Мистика совершенного спасения. Часть 2.

Начнём с того, чем вера не является.

Вера не чувство. Чувство уверенности — вещь реальная, но это состояние, а состояния приходят и уходят по своим законам: от сна, от погоды, от новостей, от того, что человек ел вчера. Тот, кто отождествляет веру с чувством уверенности, обречён терять веру каждый раз, когда не выспался. Писание не знает такого отождествления: «верую, помоги неверию» — это как раз слова человека, у которого чувства уверенности нет, а вера есть. Она есть в том, что он обращается.

Вера не решение. Нельзя решить поверить, что за окном идёт дождь, если за окном солнце. Можно решить говорить, что идёт дождь; можно решить вести себя, как будто идёт; но сама убеждённость решением не производится, и всякий, кто пытался «просто поверить», знает, что из этого выходит: напряжение, а не вера. Убеждение о том, как обстоят дела, не в ведении воли. Воля идёт за ним, а не впереди.

Вера не усилие. Усилие — это работа персонажа, того, кто говорит «я сам»; и чем больше усилия, тем больше «я сам» в результате, а вера, которая на девять десятых состоит из «я сам», перестаёт смотреть на предмет и смотрит на себя.

Что же она такое, если не чувство, не решение и не усилие? Она — согласие. Согласие всего человека с тем, что нечто есть так, как сказано, — и, поскольку сказанное относится ко мне как обещание, согласие переходит в доверие тому, кто сказал. Разум признаёт: это истинно. Сердце — то, что я называю далее центром тяжести, — принимает: это истинно обо мне. И весь человек поворачивается, потому что то, что признано истинным обо мне, меняет вес всего остального. Апостол говорит «сердцем веруют», и в его языке сердце — не чувство против разума, а то место, где мысль, воля и чувство ещё не разделены: суждение целого человека.

Как такое согласие возникает? Здесь психология говорит вещи довольно точные, и они совпадают с тем, что говорит апостол. Убеждения о реальности не выбираются и не производятся усилием; они формируются. Формируются они из опыта, из свидетельства, из повторения — и оседают в человеке как то, чего он ждёт от мира, ещё до того, как он об этом подумал. Психологи называют это по-разному — схемой, установкой, внутренней моделью, прогнозом; суть одна: у человека есть невидимые ему предположения о том, как устроен мир и что его в нём ждёт, и всё, что он воспринимает, проходит через них. Дитя, которого брали на руки, когда оно плакало, вырастает с прогнозом «на зов ответят». Дитя, которого не брали, — с прогнозом «звать бесполезно». Ни один из них этот прогноз не выбирал, и ни один не может его отменить решением. Но оба будут через него слышать всё, что им скажут.

Вера, говорит апостол, от слышания. Это значит, что она приходит тем же путём, что любое убеждение о реальности, — через свидетельство, — но с одной особенностью: то, что свидетельствуется, невидимо, и потому свидетельство — единственный путь. Кто-то сказал; я услышал; сказанное коснулось того места, где формируются прогнозы, — и там сформировалось новое. Не «я решил ему верить», а «я обнаружил, что верю». Вера, психологически, — это когда свидетельство стало прогнозом. Когда «Христос воскрес» из сведения о прошлом превратилось в то, чего я жду от будущего и через что слышу настоящее.

Отсюда понятно и то, почему вера может быть глубже или мельче при неизменном предмете. Прогноз, сформированный свидетельством, живёт в человеке не один. Рядом с ним живут старые: «на зов не ответят», «надо заслужить», «в конце спросят, что я сделал». И каждый раз, когда приходят данные — страх, чувство вины, сознание, что я не изменился, — вопрос в том, какой из прогнозов их истолкует. Если старый — данные означают «недостаточно, не спасён, отвергнут». Если новый — те же данные означают «да, я такой; именно за такого умер». Данные одни. Вес прогноза разный. Углубление веры — это не рост предмета и не усиление чувства, а перевес: новый прогноз постепенно начинает весить больше старых и толковать всё, что приходит. Именуют это по-разному — обновлением ума, исправлением чтения; в психологии это назвали бы изменением веса убеждения при столкновении с опытом. Люди, изучавшие мозг как машину предсказаний, говорят о «точности» прогноза — о том, насколько он устойчив к противоречащим данным. Вера, в этих терминах, — прогноз высокой точности, поставленный извне: он не отменяет данных о страхе и вине, но лишает их права на последнее слово.

И отсюда же понятно, почему в вере есть место повторению. Не заклинанию — повторение того, что услышано, против того, что переживается. Данные о том, что я не изменился, поступают каждый день; свидетельство о том, что это неважно, само по себе не повторяется — его нужно услышать снова. Так поддерживается вес. Так и работали те, кто веками читал одни и те же слова, не потому, что забывали их, а потому, что опыт каждый день говорил другое.

Осталось назвать вторую сторону веры, ту, которая делает её не просто убеждением, а доверием. Свидетельство, о котором речь, — не о факте вообще, а об обещании, обращённом ко мне; и тот, кто обещал, — не текст, а Лицо. Психология знает, что такое доверие лицу: это то, что она называет надёжной привязанностью. Ребёнок, у которого есть надёжная фигура, не проверяет её присутствие каждую минуту; он играет, отвернувшись, потому что знает, что она здесь. Тревожно привязанный не может отвернуться: ему нужно всё время убеждаться, и всякое убеждение помогает недолго. Если перенести это на веру, получится картина, которую апостол нарисовал раньше психологов: «вы не приняли духа рабства, чтобы опять жить в страхе, но приняли Духа усыновления, Которым взываем: Авва, Отче». Дух рабства — это тревожная привязанность к Богу: нужно всё время подтверждать, заслуживать, проверять, достаточно ли. Дух усыновления — надёжная: можно отвернуться и играть. Вера в этом смысле не вера в то, что всё будет хорошо. Вера — в то, что меня держат, и держат не за мои заслуги, и не выпустят, когда я оступлюсь. Кто это знает, тот и не смотрит всё время назад, проверяя, здесь ли Он. Он занят чем-то другим — например, ближним.

Так что вера, описанная обычным языком, — это согласие целого человека с услышанным свидетельством о событии вне меня, которое стало прогнозом, через который я вижу всё, и доверием Тому, Кто это событие совершил и мне о нём сказал. Не чувство, не решение, не усилие. Скорее — поворот, который обнаруживаешь уже совершившимся.

1.6. Оговорка, без которой всё сказанное ложно

Теперь оговорка. Если после предыдущего раздела читателю показалось, что я всё объяснил, что вера разобрана на механизмы, что тайна и чудо из неё ушли, — это неправильно, и неправильно не по благочестивым соображениям, а по существу.

Психология говорит, как. Она не говорит, откуда. Это не её недостаток; это граница её предмета, и она сама эту границу знает. Когда учёный показывает, каким образом убеждение формируется из свидетельства и как прогноз меняет вес при столкновении с опытом, он описывает дорогу. Он не отвечает на вопрос, кто по ней идёт и кто её проложил. Когда нейробиолог показывает, что один человек по устройству мозга склонен доверять, а другой нет, что у первого есть биологические предпосылки к тому, чтобы услышать, а у второго нет, — он говорит правду. И эта правда наша, христианская, потому что Писание говорит то же самое, только называет Автора: «создавший сердца всех их». Бог творит сердце. Он творит и то сердце, которое склонно поверить, и то, которое нет; и «дам им сердце, чтобы знать Меня» — это не о том, что Бог обходит биологию, а о том, что биология и есть Его рука. Открытие, что вера имеет предпосылки в устройстве человека, не отнимает у неё ничего. Оно лишь описывает, из какого материала Он её делает. Не плоть и кровь открыли Петру, — но открылось через плоть и кровь, и другого пути у откровения к человеку нет.

Здесь стоит сказать вещь более общую, потому что она снимает страх, который знаком многим верующим, читавшим психологию: страх, что если разобраться, как устроено сознание, окажется, что вера — продукт механизмов, и всё. Страх этот основан на скрытом предположении, что Бог действует там, где механизмов нет, — в зазорах, в необъяснимом, — и, стало быть, каждое объяснение отвоёвывает у Него территорию. Предположение это не библейское. По Писанию, источник любого движения — Бог: Он «держит всё словом силы Своей», в Нём «мы живём и движемся и существуем», без Него не упадёт воробей и не выпадет волос. Нет ни одного атома, который двигался бы сам. Значит, объяснённое движение — не менее Божье, чем необъяснённое; объяснение описывает, каким образом Он это делает, и только. Письмо, написанное отцом, состоит из чернил, легших на бумагу по законам физики; можно описать каждую молекулу и всё же не ответить на вопрос, кто написал и что сказано. Два описания не соперничают. Одно про чернила, другое про отца.

Поэтому чем точнее описан механизм веры, тем яснее, что она не моя. Механизм — это как раз то, чего я не делал: я не выбирал устройство своего мозга, не формировал свои прогнозы, не решал, какое свидетельство меня коснётся и в какой момент. Человек, который думает, что вера — его заслуга, обычно плохо знает психологию. Тот, кто узнал, как она устроена, обнаруживает, что от него там ничего не зависело, — и это открытие не разрушает веру, а возвращает её на место: Божий дар, не от вас, чтобы никто не хвалился. Наука о вере — комментарий к Ефесянам, написанный людьми, которые не собирались его писать.

И ещё одно. Предсказать веру можно; исчерпать нельзя. Можно показать маршруты, по которым люди обыкновенно приходят к ней, и предпосылки, при которых это вероятнее. Нельзя объяснить из маршрута само событие: почему этот человек в этот день услышал то, что слышал сто раз. Обращение — не участок дороги; оно случается на дороге, но не производится ею. Учёный честный это знает и в этом месте молчит. Верующий в этом месте говорит: Ты. Оба правы, и они не спорят.

1.7. Камень

Итак, цель этой главы была одна: показать, что вера — единственный признак действия Духа и единственное, на чём можно стоять, — и почему.

Потому что она от Бога, от начала до конца, и потому её нельзя произвести, а всё остальное — можно. Потому что её предмет — событие вне меня, которое не колеблется вместе со мной, и потому она надёжнее любого состояния. И потому что она, как её ни описывай — богословски или обычным языком, — оказывается не чувством, не решением и не усилием, а поворотом, который человек обнаруживает уже совершившимся, и удержанием, которое совершается не им.

Но вера — не камень. Камень — Он. «Никто не может положить другого основания, кроме положенного, которое есть Иисус Христос». Вера — то, что на камне стоит, и она стоит не своей твёрдостью, а его. Если человек, прочитав эту главу, начнёт проверять, крепка ли его вера, — он опять смотрит на себя смотрящего, и глава написана зря. Смотреть надо туда, куда смотрит вера, а не на неё. Иисус — Господь. Бог воскресил Его из мёртвых. Это было, это не отменяется, и это про меня. Всё.

Когда уходит остальное — а оно уходит, покой уходит, тепло уходит, ясность уходит, плоды не видны, грех на месте, — остаётся вопрос, который человек задаёт себе в темноте: верю ли я ещё, что Он воскрес? И если ответ «да» — даже тихое, усталое, без всякого чувства «да», даже «верую, помоги неверию», — то это и есть признак. Единственный. Его не нужно ни искать, ни производить, ни измерять. Его достаточно заметить. Он означает, что рука, которая держит, не разжалась, — и разжимать её было бы не тебе.

Глава 2. Спасение

2.1. Одна вера, разное понимание

Вера, о которой шла речь в предыдущей главе, одна. Иисус — Господь, Бог воскресил Его из мёртвых; в это верил Пётр, в первую половину этого верил разбойник, в это верит человек, который вчера впервые услышал и ещё не знает слова «догмат». Но понимание того, что из этого следует, — у всех разное, и не потому, что одни умнее, а потому, что понимание — не вера. Понимание — научение, и научение происходит во времени, по мере возраста, и тем же Учителем.

Христос говорил об этом прямо: «Утешитель же, Дух Святой, Которого пошлёт Отец во имя Моё, научит вас всему и напомнит вам всё, что Я говорил вам» (Ин. 14:26). Научит — то есть будет учить, шаг за шагом, потому что «многое имею сказать вам, но вы теперь не можете вместить» (16:12). Апостол Иоанн, уже старик, пишет общинам: «помазание, которое вы получили от Него, в вас пребывает, и вы не имеете нужды, чтобы кто учил вас; но как самое сие помазание учит вас всему» (1 Ин. 2:27). Апостол Павел, напротив, жалуется коринфянам, что не может говорить с ними как с духовными, а только как с младенцами, и кормит их молоком, потому что твёрдую пищу они пока не вместят (1 Кор. 3:1–2). Оба говорят об одном: есть возраст, есть Учитель, и есть пища, соразмерная возрасту. Один и тот же Дух учит младенца молоку и взрослого — твёрдому, и не торопит ни того, ни другого.

Из этого следует вещь, которую полезно принять спокойно: догматика у людей различается, и различия эти не случайны и не безразличны. Разное понимание производит разные плоды. Человек, который верит в воскресение и при этом понимает Бога как надсмотрщика, живёт иначе, чем тот, кто верит в то же воскресение и понимает Бога как Отца; и разница эта не в спасении — оба спасены той же верой, — а в том, как проходит жизнь между верой и смертью. Догматы — не пропуск в Царство. Догматы — то, как человек живёт в Царстве, уже находясь в нём. Поэтому и говорить о них стоит без страха и без ревности: не как о том, что решает вечность, а как о том, что решает, будет ли вечная жизнь начата уже здесь или отложена до похорон.

И среди всех догматов есть один, от которого зависит больше, чем от остальных, вместе взятых. Это учение о спасении — о том, кто, кого, как и почему спасает. Здесь ошибка стоит дороже всего, потому что она касается не периферии, а центра: она меняет не то, что человек думает о Троице или о конце времён, а то, что он думает о себе перед Богом каждое утро. Спасённый верой человек с неверным пониманием спасения остаётся спасённым — и живёт в аду. Не после смерти: сейчас. Ад на земле — это когда вечная жизнь уже дана и не может быть прожита, потому что человек всё время занят тем, чтобы её заслужить. Он не радуется, потому что не знает, можно ли. Он не свободен для ближнего, потому что руки заняты собой. Он не покоится, потому что покой ему кажется недозволенным. Он молится — и молитва становится отчётом; постится — и пост становится счётом; кается — и покаяние становится сделкой. И всё это при живой вере, при настоящем Христе, при подлинном рождении свыше. Так живут многие, и многие так умирают, и потому эта глава — о спасении.

2.2. Учитель и дорога

Прежде чем изложить учение, нужно сказать одно о самом научении, иначе изложение будет понято как упрёк.

Тот, кто десятилетиями живёт в ложном понимании спасения — в вечной проверке себя, в бесплодных попытках сделать себя лучше, в страхе, что недостаточно, — не находится вне Божьего действия. Он находится в самой его середине. Учит его тот же Дух, и учит именно так: через невозможность. Апостол пишет о законе: «закон был для нас детоводителем ко Христу» (Гал. 3:24) — παιδαγωγός, раб, который водит ребёнка в школу, и ведёт не ласково. И ещё: «Писание всех заключило под грехом, дабы обетование верующим дано было по вере в Иисуса Христа» (Гал. 3:22). Заключило — как в тюрьму; дабы — с целью. И самое широкое: «Бог всех заключил в непослушание, чтобы всех помиловать» (Рим. 11:32). Заключение — не сбой на пути к милости. Заключение — путь к ней, и путь единственный.

Это касается не только отдельного человека — это касается всего человечества, и Писание рассказывает о нём как об одной истории. Она начинается с заповеди. Первое, что человек слышит от Бога в раю, — не обещание и не благословение, а запрет: «а от дерева познания добра и зла не ешь; ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрёшь» (Быт. 2:17). И заповедь делает то, что делает всякая заповедь: она обнаруживает. Она не создаёт в человеке желания автономии — оно уже там, потому что таков разум, предоставленный себе (подробнее в книге «История и философия монергизма» том 2); она выводит его наружу, и оно становится видимым — и осуждённым. Дальше — Синай: «закон же пришёл после, и таким образом умножилось преступление» (Рим. 5:20). Не уменьшилось — умножилось, и апостол говорит это без сожаления, как о том, что и должно было произойти. «Законом познаётся грех» (3:20). «Закон производит гнев» (4:15). «Заповедь, данная для жизни, послужила мне к смерти» (7:10). И так до конца книги: последняя книга Писания — суд, и суд там не отклонение от евангельской темы, а её завершение. От первой заповеди в саду до последнего суда в Откровении заповедь Божия производит в человеке одно: обнаруживает ветхого человека, судит его и умерщвляет.

Это надо сказать со всей ясностью, потому что здесь обычно смягчают. Заповедь не даётся, чтобы её исполнили и тем улучшились. Ни в раю, ни на Синае, ни в Нагорной проповеди, где она доведена до такого предела — не гневайся, не смотри с вожделением, будьте совершенны, — что всякая мысль об исполнении отпадает сама. Заповедь даётся, чтобы человек умер. Не тело — «я», собранное вокруг себя, которое думало, что справится, и которому предъявлен счёт, по которому нельзя расплатиться. Апостол называет это «умереть для закона законом» (Гал. 2:19) — то есть закон убивает, и тем самым освобождает от себя, потому что с мёртвого нечего взять.

И это делает Бог. «Я умерщвляю и оживляю, Я поражаю и Я исцеляю» (Втор. 32:39). «Господь умерщвляет и оживляет, низводит в преисподнюю и возводит» (1 Цар. 2:6). Апостол о себе: «сами в себе имели приговор к смерти, для того, чтобы надеяться не на самих себя, но на Бога, воскрешающего мёртвых» (2 Кор. 1:9). Для того чтобы. Приговор — с целью, и цель — надежда не на себя. Так вот: годы токсичной религиозности, годы попыток сделать себя лучше, годы страха, что недостаточно, — это человек под заповедью, это его личный Синай, и водит его там не заблуждение, а детоводитель, и ведёт туда, куда должен. Человечеству понадобилось от Адама до Христа; человеку иногда — двадцать лет. Ни то, ни другое не потрачено зря. Ветхий человек не улучшается — он умирает, и умирает не сразу, и, пока он умирает, ему больно, и боль эта — не знак, что Бог отвернулся, а знак, что Он работает.

Поэтому то, что будет изложено ниже, излагается не против кого-то. Это не оружие. Это то, что человек слышит, когда детоводитель довёл его до двери и отпустил руку.

2.3. Совершилось

Прежде чем перечислять, что Бог делает с человеком, нужно сказать, что Он сделал без него, потому что всё остальное — следствие.

В середине истории стоит событие, которое произошло один раз и не повторяется: Бог стал человеком, прожил человеческую жизнь до конца, был убит и воскрес. Апостол настаивает на единственности с упорством, которое понятно только на фоне религий, где жертва приносится снова и снова: «Он совершил это однажды, принеся в жертву Себя Самого» (Евр. 7:27); «одним приношением навсегда сделал совершенными освящаемых» (10:14). Однажды, навсегда, совершенными — три слова, каждое из которых закрывает вопрос о добавках. Последнее слово на кресте — «совершилось» (Ин. 19:30), τετέλεσται, тот же глагол, которым помечали оплаченный счёт. Не «начато», не «сделано, насколько возможно», — оплачено.

Что именно совершилось. Сын Божий взял человеческую природу — не некоторую, не образцовую, а ту, которая есть, «в подобии плоти греховной» (Рим. 8:3), — и в ней прошёл то, чего ни один человек в ней не проходил: послушание до конца, до смерти крестной. Праведность, которой у человечества не было, появилась в человечестве — в Нём. Суд, который висел над человечеством от первой заповеди, совершился — над Ним. И жизнь, которой у смертной плоти не было, вошла в смертную плоть — в Его воскресении. «Ибо если один умер за всех, то все умерли» (2 Кор. 5:14) — не «все могут умереть», не «всем предложено», — умерли; апостол пишет о прошедшем факте, а не о возможности. Природа одна, и то, что произошло с ней в Нём, произошло с ней.

Это и есть то, во что верят, — и то, что человек не делал. Он не участвовал в Воплощении и не присутствовал на Голгофе. Всё, что имеет значение для его вечности, случилось за две тысячи лет до его рождения, в стране, где он не бывал, и было закончено прежде, чем он мог что-нибудь к этому прибавить. «Он спас нас не по делам праведности, которые бы мы сотворили, а по Своей милости» (Тит. 3:5). Отсюда — покой, который апостол называет субботой: «ибо, кто вошёл в покой Его, тот и сам успокоился от дел своих, как и Бог от Своих» (Евр. 4:10). Бог почил в седьмой день, потому что творение было закончено. Человек входит в покой, потому что закончено спасение. В обоих случаях покой — не награда за работу, а признание, что работать больше не над чем.

Всё дальнейшее — то, что Бог делает с отдельным человеком, — есть приложение этого одного события к нему. Не продолжение, не доработка, не «вторая часть», которую человек и Бог доделывают вместе. Приложение: то, что сделано для всех, вменяется этому.

2.4. Что делает Бог

Учение о спасении можно изложить как ряд действий, и во всех этих действиях подлежащее одно.

Он избрал. «Он избрал нас в Нём прежде создания мира, чтобы мы были святы и непорочны пред Ним в любви, предопределив усыновить нас Себе чрез Иисуса Христа, по благоволению воли Своей» (Еф. 1:4–5). Прежде создания мира — то есть прежде, чем было что избирать; прежде дел, прежде веры, прежде самого человека. По благоволению воли Своей — то есть причина в Нём и нигде больше. Апостол, разбирая Иакова и Исава, говорит об этом с почти нестерпимой прямотой: «когда они ещё не родились и не сделали ничего доброго или худого, — дабы изволение Божие в избрании происходило не от дел, но от Призывающего» (Рим. 9:11). Не от дел — но и не от предвиденных дел, не от предвиденной веры, не от чего-либо в человеке; от Призывающего.

Он призвал. «Кого Он предопределил, тех и призвал» (Рим. 8:30). Призвание — не приглашение, которое можно отклонить; в языке апостола это тот зов, которым Бог «называет несуществующее, как существующее» (4:17), — тот же, что при творении. Зов, который создаёт того, кого зовёт. Лидия слушала, и Господь отверз ей сердце; она не открыла его сама и не могла бы.

Он родил. «Восхотев, родил Он нас словом истины» (Иак. 1:18). «Благословен Бог… возродивший нас воскресением Иисуса Христа из мёртвых» (1 Пет. 1:3). Рождение — образ, который выбран не случайно: никто не участвует в собственном рождении, не соглашается на него, не готовится к нему и не может его ускорить. «Которые ни от крови, ни от хотения плоти, ни от хотения мужа, но от Бога родились» (Ин. 1:13). Три «ни» подряд, и все три исключают хотение. Никодиму, который спрашивает, как это возможно, Христос отвечает не методом, а ветром: «Дух дышит, где хочет, и голос его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит: так бывает со всяким, рождённым от Духа» (3:8). Рождённый знает, что родился. Он не знает, как, и не должен.

Он оправдал. «Получая оправдание даром, по благодати Его, искуплением во Христе Иисусе» (Рим. 3:24). Даром — δωρεάν, то же слово, которым сказано «возненавидели Меня напрасно», без причины; без причины во мне. И далее, слова, которые стоит выучить наизусть: «А не делающему, но верующему в Того, Кто оправдывает нечестивого, вера его вменяется в праведность» (4:5). Оправдывает нечестивого. Не исправившегося, не старающегося, не подающего надежды — нечестивого, как он есть, в момент, когда он ещё таков. Оправдание — не признание того, что человек стал праведен; это приговор суда, объявляющий праведным того, кто не праведен, на основании праведности Другого. Праведность эта вменяется, а не вливается. Влить её — значило бы сделать её свойством того, в кого влили, так что праведным человек становится уже сам по себе. Этого нет. Нет и обратного: праведности, которая остаётся бумагой приговора и лежит вне нас. Мы облекаемся во Христа, и Он становится нашей праведностью. Одежду не вливают под кожу и не вешают рядом. Ею одевают. «Он сделался для нас праведностью» (1 Кор. 1:30). Не сделал нас праведными — сделался праведностью для нас. Святость и праведность всегда остаются Его и составом нашей природы не становятся. И всё же они принадлежат нам онтологически: мы одеты в Него. По принадлежности, не по составу.

Он усыновил. Здесь апостол берёт образ из римского права, и образ этот — самый точный из всех. Усыновлённый в Риме получал всё: имя, наследство, положение, — и не получал ничего: ни капли крови, ни одной черты лица, ни одной наследственной болезни отца. Его природа оставалась прежней. Его положение менялось целиком и навсегда. «Вы не приняли духа рабства, чтобы опять жить в страхе, но приняли Духа усыновления, Которым взываем: Авва, Отче!» (Рим. 8:15). Раб и сын могут делать в доме одну и ту же работу; разница не в работе, а в том, что сын не может быть уволен и не боится. Усыновление — это новая онтология без новой природы; «во Христе» — это не то, из чего человек состоит, а то, чей он.