Мистика совершенного спасения. Часть 2.

И тогда анатомия оказывается на своём месте. Она не исцеляет. Она позволяет не хвататься не за то: не чинить экран, на котором ничего не сломано; не переставлять центр тяжести усилием, которое на нём стоит; не улучшать персонажа, который от улучшения только крепнет; не искать «кто» внутри, где его нет. И она показывает, где действительно можно работать — в машине, с её проводкой, петлями и помехами, — и где работать нельзя никому, кроме Того, Кто зовёт. Знать это — уже половина покоя. Вторую половину не знают. Её дают.

Глава 4. Синергия

4.1. Повестка

Есть вещь, которую человек не понимает не потому, что она сложна, а потому, что понять её — значит перестать быть тем, кто понимает. Такие вещи не объясняют, их переживают, и переживают не по своей воле. Но говорить о них можно, и нужно, хотя бы затем, чтобы человек, с которым это произойдёт, узнал, что произошло.

Вот эта вещь. Человек объявлен преступником. Не в какой-то момент — не когда согрешил, не когда отпал, не когда сделал что-то особенно дурное; и не «до возрождения», как будто после возрождения объявление отозвано. Он объявлен преступником всегда, целиком, как таковой, и приговор — смертный. Ему принесли повестку, и в повестке не сказано «исправьтесь»; в ней сказано «умрите». Заповедь — это и есть повестка. Человек читает: не убивай, не прелюбодействуй, не желай, — и видит в этом список того, что ему следует исполнить, чтобы всё было хорошо. Но повестка — не список дел. Она сообщает, что дело уже заведено, и что исход его известен.

Апостол пишет об этом в седьмой главе к Римлянам, и пишет о себе — не о том себе, каким он был до Дамаска, а о том, каким он остался после: «я плотян, продан под грех» — в настоящем времени, устами человека, который в этом же письме говорит, что ничто не отлучит его от любви Божией. Он не противоречит себе. Он описывает, как выглядит человек, который получил повестку и прочёл её правильно.

Первое. Закон духовен, а я плотян; и плоть — не часть меня, а весь я, каков я сам по себе, со своей совестью, своим благочестием, своим желанием святости. Всё, что я могу произвести, — плоть, включая самое возвышенное, потому что произведённое мной несёт на себе моё «сам», а «сам» — это и есть то, о чём повестка. Поэтому «продан под грех» — не про дурные поступки. Это про подданство. Я нахожусь под властью, из-под которой не могу выйти, потому что выходить буду я сам, и «сам» останется при мне.

Второе. Беда начинается не там, где человек нарушает закон, а там, где он хочет его удержать. Удержать — то есть оставить рядом с собой как программу: вот Христос, вот благодать, — и вот, рядом, закон, по которому я теперь буду жить, с Его помощью. Это «рядом» и есть ключ. Как только закон стоит рядом, всё остальное перестраивается вокруг него: благодать становится помощью в исполнении, вера — условием помощи, Христос — средством, а целью — моя праведность. Тот, кто хочет удержать закон, немедленно оказывается под ним целиком, потому что закон не соглашается быть частью; он требует всего или ничего. И человек, желавший «немножко святости с Божьей помощью», обнаруживает себя перед требованием абсолютного совершенства, которое не может исполнить, — и тогда либо лжёт себе, что исполняет, либо приходит в отчаяние. Ни то, ни другое не жизнь.

Третье. Освящение — не процесс во мне. Освящение — Христос. Апостол говорит это буквально: Он сделался для нас освящением, в одном ряду с праведностью и искуплением; и говорит: Сам Бог мира да освятит вас, верен Призывающий, Который и сотворит сие. Освящённый — тот, кто принадлежит; не тот, кто продвинулся. Мы не работники — мы работа. Плоды, если они есть, — Его дело в нас, а не наше дело для Него; и они невидимы тому, кто их носит, — не потому, что их нет, а потому, что как только он их увидит, он их присвоит, и они перестанут быть плодами и станут расписками.

Четвёртое, самое неудобное. Аскеза — орудие греха. Не потому, что пост или бдение дурны сами по себе, а потому, что «сам» использует их, чтобы остаться в живых. Заповедь «не пожелай» — последняя из десяти — доводит дело до конца: не пожелай ничего, в том числе святости для себя, в том числе своего исправления, в том числе своей праведности. Желание быть святым — самая тонкая форма желания быть. Оно должно лежать мёртвым псом, как сказал один голландский проповедник; и, пока оно живо, всё, что человек делает, — включая молитву, — делается ради него.

Пятое. При падении человек не утратил образ Божий — он утратил Бога. Его природа цела; в ней ничего не повреждено, что нужно было бы чинить, восстанавливать, лечить, обоживать. Она просто предоставлена себе, и, предоставленная себе, делает то, что делает разум без Бога: тянется к автономии. Человек винит образ и мечтает его «вернуть», «восстановить», «раскрыть», — и это ещё одна форма того же самого: если образ во мне повреждён, значит, во мне есть что чинить, и я буду чинить, и чинить буду я. Но чинить нечего. Не хватает не части — не хватает Бога. И Бог не возвращается в результате починки; Он приходит Сам, и только так Он мог остаться Богом. Потому что только Бог свят. Если человек хочет обрести собственную святость и встать с нею рядом с Богом, тогда Бог будет уже не один — появятся другие обладатели того, что принадлежит только Ему. Бог не делает нас другими богами: Он Сам остаётся нашей святостью.

Шестое. Благодать — только для нагих. Не для тех, кто принёс мало, а для тех, кто не принёс ничего и знает это. Человек, который хочет уйти из жизни «исправившимся», хочет принести хоть что-нибудь; и в этом «хоть что-нибудь» — весь ветхий человек, потому что он согласен умереть при условии, что перед смертью ему дадут что-то предъявить. Ему не дадут. Повестка не предусматривает смягчающих обстоятельств.

Так выглядит это учение, изложенное без полемики. Оно не говорит, что делать. Оно говорит, что делать нечего, и что это — хорошая новость, единственная хорошая новость, которая у нас есть, потому что всё, что можно было сделать, сделано, и сделано не нами. Но её никто не может принять. И следующая глава книги — о том, почему.

4.2. Теория, которая не работает

Сначала — о том, чем человек защищается на уровне мысли, потому что мысль — первая линия, и она всегда одна и та же.

Когда человеку сообщают, что он объявлен преступником всегда и целиком, он отвечает: но у меня есть свобода воли. Я мог поступить иначе. Значит, я не осуждён как таковой, — осуждены только мои дурные выборы, и они исправимы. Это ответ Пелагия, и ответ всех после него, и в нём человек не защищает философское положение — он защищает себя. Учение о свободе воли всегда рождалось в этом месте: не из наблюдений за волей, а из невозможности принять повестку.

Я не буду здесь разбирать это учение: ему посвящён отдельный том, и там оно разобрано по всем линиям — философской, нейробиологической, богословской и созерцательной. Здесь скажу коротко, что там показано, и что показано не мною одним.

Учение о свободе воли — о том, что человек в момент выбора мог, при всех тех же условиях, выбрать иначе, и что этот выбор исходит из него как из первопричины, — не удалось сформулировать непротиворечиво никому. Ни одному философу за две с половиной тысячи лет. Стоики уже знали, что согласие идёт за впечатлением, как цилиндр катится, будучи толкнутым, — по своей форме, но не сам по себе. Августин, споря с Пелагием, показал, что воля всегда следует за тем, что её услаждает, и что услаждение она себе не назначает. Лютер в споре с Эразмом довёл это до формулы: воля — не свободна, она вьючное животное, и вопрос только, кто на ней сидит. Спиноза назвал свободу воли иллюзией людей, которые сознают свои желания и не знают их причин. Юм показал, что «свобода», противопоставленная необходимости, — это случайность, а случайность ничего не вменяет. Джонатан Эдвардс в трактате, который до сих пор никто не опроверг, показал, что воля всегда определяется сильнейшим мотивом и что «воля, которая сама выбирает свои мотивы», требует другой воли, которая выбирает, чем будет выбирать первая, — и так до бесконечности. Шопенгауэр получил премию Норвежской академии за сочинение, где сказано просто: человек может делать, что хочет, но не может хотеть, что хочет.