Полная версия:
Мистика совершенного спасения. Часть 2.
Евгений Жуков
Мистика совершенного спасения. Часть 2.
Евгений Жуков
Мистика
совершенного спасения
Часть 2
Введение
Эта книга написана из одного убеждения, и оно простое: спасение совершено. Не начато, не предложено, не поставлено в зависимость от того, как я проведу ближайшие сорок лет, — совершено, в чужом теле, на чужом кресте, и подписано воскресением. Всё остальное, о чём здесь пойдёт речь, — мышление, психика, привычки ума, медитация, — лежит ниже этого факта и не касается его. Психика не орган спасения. Она место, где спасению мешают: где услышанное однажды Слово перевирается на ходу, где «уже» читается как «пока не», где обещание успевает превратиться в условие прежде, чем дошло до сердца. Работать с ней можно и нужно. Но работать с ней — значит чинить приёмник, а не добывать сигнал. Сигнал идёт с одной громкостью всегда.
Стоит присмотреться к тому, как именно происходит перевирание, потому что от этого зависит, что мы будем делать дальше. Человек слышит: «оправданы даром» — и через долю секунды уже думает о том, достаточно ли он верит, чтобы это относилось к нему. Слышит: «нет ныне никакого осуждения» — и немедленно начинает проверять, находится ли он во Христе так, как надо. Слышит: «Христос стал для нас освящением» — и берёт себе задачу освящаться. Ни одна из этих мыслей не выбирается. Они приходят сами, тем же путём, каким приходит страх при резком звуке: машина обучена так работать, и она работает быстрее, чем человек успевает заметить. Обучена она одному — быть собранной вокруг «сам». Сам решу, сам справлюсь, сам виноват, сам исправлю. Эта сборка старше любого богословия, она не знает разницы между Пелагием и Августином и одинаково перерабатывает в задание всё, что ей попадает: закон в задание, Евангелие в задание, тишину в задание, благодать в задание. Пока сборка стоит, читать Писание — значит подавать ей новый материал.
Отсюда следует вещь, которая многим покажется странной в книге о практике: девять десятых работы — это мышление, и лишь одна десятая — то, что можно назвать упражнением. Не потому, что упражнение неважно, а потому, что оно ничего не делает, пока мышление собрано по-старому: любую тишину персонаж запишет себе в актив, любое утешение примет за расписку, любой сбой — за приговор. Сначала должна быть понята схема. Понятая схема ещё не снята — понимание не переставляет веса, — но она перестаёт быть невидимой, и это уже половина дела. Вторую половину делает не человек.
Здесь надо честно назвать проблему, ради которой книга написана, потому что она серьёзнее, чем принято думать.
Богословие благодати — то, которое говорит, что человек спасается целиком и только Богом, а собственный его вклад равен нулю или меньше нуля, — существует по меньшей мере с пятого века. За это время оно выработало доктрину, полемику, исповедания, катехизисы, тома проповедей. Оно не выработало практики. Нет ни одной последовательной, проработанной системы того, как живёт, думает и молится человек, который в это верит, — что он делает утром, куда девает внимание, как обращается с грехом, который никуда не ушёл, что происходит, когда он садится один в комнате и закрывает глаза. На все эти вопросы монергизм либо молчит, либо отсылает к практике, выросшей на противоположной посылке, либо говорит: проповедь и таинства, и хватит. Пятнадцать веков богословия кафедры без комнаты, в которой человек сидит один.
Причина известна, и она одна. Каждый раз, когда кто-нибудь пытался сказать всё до конца, он слышал одно и то же: значит, делать ничего не надо. А затем усиленную форму: значит, можно оставаться в грехе, чтобы благодать умножилась; значит, нет места покаянию, сокрушению, борьбе; значит, вы проповедуете распущенность под видом благочестия. Обвинение это старше всех, кому оно предъявлялось. Его слышал апостол — «как некоторые злословят нас и говорят, будто мы так учим» — и, что важно, ответил на него не смягчением, не оговоркой, не «но, разумеется, и человек должен…». Он ответил: никак. Ни на йоту не сдвинув сказанного. Отсюда правило, которым я буду пользоваться в этой книге как лакмусом: проповедь, не вызывающая этого обвинения, — не апостольская. Если то, что вы говорите о благодати, ни у кого не вызвало желания спросить «так что же, грешить теперь можно?» — вы сказали не то.
Но одно дело — не отступить под обвинением, и другое — ответить на него системой. Систему никто не строил, и, кажется, из страха, который стоит уважать: любая описанная практика немедленно становится новым способом стяжания, любой порядок — новой лестницей, любая тишина — новым достижением. Страх обоснованный. Только цена его оказалась высокой: тем, кто в благодать поверил, некуда было пойти со своей психикой. Их сердце, их тревога, их привычки, их ночные мысли остались без карты. И они пошли туда, где карты были.
Карты были двух видов, и обе вели не туда.
Первая — богословие без практики, и это почти вся наша традиция. Августин, у которого учение о благодати доведено до края, оставил практику монастырской, а монастырь жил по другой посылке: подвиг, ступени, восхождение. Лютер написал «Простой способ молиться» — двадцать страниц для цирюльника, — и на этом внутренняя жизнь как предмет у него кончилась. Кальвин дал закону третье употребление, и реформатский мир получил взамен практики — норму; пуритане, люди огромной внутренней честности, превратили эту норму в практический силлогизм: ищи в себе признаки избрания, — и тем самым сделали интроспекцию методом, а тревогу — добродетелью. Дальше — проповедь как единственная разрешённая практика, и, наконец, в двадцатом веке принципиальное недоверие ко всякому внутреннему опыту как таковому, где сама мысль сесть и помолчать уже подозрительна. Всё это — большое богословие. Комнаты в нём нет.
Вторая карта — практика, но по устройству нехристианская. Она идёт от Дионисия через Экхарта, Таулера, «Облако неведения» — и дальше без разрыва в двадцатый век: Мертон, Китинг с центрирующей молитвой, Мейн, Абхишиктананда, Гриффитс. Метод один при всём разнообразии языка: отслоить от себя всё, что можно назвать, — мысли, образы, чувства, само «я», — и войти в мрак, где нечего назвать, а потом назвать этот мрак Богом, потому что больше некому. Практика эта работает, и в этом её опасность: она действительно приводит туда, куда обещает. Только там нет никого. Там ровный, безграничный, безличный свет, одинаковый у христианина, у буддиста и у человека без всякой веры, и вопрос лишь в том, какую подпись поставить под ним. Эта линия ставит подпись «Бог». Мертон в конце жизни договорил до конца: ум Будды и ум Христов — одно. Он не ошибся в опыте. Он ошибся в подписи.
Между двумя картами стоит третья, и она заслуживает отдельного слова, потому что это единственная в христианстве полная система, где антропология и практика связаны и проработаны до мелочей: исихазм. Я посвятил ему пять томов и здесь не буду повторяться — скажу лишь, что система эта синергистская насквозь, от первой ступени до последней, и потому со всей своей проработанностью работает с обратным знаком: чем лучше она исполняется, тем прочнее человек собран вокруг собственного подвига. Кто хочет подробностей — там они есть. Здесь достаточно того, что и эта карта не для нас.
Главная особенность этой книги в том, что она показывает, как устроен ветхий человек: как он работает, чем живёт, каким образом существует в верующем, которого Бог уже оправдал. Богословие много веков говорит о ветхом человеке: он распят, он отложен, его надо умерщвлять. Но оно почти ничего не говорит о его устройстве. В проповеди он остался фигурой речи, врагом без лица, а враг без лица побеждает всегда, потому что его принимают за себя. Здесь он описан в подробностях. Описана не его вина: она снята. Не его судьба: она решена на кресте. Описана его механика. Как он собран вокруг «сам», как ведёт счёт и торгуется, как переписывает любую весть в задание быстрее, чем человек успевает её услышать. Как он надевает одежды благочестия и выдаёт себя за смирение, ревность, покаяние, мистический опыт. Я показываю его не затем, чтобы с ним бороться: борьба — его любимое занятие, на ней он и держится. Я показываю его затем, чтобы читатель перестал узнавать в нём себя. Кто однажды увидел, как работает эта машина, уже не может до конца ей верить, и это начало свободы, которую дал не он. Ветхий человек живёт, пока его не видно. А увиденный, он остаётся тем, чем объявлен по приговору: мёртвым, который ещё двигается.
Что в книге.
Антропология, изложенная на обычном языке — без тех слов, которыми обычно говорят о душе и духе и которые за два тысячелетия стёрлись до неразличимости. Мне важно, чтобы читатель понял, как он устроен и как действует, прежде чем услышит, что с этим делать; и чтобы понял это словами, которые не тянут за собой ни одну из старых схем.
Препятствия. Это самая большая часть книги, и она построена на убеждении, что описанное препятствие уже наполовину снято. Здесь нет упражнений. Здесь названы по именам механизмы, которыми человек, собранный вокруг «сам», перерабатывает благодать в задание: как он ведёт счёт, как торгуется, как проверяет себя на плоды, как принимает тишину за встречу и утешение за расписку. Часть этих механизмов лучше всего описана в психологии, и я пользуюсь её картой там, где она точна, — и говорю, где она перестаёт быть точной.
Практика — как описание, не как наставление. Я расскажу, что происходит, когда человек, который всё предыдущее понял, садится один. Всё это занимает меньше места, чем принято, и это правильно.
Предостережения. Техника безопасности для тех, чья психика разгоняется быстро и успокаивается медленно; список того, чего им нельзя; описание феноменов, которые будут возникать и которые следует называть погодой; и один-единственный критерий, который остаётся, когда все остальные сняты.
Чего в книге нет. Нет программы. Нет обещания результата. Нет ни одного места, где было бы сказано: сделайте так — и будет. Я знаю, что это разочарует, и не собираюсь смягчать: любая книга такого рода — вторичная причина, и не более. Бог предопределяет не только исход, но и средства, и книга может оказаться одним из них; если Он ею воспользуется, она ускорит разворот в ком-то, если нет — останется текстом. Темп этого разворота не в руках автора и не в руках читателя. Поэтому и упрёк «книга не сработала» здесь не имеет адресата: она и не должна была работать сама.
О том, как её читать.
Не как курс — как карту. И одно правило на всю книгу, простое, как вся она. Где бы вы ни заметили, что ведёте счёт — понял ли я, продвинулся ли, стало ли тише, лучше ли, чем вчера, — вернитесь на страницу назад. Счёт и есть то, о чём эта книга. Не читатель ловит его; он ловит читателя, и делает это быстрее, чем можно успеть заметить. Единственное, что можно успеть, — увидеть, что он уже здесь, назвать и не поверить. Всё остальное сделано.
Часть I. Вера
Глава 1. Вера
1.1. Единственный признак
Если из этой книги нужно вынести одну мысль, то вот она: вера — единственный признак того, что в человеке действует Дух Божий. Не покой, не слёзы, не тишина, не тепло в груди, не изменившийся характер, не оставленный грех, не любовь к людям, не желание молиться, не ясность, не свет. Всё это бывает, всё это может быть от Него — и ничто из этого не признак, потому что всё это бывает и без Него. Признак только один. И на нём одном можно стоять, а на всём остальном — нет.
Это утверждение выглядит бедным. Человек, который двадцать лет искал состояний, слышит его как отнятие: у него было столько всего, а ему оставляют одно слово. Но бедность эта — того же рода, что бедность точки опоры. Точка опоры не должна быть богатой. Она должна не двигаться. Всё, что богато, — переживания, плоды, изменения, — движется, и движется в обе стороны; на нём можно стоять, пока оно есть, а когда его нет, оказывается, что стоять было негде.
В этой главе я хочу показать три вещи. Откуда вера — и почему из её происхождения следует, что она признак. Во что вера — и почему её предмет не может быть ни больше, ни меньше того, что он есть. И что такое вера, если описывать её не богословским, а обычным языком, языком того, как человек устроен, — с одной оговоркой, которую я сделаю в самом конце и которая важнее всей главы.
1.2. Откуда вера
Писание говорит о происхождении веры удивительно единообразно, и удивительно, как редко это замечают.
«Ибо благодатью вы спасены через веру, и сие не от вас, Божий дар: не от дел, чтобы никто не хвалился» (Еф. 2:8–9). Спор о том, к чему относится «сие» — к спасению или к вере, — идёт столько же, сколько существует это письмо, и он бесплоден, потому что в греческом «сие» стоит в среднем роде и относится ко всему сказанному целиком: и спасение, и благодать, и вера — вот это всё, не от вас. Апостол не выделяет веру как единственную вещь, которую человек добавил от себя. Он специально закрывает эту дверь: не от дел, чтобы никто не хвалился, — а верой, вычтенной из дара, хвалиться было бы легче всего.
«Потому что вам дано ради Христа не только веровать в Него, но и страдать за Него» (Флп. 1:29). Дано веровать. Не предложено, не позволено — дано, тем же глаголом и в том же ряду, что страдание, которого никто себе не выбирает.
«Слыша это, язычники радовались и прославляли слово Господне, и уверовали все, которые были предуставлены к вечной жизни» (Деян. 13:48). Порядок здесь не «уверовали и потому были предуставлены», а обратный, и Лука пишет так спокойно, как пишут о вещи, которую не нужно доказывать.
«И одна женщина из города Фиатир, именем Лидия, торговавшая багряницею, чтущая Бога, слушала; и Господь отверз сердце её внимать тому, что говорил Павел» (Деян. 16:14). Здесь всё, что нужно. Она чтила Бога — то есть религиозна. Она слушала — то есть внимательна. И этого было недостаточно: сердце отверз Господь. Между слушанием и вниманием стоит действие, которое совершает не она.
«Никто не может назвать Иисуса Господом, как только Духом Святым» (1 Кор. 12:3). Не «как следует назвать», не «от сердца назвать», — просто назвать, и никто, и не может. Апостол пишет это людям, которые как раз называли, и объясняет им, откуда у них это.
«Никто не может придти ко Мне, если не привлечёт его Отец, пославший Меня» (Ин. 6:44). И через двадцать стихов, когда многие отходят: «для того-то и говорил Я вам, что никто не может придти ко Мне, если то не дано будет ему от Отца» (6:65). А в начале той же главы, на вопрос «что нам делать, чтобы творить дела Божии», — ответ, который стоит перечитать медленно: «вот дело Божие, чтобы вы веровали в Того, Кого Он послал» (6:29). Дело Божие. Не дело человека, угодное Богу, а дело, которое делает Бог, — и оно состоит в том, что вы веруете.
«Блажен ты, Симон, сын Ионин, потому что не плоть и кровь открыли тебе это, но Отец Мой, Сущий на небесах» (Мф. 16:17). Пётр только что сказал, Кто перед ним. Он произнёс это своим голосом, из своей головы, своим языком — и слышит: это открыл не ты. Плоть и кровь — это и есть голова, язык и всё остальное; они работали, и через них пришло; но пришло не от них.
«Взирая на начальника и совершителя веры Иисуса» (Евр. 12:2). Начальник — тот, кто начал; совершитель — тот, кто доведёт до конца. От начала до конца вера в чужих руках, и это сказано не как упрёк, а как утешение людям, которые устали.
«Всякий верующий, что Иисус есть Христос, от Бога рождён» (1 Ин. 5:1). Здесь важна грамматика, которую перевод скрывает: «рождён» стоит в перфекте — уже был рождён, прежде, чем стал верующим. Вера не причина рождения. Вера — то, по чему рождение видно. Она признак, а не условие, и это возвращает нас к началу главы.
«Господи! умножь в нас веру» (Лк. 17:5) — просьба, а не решение. «Верую, Господи! помоги моему неверию» (Мк. 9:24) — крик человека, у которого веры не хватает и который знает, у Кого просить недостающее; и ему дают, не спрашивая, сколько у него было. «Не во всех вера» (2 Фес. 3:2) — сказано без объяснений, как о факте, за которым не стоит ничья заслуга.
И самое глубокое место — не о вере прямо, а о том, где вера живёт. «Сердце чистое сотвори во мне, Боже» (Пс. 50:12). Не очисти — сотвори, тем же глаголом, что в первой строке Бытия. «Создавший сердца всех их» (Пс. 32:15). «И дам вам сердце новое, и дух новый дам вам; и возьму из плоти вашей сердце каменное, и дам вам сердце плотяное» (Иез. 36:26). «И дам им сердце, чтобы знать Меня» (Иер. 24:7). Сердце — то, чем верят; и сердце, по Писанию, творится, даётся, заменяется, обрезается — и всякий раз не тем, чьё оно. Человек не выбирает, чем ему верить. Ему дают, чем.
Из всего этого следует одно, и это одно я и хотел показать. Если вера от Бога — от начала до конца, включая орган, которым верят, — то она единственное в человеке, что нельзя произвести. Всё остальное можно. Покой производится дыханием и позой; тишина — техникой; тепло в груди — сосредоточением; слёзы — воспоминанием; изменение характера — годами упражнений; отказ от греха — никотиновым пластырем, страхом или усталостью. Ничто из этого не отличает Божье действие от природного, потому что всё это природа умеет сама и делает одинаково у верующих и неверующих. Вера — не умеет. Человек не может поверить в то, во что не верит, никаким усилием; он может только притвориться, и притворство он от веры отличает без труда. Поэтому вера — признак: она единственное, что нельзя подделать изнутри.
1.3. Во что вера
Теперь — во что. Здесь легко уйти в длинные списки, и вся христианская догматика в некотором смысле такой список: во что именно мы верим, по пунктам. Но апостол, когда его спрашивают о минимуме, о том, что необходимо и достаточно, отвечает одной фразой.
«Если устами твоими будешь исповедовать Иисуса Господом и сердцем твоим веровать, что Бог воскресил Его из мёртвых, то спасёшься» (Рим. 10:9). И дальше, ещё короче, воспроизводя то, что сам принял: «Христос умер за грехи наши, по Писанию, и погребён был, и воскрес в третий день, по Писанию» (1 Кор. 15:3–4). Вот предмет. Иисус — Господь; Бог воскресил Его. Всё остальное, что христианин знает и исповедует, либо разворачивает это, либо следует из этого, но не добавляет к этому ничего такого, без чего человек не спасён.
Обратим внимание, каков этот предмет. Он вне человека. Ни одно слово в нём не относится ко мне: не «я прощён», не «я избран», не «я возрождён», не «я во Христе». Всё это правда, и всё это следует, — но верят не в это. Верят в то, что произошло с Ним. Это принципиально, и вот почему. Всё, что относится ко мне, колеблется вместе со мной: сегодня я чувствую себя прощённым, завтра нет; сегодня мне кажется, что я во Христе, завтра — что я самозванец. Если предмет веры — моё состояние, вера колеблется вместе с состоянием, и человек обречён на вечную проверку. Если предмет веры — событие, которое произошло две тысячи лет назад с другим человеком в другом месте, то моё состояние не имеет к нему никакого отношения. Он воскрес — или не воскрес; и мое утреннее настроение не влияет на ответ. Первое, неизменное, надёжное: первое — потому что с этого начинается всё; неизменное — потому что событие нельзя отменить; надёжное — потому что оно не во мне.
Здесь я должен сказать о том, что называют минимумом веры, потому что вокруг этого много путаницы. Слова «если устами будешь исповедовать и сердцем веровать, то спасёшься» — не низшая планка, за которой начинаются планки повыше. Это единственная планка. Веры «больше» по содержанию не бывает: нельзя верить в воскресение сильнее, чем верить, что оно было. Бывает вера более или менее свободная от искажений, о которых пойдёт речь дальше в книге, — более или менее чистая от примесей, которыми человек её глушит; но её предмет не растёт и не убывает, и человек, который верит, что Иисус воскрес, верит ровно в то же, во что верил Павел. Разбойник на кресте не успел ничего, кроме этого. И то — только первой половины. Ему было сказано «ныне же». Не «когда дорастёшь».
Отсюда и второе, что нужно сказать о предмете: он не включает мою веру. Вера в веру — самая распространённая подмена, и она выглядит благочестиво. Человек начинает следить за тем, верит ли он, — достаточно ли, искренне ли, всем ли сердцем, — и, следя, перестаёт смотреть на предмет. Он смотрит на себя смотрящего. Это то же самое, что, глядя на здание, проверять, хорошо ли видишь: пока проверяешь, здания не видишь. Апостол ни разу не говорит «верьте в свою веру». Он говорит: Христос воскрес. И тому, кто отвечает «верую, помоги моему неверию», — то есть признаётся, что веры не хватает, — Господь не отвечает «сначала доберись до нужного уровня». Он исцеляет мальчика. Неверие, которое просит помощи, и есть вера в том виде, в каком она бывает у людей.
Это и означает — не искать ничего другого и ни на чём никогда не успокаиваться. Не искать другого признака, потому что других нет. И не успокаиваться ни на чём, кроме предмета веры, — ни на покое, ни на плодах, ни на переживании близости, ни на том, что стало тише, ни на самой вере как на своём достоянии, — потому что всё, на чём человек успокаивается, немедленно становится тем, что он проверяет, а то, что проверяют, перестаёт быть опорой. Опора — Он, воскресший. Вера — не опора; вера — то, что на этой опоре стоит.
1.4. Почему ни на чём другом
Стоит остановиться на этом подробнее, потому что именно здесь ломается большинство искренних людей — не на догматике, а на том, что они ищут не то.
Есть три вещи, на которых обыкновенно успокаиваются, и все три — не признак. Первая — состояние: покой, тишина, тепло, свет, чувство присутствия. Всё это человек может вызвать сам: любая традиция, где практикуют внимание, вызывает это надёжно, по расписанию, у людей любой веры и без веры. Состояние — свойство машины, а не свидетельство о Том, Кто снаружи. Оно бывает и при Нём, и без Него, и само по себе не различает. Кто на нём успокоился, тот теперь хранит состояние, и хранение делает его тревожным: состояние можно потерять, и он его теряет — от усталости, от болезни, от ссоры, — и вместе с состоянием, как ему кажется, теряет Бога. Он не Бога потерял. Он потерял то, что принял за Него.
Вторая — плоды: изменившийся нрав, оставленный грех, любовь, терпение. Они бывают, и апостол о них говорит. Но он ни разу не предлагает по ним удостоверяться. Он говорит «по плодам узнаете их» — о лжепророках, о других, снаружи; и о себе — «я и сам не сужу о себе… судия же мне Господь». Плоды видны другим и видны назад; тому, кто их носит, в момент они не видны, а если он их видит, он уже не туда смотрит. И, кроме того, плод — следствие; следствие нельзя сделать критерием, если инструмент, который его измеряет, — та же самая машина, собранная вокруг «сам». Она любой плод занесёт на счёт, и это будет уже не плод, а расписка.
Третья — сама вера как переживание: чувство, что верю; уверенность; отсутствие сомнений. Об этом сказано выше и будет сказано ещё: кто проверяет, верит ли он, тот перестаёт верить и начинает следить. Тут есть тонкость, которую важно назвать. Сомнение — не то же, что отсутствие чувства уверенности. Апостол Иоанн пишет вещь жёсткую: «не верующий Богу представляет Его лживым» (1 Ин. 5:10). Сомнение в том, что Бог сделал то, что сказал, — это не слабость, а обвинение: ты называешь Его лжецом. Но заметьте, о чём сомнение: о Нём, не обо мне. «Не чувствую, что верю» — это о себе, и это данные, погода; «не верю, что Он воскрес» — это о Нём, и это единственное, что действительно ставит под вопрос всё. Человек, который путает эти два, будет каяться в погоде и не заметит, как хладнокровно назвал Бога лжецом в другом месте — там, где решил, что ему-то нужно ещё что-то, кроме сказанного.
И, наконец, о том, что вера «не теряется». Это выражение пугает, потому что его слышат как «всегда чувствуется», а чувствуется она не всегда, и человек, который её не чувствует, решает, что потерял. Но означает оно другое. Христос говорит Петру перед ночью, в которую тот отречётся: «Я молился о тебе, чтобы не оскудела вера твоя» (Лк. 22:32). Не «чтобы ты не отрёкся» — отречётся; а чтобы вера не оскудела. И она не оскудела: он вышел и горько заплакал, а плачут о том, кого любят. Вера в ту ночь не чувствовалась и не исповедовалась — она отрицалась вслух, трижды, с клятвой. И не была потеряна, потому что держал её не Пётр. Зов ещё адресован. Пока человек в темноте спрашивает «верю ли я ещё», — он спрашивает Кого-то, и это и есть ответ.
1.5. Что такое вера, если говорить обычным языком
Теперь попробуем сказать о том же на языке, которым описывают, как человек вообще устроен. Здесь есть риск, и я назову его в конце; но без этого языка разговор о вере остаётся в области слов, которых никто не проверяет.
