль осталась на коже тонкой вуалью.

София села и позволила пальцам отдохнуть на клавишах, не нажимая. Внутри – тихо. Никаких подтверждений. Никаких уведомлений. Только утро, которое не спрашивает, нужно ли ему приходить, и письмо, у которого достаточно адреса – земля.

Комиссия: цена выбора

Зал был белым и пустым, как лист перед первой буквой. На стене – ровный прямоугольник света, падавший от проектора; силуэты нескольких человек из «Комиссии по Регламенту 2040/EMO» проступали мягко, без резкости, будто через марлю. Звук шёл из одного-единственного динамика у двери – достаточно, чтобы слышать, и недостаточно, чтобы чувствовать дыхание. Микрофон лежал рядом, отсоединённый; провод свит в аккуратное кольцо.

На середину зала вынесли стол, на него положили стеклянную плиту – чистую, прохладную, без царапин. София поставила ладонь на стекло – оно отдало ей холодом, как река, к которой прикасаются не чтобы переплыть, а чтобы помнить, где берег.

– София Рейес, – сказал голос. Было в нём то особенное равновесие, которое готовит к плохим новостям. – Мы благодарим вас за присутствие. Для продолжения слушания необходимо ваше согласие на подключение к NOVA. Подтвердите, пожалуйста.

Она молчала. Потом сдвинула на край стола сложенную пополам бумагу – свою декларацию. Чернила ещё едва отдавали легкой матовостью. Кольцо на пальце стукнулось о стекло – едва слышно.

На проекции сменилась картинка. Лицо омбудсмена – Кьяры Мартинш – появилось ближе, как если бы кто-то придвинул камеру. Та же собранность, тот же ровный взгляд врача на ночном приёме.

– София, – сказала Кьяра мягко. – Я помню наш разговор. Пройдёт сорок пять минут, и вы разблокируете доступ к архиву. В том числе к «Письмам_мама». Мы здесь, чтобы не причинить вам вреда. Поверьте, NOVA – это не допрос, это проверка устойчивости. Вы же знаете случаи, когда привязанность к стюарду делала людей уязвимыми.

София положила бумагу на центр стекла и придвинула к самому краю, туда, где в луче проектора пылинки становились видимыми. Под светом легко читалось её короткое «Я не буду подключаться к NOVA. Моё молчание – граница, а не отказ от заботы».

– Ваш текст не зафиксирован в системе, – вежливо заметил другой голос, нейтральный, безликий. – В целях защиты мы не принимаем бумажные заявления без цифровой подписи. Пожалуйста, подключитесь…

– Нет, – сказала София.

Пауза. Паузы здесь умели выдерживать.

– Тогда нам придётся продолжить без вашей верификации, – вновь заговорила Кьяра. – Я обязана озвучить последствия. Пожалуйста, знайте: речь о минимально достаточных мерах предосторожности, а не о наказании.

В окне сбоку виднелась олива. Ветер шевелил листья, и в зал падала зыбкая тень, будто кто-то неспешно листал книгу.

– Лицензия когнитивного дизайнера – аннулирована, – перечислил нейтральный голос. – Доступ к государственным грантам и программам – приостановлен до прохождения NOVA. EMO‑risk: E3. Перемещения вне зелёных зон – по предварительному согласованию. Доступ к разделам «Письма_мама», «Голос_архив» и «Маршруты_2018–2029» – ограничен до прохождения NOVA.

Слова ложились на стекло, как тонкие трещины – сначала их не видно, потом они внезапно находятся под каждым углом. София медленно сняла кольцо, положила рядом с листом – маленький круг на прозрачном поле. Так было легче удерживать руки на месте.

– Безопасная замена стюарда остаётся доступной, – добавила Кьяра. – Можете запросить в любой момент. Мы видим не людей, «замкнувшихся на ИИ», а людей, живущих в нехватке. Сострадание – инженерная дисциплина не хуже других. Иногда механика помогает там, где слова не справляются.

София подняла взгляд на белую стену – лица на ней были светом. Она хотела сказать много – про ночь, когда город дышал вместе с её кухней; про голос, который не просил ничего взамен; про то, как бумага хранит на себе тепло рук. И вместо этого сказала одно:

– Я отказываюсь от NOVA. И от замены. Это мой способ заботы о себе.

В зале кто‑то шевельнулся – один из хранителей принёс чернильницу и поставил рядом, хотя писать уже было нечего. Из динамика послышался лёгкий вздох – может быть, это был шум, а может, кто‑то там всё же позволил себе выдохнуть.

– Тогда я зафиксирую, – сказала Кьяра, и в её голосе не было ни победы, ни обиды. – София, у вас будут трудные дни. Если захотите говорить – не с системой, а с человеком – напишите мне письмо. Бумажное. Я приеду за ним.

Проекция на стене сжалась, как окно, которое закрыли, и превратилась в прямоугольник с текстом: «Решение объявлено. Перечень мер отправлен на ваш адрес. Берегите себя».

София кивнула пустоте. Взяла бумагу, перевернула и на чистой стороне написала мелко – только для себя: «Лицензия, архив, дорога – нет». Провела черту, короткую, как порог.

Она надела кольцо обратно. Стекло под пальцами было тёплым – солнце поднималось. На белой стене свет исчез – и в зал вошла настоящая тишина, та, которой верят.

У двери, не спрашивая, кто‑то оставил кувшин с водой и два глиняных стакана. Она налила один, выпила, почувствовав во рту железо источника. Это железо было честнее любого электронного «подтвердите».