Мистика совершенного спасения. Часть 2.

Он освящает. И здесь то же подлежащее. «Христос Иисус сделался для нас премудростью от Бога, праведностью и освящением и искуплением» (1 Кор. 1:30) — освящение в одном ряду с праведностью, и оно тоже — Он. «Сам же Бог мира да освятит вас во всей полноте… Верен Призывающий вас, Который и сотворит сие» (1 Фес. 5:23–24). Сотворит — Он, тот же, кто призвал. Освящение в языке апостола — прежде всего принадлежность: святые — это те, кто отделён для Бога, и отделил их Он; он пишет коринфянам, у которых в общине блуд и распри, — «призванным святым», не «стремящимся к святости». Что происходит потом с их нравом — происходит, и происходит Им же, «ибо Бог производит в вас и хотение и действие по Своему благоволению» (Флп. 2:13); но это не условие святости, а её следствие, и следствие, темп которого Он не отдал в их руки.

Он хранит. «Начавший в вас доброе дело будет совершать его даже до дня Иисуса Христа» (Флп. 1:6) — начавший, тот и будет совершать; на середине не передаёт. «Овцы Мои слушаются голоса Моего… и никто не похитит их из руки Моей» (Ин. 10:27–28) — никто, и овца в том числе, потому что рука не её. «Ни смерть, ни жизнь, ни Ангелы, ни Начала, ни Силы, ни настоящее, ни будущее, ни высота, ни глубина, ни другая какая тварь не может отлучить нас от любви Божией во Христе Иисусе» (Рим. 8:38–39) — и человек, который спрашивает «а я сам могу?», должен заметить, что он — тварь, и он в списке. «Могущему же соблюсти вас от падения и поставить пред славою Своею непорочными в радости» (Иуд. 24) — соблюсти от падения, не «помочь вам не падать».

И Он прославит. «А кого оправдал, тех и прославил» (Рим. 8:30). Прославил — в прошедшем времени, о том, что ещё не произошло. Апостол не оговорился; он говорит с точки зрения Того, у Кого это уже сделано, и с этой точки зрения — единственной, с которой видно всё, — история человека закончена прежде, чем началась: избран, призван, оправдан, прославлен. Между этими глаголами нет ни одного, где подлежащее менялось бы.

Так выглядит спасение, если излагать его, не отводя глаз. Бог избирает, зовёт, рождает, оправдывает, усыновляет, освящает, хранит и прославляет. Человек — во всех восьми случаях в винительном падеже. Это не унижение человека. Это единственное описание, при котором он может выдохнуть.

2.5. Что из этого следует для жизни

Теперь — почему это учение стоит больше остальных.

Тот, кто это понял, свободен для радости. Не потому, что ему велено радоваться, — хотя и велено, — а потому, что для радости освободилось место: место, которое раньше занимала проверка. Радость апостола — всегда «о»: о Господе, о том, что имена написаны на небесах, о том, что Он воскрес. Она не состояние, которое надо поддерживать, а ответ на факт, который не меняется. Человек, знающий, что избран прежде создания мира и что его прославление в прошедшем времени, может радоваться в тюрьме — апостол так и делал — не потому, что тюрьма хороша, а потому, что тюрьма не имеет отношения к делу.

Тот, кто это понял, свободен для ближнего. Это, может быть, главное следствие, и оно наименее заметно. Пока человек занят своим спасением — проверяет, дотягивает, накапливает, — его руки заняты. Он может делать добро ближнему, но делает его с оглядкой: зачтётся ли, достаточно ли, не для себя ли. Ближний получает не человека, а его усилие. Когда же спасение оказывается сделанным целиком и без него, руки освобождаются, и впервые становится возможно сделать что-то для другого просто потому, что другому это нужно. «Вера, действующая любовью» (Гал. 5:6) — не вера, которая производит любовь как доказательство, а вера, которая, не нуждаясь ни в каких доказательствах, действует наружу, потому что внутрь ей больше незачем смотреть. Апостольские увещания почти все об этом — о ближнем, о ложь не говорите, о гнев не держите, о трудитесь, чтобы было из чего уделять нуждающемуся; и почти ни одно — о работе над собой. Работа над собой — занятие тех, кто ещё не знает, что с собой уже всё решено.

Тот, кто это понял, свободен от страха. «В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение; боящийся несовершен в любви» (1 Ин. 4:18). Страх — вернейший признак неверного понимания спасения: человек боится, что в конце спросят, достаточно ли он старался, — значит, он верит, что старание — мера. Когда мера — Христос, бояться нечего, и не потому, что человек хорош, а потому, что вопрос о нём закрыт. Страх, конечно, приходит и после этого; он — погода, плоть, машина; но он больше не имеет права на последнее слово, и человек, которому страшно, знает, что страху не верит.

И тот, кто это понял, не боится закона. Заповедь остаётся: не гневайся, не лги, люби ближнего, — и он слышит её иначе. Не как условие, при котором его примут, а как описание того, как живут принятые. Заповедь для него — уже не Синай, а дом: в доме Отца так себя ведут, и не за это в нём живут. Он нарушит её — и это будет обличено, и он согласится с обличением, и будет знать, что обличение — не выселение. Так живёт сын. Раб в том же доме при той же заповеди живёт в аду.

Всё это — не награда за правильное богословие. Это просто то, что происходит с человеком, когда детоводитель отпускает руку и он обнаруживает, что стоит перед дверью, которая открыта, и открыта не им.

2.6. Верен Призывающий

Осталось сказать одно, и это уже было сказано, но его стоит повторить в конце, потому что именно здесь читателя ждёт первый соблазн. Прочитав всё это, он может подумать: значит, надо правильно понять, — и превратить понимание в новую задачу, новую лестницу, новый счёт. Но понимание, о котором шла речь, тоже не его. Помазание учит. Дух научит всему. Человек не выбирает возраст, в котором находится, и не может перепрыгнуть через ступень; он может только быть учимым — то есть слушать, и то, что услышано, будет положено в него в свой срок, Тем, Кто кладёт.

Ему не нужно ничего делать с этой главой. Ему нужно только знать, что она есть, и что, когда придёт время, она окажется правдой не потому, что он её усвоил, а потому, что его довели до места, откуда она видна. «Верен Призывающий вас, Который и сотворит сие».

Глава 3. Как устроен человек

3.1. Зачем анатомия

Врач учит анатомию не для того, чтобы исцелять. Исцеляет не анатомия; исцеляет организм, а врач в лучшем случае убирает то, что мешает организму это делать: вправляет, вычищает, снимает давление, останавливает кровь. Но, чтобы убрать мешающее, надо знать, где оно лежит и что вокруг него, иначе вместе с осколком вынут нерв. Анатомия — знание о том, чего не трогать и куда не лезть, столько же, сколько о том, где искать. Этой главе отведена такая же роль. Она не про то, как спастись, — об этом сказано, и сказано, что не нами. Она про то, как устроен тот, кому мешают, — чтобы, когда Бог захочет убрать мешающее через нас самих, мы хотя бы не мешали Ему в этом, хватаясь не за то.

Здесь сразу нужна оговорка, и она важнее самой главы. То, что описано ниже и дальше в книге, — не единственный путь и даже не лучший. Это один из многих. Кого-то Бог ведёт через скорбь, и скорбь делает с человеком всё то же самое без единой мысли об устройстве ума; кого-то — через счастливую семейную жизнь, через ребёнка, через работу, через долгую старость; кого-то — через ближнего, которого не выбирают. Разбойник на кресте не изучал психологии. Ему было сказано «ныне же», и этого хватило, и хватит любому. Но есть души, устроенные так, что они смотрят внутрь; они делают это не потому, что решили, а потому, что не могут иначе, и для них внутреннее — не роскошь, а место, где всё происходит. Такие люди, если им не дать карты, нарисуют себе свою, и обычно она будет хуже. Я показываю ту, по которой провели меня. В ней нет ни исключительности, ни высоты. Кто прочтёт её как путь для избранных, для тонких, для продвинутых, — тот снова сделал из христианства пищу для того самого, о чём эта глава: для «сам», которому нужно быть особенным хоть в чём-нибудь, хотя бы в способе умирать.

И ещё одна оговорка, техническая. Здесь описан уровень, который человек может наблюдать в себе сам, — то, что видно изнутри при некотором внимании. Более глубокая механика — из чего складывается то, что здесь названо машиной, как возникает ощущение «я», из каких кусков собирается желание — разобрана дальше, отдельными главами, и разобрана на языке, который я собрал из двух источников: из наблюдений созерцательных традиций, знавших об устройстве ума задолго до психологии, и из самой психологии, которая последние сто лет проверяла эти наблюдения приборами. Терминов тех традиций в книге нет: они тянут за собой свою метафизику, а она нам не нужна. Нужен механизм. Механизм у всех один.

3.2. Шесть слов

Я буду пользоваться шестью словами, и все они — обычные. Они не заменяют слов Писания — о том, как соотносятся с ними, скажу отдельно, — но позволяют говорить о человеке так, чтобы каждое слово можно было проверить на себе.

Экран. Самое нижнее из того, что можно обнаружить, — то, что вообще есть опыт. Что-то видится, слышится, чувствуется; есть присутствие, в котором всё это происходит. У этого присутствия нет содержания: оно не мысль, не ощущение, не образ. У него нет границ — нельзя сказать, где оно кончается. Нет «я» — оно не знает, чьё оно. Нет времени — оно не помнит и не ждёт. Если убрать из опыта всё, что можно назвать, — а это возможно, и люди, которые сидят достаточно долго, туда приходят, — экран остаётся, и остаётся один, потому что в нём нечему отличаться от другого такого же. Он у всех одинаков не по сходству, а по неразличимости. Отсюда чувство, которое знает всякий, кто там был: что это одно на всех. Чувство верное. Подпись под ним — «и это Бог» — нет. Экран тварен, как свет в комнате: он не Тот, Кто его включил, и в нём никого нет. С ним ничего не нужно делать. Он не портится и не улучшается; он не грешит и не кается; он не участвует. Он просто то, на чём показывают.

Машина. Всё, что в человеке заведено и выучено. Темперамент, с которым родился. Память, в том числе та, которой не помнишь. Привычки — от того, как держишь ложку, до того, как реагируешь на упрёк. Эмоции, которые включаются раньше, чем понял, на что. Автоматизмы тела: сжатая челюсть, поднятые плечи, задержанное дыхание. И — главное для этой книги — петли: сигнал, влечение, действие, облегчение, — прошитые повторением так, что срабатывают целиком, как один жест. Машина работает быстрее, чем внимание успевает её заметить; почти всё, что человек делает за день, делает она, а он узнаёт об этом по факту. Это то, что мы называем «душой», когда говорим о душевной жизни, и это единственный уровень, до которого достают все практики, какие есть на свете, — от молитвы по чёткам до когнитивной терапии. Машину можно перенастроить. Это долго, это обычно, это работает у людей любой веры и без веры, и ничего духовного в этом нет. Ровно так же, как нет ничего духовного в том, чтобы выправить сломанную ногу.

Центр тяжести. У машины есть настройка, которую она сама не видит: что ей на самом деле дорого. Не что человек думает о своих ценностях — это машина умеет рассказывать; а что реально перевешивает, когда доходит до дела. Можно искренне считать, что главное — Бог, семья и правда, и обнаружить по поступкам, что главное — не выглядеть глупо. Центр тяжести не узнаётся заглядыванием внутрь: там видно то, что машина о себе говорит. Он узнаётся по тому, куда человека относит, — по тому, куда идут ноги, когда голова занята другим. Это то, что Писание называет сердцем, и сердце по Писанию скрыто: его испытывает Бог, а не хозяин. И это то место, где Бог действует. Он не отменяет выбор и не подменяет мотив; Он меняет, что сладко. Человек, у которого сместился центр тяжести, не обнаруживает в себе новой силы; он обнаруживает, что прежнее перестало тянуть, а новое тянет, и не помнит, когда это случилось. Усилием центр тяжести не переставляется, потому что усилие само на него опирается: чтобы напрячься ради чего-то, это что-то должно уже весить.

Персонаж. Машина умеет рассказывать о себе, и рассказчик этот — особый узел в ней, который говорит «я». «Я решил», «я хочу», «я должен», «я не справился», «я сам». Он появляется после того, как всё уже произошло, — после того, как машина взвесила и тело двинулось, — и подписывает решение задним числом, с полной уверенностью, что подписал до. Он не лжёт; он не знает, что опоздал. Он ведёт счёт: сколько сделано, сколько нет, как выгляжу, как выглядел бы. Он сравнивает — всегда. И он настаивает на одном: что он источник. Персонаж — не часть человека, которую можно было бы вырезать; персонаж — это вся машина, когда она собрана вокруг себя и смотрит на себя. Это то, что Писание называет плотью, и потому плоть — не тело и не низшее, а именно этот способ быть собранным: «сам». Персонажа нельзя улучшить, потому что улучшенный персонаж — по-прежнему персонаж, и улучшение станет его новым сюжетом. Можно только перестать принимать его отчёты за истину, — и то не по решению, потому что решение принимает он.

Куда смотришь. У всего человека в каждый момент есть направление. Не мысль о направлении — само направление: чего хочется, к кому тянет, куда уходит внимание, когда его никто не держит, что всплывает первым, когда просыпаешься. Это не орган и не часть; это поза целого, как наклон тела к тому, кого ждёшь. Язык это знает: «упал духом», «воспрянул духом», «не в духе» — не о части человека, а о человеке целиком, взятом со стороны его поворота. Это и есть дух в том смысле, в каком слово употребляет апостол: не высшая способность, а весь человек в его обращённости. Направление не наблюдается изнутри — свой взгляд не видишь; видишь только то, на что смотришь, и по предмету узнаёшь, куда повёрнут. И оно не меняется оттого, что человек решил повернуться. Оно меняется оттого, что сдвинулся центр тяжести, — и человек обнаруживает себя уже смотрящим в другую сторону.

Кто. И, наконец, тот, к кому всё это относится. Здесь надо быть внимательным, потому что его ищут не там. Его нет на экране — там никого, экран не знает, чей он. Его нет в машине — там механизмы, и они ничьи, как ничья погода. Его нет в персонаже — тот рассказ, и рассказ о ком-то, а не сам кто-то. «Кто» не находится интроспекцией вообще, и это не недостаток метода, а свойство предмета: он не вещь внутри. Он существует иначе — как тот, кого зовут. Ребёнок становится «я» не оттого, что нашёл себя внутри, а оттого, что к нему обращались по имени, раньше, чем он мог понять, что такое имя; «ты» приходит раньше «я», и «я» — ответ на него. Так и здесь: ты — тот, кому сказано «ты». И держится это не изнутри — там не за что держаться, — а с той стороны, откуда зовут. Это то, что богословие называет лицом, и это единственное в человеке, что не природа. Всё остальное — природа целиком, и природа не повреждена: экран цел, машина работает, центр тяжести есть, персонаж исправно рассказывает. Не хватает не части. Не хватало Того, Кто зовёт, — и когда Он зовёт, «кто» есть, и есть при Нём.

3.3. Те же слова у апостола

Чтобы не казалось, что я подменил Писание психологией, — короткая сверка.

Апостол не режет человека на части и не строит трёхэтажных схем; он говорит о целом человеке под разным углом и под разной властью. Плоть у него — весь человек, каков он сам по себе, включая его благочестие: персонаж. Душа, там, где это слово вообще появляется, — жизнь, живое существо, то, что дышит; я беру это слово шире, для всей машины, и говорим об этом честно как о своём употреблении. Сердце — центр, где мыслят, хотят и верят, и который испытывает Бог, а не человек: центр тяжести. Дух — там, где о человеческом духе, — «я» в его повороте, то, что успокаивается и не имеет покоя, что молится, когда ум бездействует, чему свидетельствует Дух Божий: куда смотришь. А «кто» — тот, кого апостол называет по имени, к кому обращается «вы», о ком говорит «вы умерли» и «ваша жизнь сокрыта», — не описывая, а адресуя. Экрана у апостола нет: он не занимался тем, что остаётся, когда всё убрано. Но есть у тех, кто на него опирался: одна природа, единая от первого до последнего человека, образ, который есть зеркало, — пустое, отражающее то, к чему повёрнуто.

Соответствие не буквальное, и я не выдаю его за экзегезу. Оно нужно, чтобы читатель, встречая в книге «машину» или «персонажа», не думал, что это другой человек, чем тот, о котором пишет апостол. Это тот же. Просто описанный так, чтобы каждое слово можно было найти в себе.

3.4. Как это работает вместе

Теперь — как эти шестеро действуют, когда происходит что-нибудь.

Событие снаружи — слово, взгляд, запах, воспоминание, которое пришло само — попадает в машину. Машина взвешивает его по центру тяжести: насколько это важно, опасно, желанно, — и взвешивает мгновенно, задолго до того, как человек «подумал». Тело действует: сжимается, тянется, отворачивается, отвечает. И тогда — только тогда — включается персонаж и сообщает: «я решил так поступить», и приводит причины, которые сочиняет на ходу, и верит им. Всё это происходит на экране, и никто из участников экрана не видит, как не видят света те, кто им освещён. А «кто» — тот, с кем всё это происходит и кого в этом не найти.

Из этой картины следует то, чего обыкновенно не понимают о переменах. Изменить человека можно двумя путями, и они не смешиваются.

Снизу — перенастройка машины. Практика, повторение, разбор искажений, привычка замечать импульс до того, как рука двинулась, — всё то, чем занимаются терапевты, тренеры и созерцательные традиции всех времён. Это чинит проводку. Это реально, это медленно, это работает. И это не переставляет центр тяжести: перенастроенная машина взвешивает точнее, но взвешивает по-прежнему, и персонаж, ставший спокойнее, — всё тот же персонаж. Всё, что можно сделать с человеком на этом уровне, — сделать его исправной машиной. Это много. Это не спасение.

Сверху — когда Тот, Кто зовёт, действует на центр тяжести. Не через усилие, потому что усилие на него опирается; через услышанное. Слово, дошедшее туда, где назначаются веса, меняет, что сладко, — и весь человек поворачивается, ещё не зная об этом, а машина потом, медленно, годами, подстраивается под новый поворот, и подстройка эта видна другим и видна назад, но не видна ему в момент. Это то, что называют благодатью, и она тоже проходит через природу — через слух, через память, через те же нейроны, — но не из природы исходит. Первый путь — как. Второй — откуда.

Вся эта книга — о первом пути, потому что о втором нельзя написать руководства: он не в наших руках. Но о первом можно, и нужно, — по одной причине. Машина, собранная вокруг «сам», глушит услышанное. Она принимает сигнал и переводит его в задание. Перенастройка машины не производит сигнала и не заменяет его; она делает так, чтобы услышанное не перевиралось на входе. Это работа не над спасением. Это работа над помехами, и она законна ровно постольку, поскольку помнит, что она — работа над помехами, а не над приёмом гостя.

3.5. Что видно, а что нет

Анатомия полезна ещё одним: она говорит, что можно увидеть изнутри, а что нельзя, — и тем избавляет от долгих поисков в темноте.

Машину видно частично. Её выходы — движение, слово, вспышку — видно всегда, но с опозданием: она уже сработала. Её ход — импульс до движения — видно при некотором навыке внимания, и это единственное место, где навык вообще что-то даёт. Её устройство — почему именно так — не видно почти никогда; о нём догадываются по повторениям.

Персонажа видно лучше всего, потому что он и есть то, что говорит. Его речи — «я должен», «не как те», «хотя бы», «в следующий раз» — слышны прямо, и вся работа с ним состоит в том, чтобы слышать их как речи, а не как истину. Но и тут есть предел: персонаж, который смотрит на персонажа, — персонаж, и он немедленно сочинит рассказ о том, как хорошо он себя видит.

Центр тяжести не виден вовсе — только по выходам. Человек узнаёт, что ему дорого, по тому, что его задело, куда его отнесло, чего он не сделал, хотя собирался. Заглядывать в него бесполезно: там будет отчёт персонажа о том, что должно быть дорого. Поэтому всякая проверка себя — «люблю ли я Бога», «искренне ли верю» — проверяет не центр тяжести, а рассказ о нём, и потому никогда не успокаивает: рассказ можно переписать, и он знает, что можно.

Направление видно только по предмету. Не «куда я повёрнут», а «на что я смотрю»: что первое в голове утром, к чему возвращается внимание, когда его отпустили, о чём думается, когда думать не о чем. Это честный показатель — единственный из всех, — потому что он не спрашивает у персонажа, а смотрит, куда идут ноги. И он же единственное, что можно заметить о духе, не сочиняя.

Экран виден, только когда убрано всё остальное; и тогда виден он один. «Кто» не виден никогда, и его не надо искать: он не там, куда смотрят, а тот, кто смотрит, и держится не изнутри.

Из этого следует простое правило, которое избавляет от половины духовной тревоги: то, что нельзя увидеть, нельзя и проверить, а то, что нельзя проверить, не может быть заданием. Сердце испытывает Бог. Лицо держит Зовущий. Человеку остаётся машина — и её достаточно.

3.6. Двоецентрие

Последнее, что нужно сказать об устройстве, — то, что на земле человек, о котором идёт речь в этой книге, собран дважды.

Старая сборка — вокруг «сам» — никуда не делась. Она приговорена и, как сказано выше, казнена, но машина, в которой она работает, живёт и работает, и потому персонаж продолжает говорить, счёт продолжает вестись, торг продолжает предлагаться. А рядом — не в другом месте, а в том же человеке — есть новый поворот: центр тяжести, сдвинутый туда, где Он; направление, которое обнаруживаешь, когда всё остальное молчит; «кто», который держится зовом. Два центра. Апостол описал это как «плоть желает противного духу, а дух — противного плоти», и описал о себе, а не о новоначальных.

Из этого следует, что колебание — не признак поломки. Человек, которого то тянет к Богу, то относит к себе, не находится на пути от одного состояния к другому; он находится там, где находятся все, в ком есть оба центра, и будет там до конца. Старая сборка не демонтируется по частям — она не растёт вниз, как не растёт вверх новая. Меняется не соотношение двух центров, а то, какому из них человек верит, когда они говорят. И вера эта — не его.

Практическое следствие такое: не надо ждать, что персонаж замолчит, и не надо принимать его речь за собственную. Он будет говорить до смерти. Его речи — погода; направление — климат; и климат не переменится оттого, что сегодня дождь. Кто это знает, тот не пугается дождя и не делает из ясного дня расписки. Он просто живёт с двумя центрами, зная, который держит.

3.7. Тот, кто отпускает

И здесь мы упираемся в то, что будет главной темой всех следующих глав, и что нужно назвать сразу, чтобы читатель не искал в них того, чего там нет.

Всё, что мешает, — персонаж. Не машина: машина просто машина, она честно делает то, чему научена. Не центр тяжести: он не выбирает, что ему дорого. Не экран — на нём ничего нет. Мешает «сам»: рассказчик, который присваивает, сравнивает, ведёт счёт и настаивает, что он источник. Все помехи, какие есть, — его: счёт, торг, проверка, стыд, «я должен», «я не смог», «я хотя бы». Он — то, что глушит. И потому естественная мысль каждого, кто это увидел: значит, от него надо избавиться.

Но кто будет избавляться? Тот, кто скажет «я отпускаю», — и есть тот, кого отпускают. Человек не может отпустить себя, как рука не может разжать себя, продолжая держать: разжимающее и разжимаемое — одно. Всякий метод избавления от «сам», исполняемый самим «сам», кончается «сам», который избавился, и это самый прочный из всех его сюжетов — потому что теперь у него есть, чем оправдать своё существование: он смиренен, он отрёкся, он пуст. Отсюда все духовные карьеры, и отсюда тот особенный, тонкий, благоухающий вид гордости, которым пахнет от людей, долго занимавшихся собой. Они не лгут. Они действительно отпустили всё — кроме того, кто отпускал.

Этот тупик — не ошибка, которую можно исправить лучшей техникой. Это устройство. Персонаж не может совершить самоубийство, потому что самоубийство тоже будет его актом, его последним «я сам», и потому не убьёт его, а увенчает. Сказать ему «не старайся» — он будет стараться не стараться. Сказать «прими» — он примет, и предъявит принятие. Сказать «ты ничего не можешь» — он ответит «да» тем тоном, каким отчитываются о выполненном. Дна у этого нет. Всякая попытка выбраться — способ остаться.

Хорошая новость в том, что выбираться не требуется. Это надо сказать прямо, потому что вся эта книга рухнет, если читатель поймёт её как способ избавиться от себя. Персонажа не нужно убивать: он приговорён и казнён, две тысячи лет назад, в Другом, и приговор приведён в исполнение без нашего участия — так же, как без нашего участия он был вынесен. То, что от него осталось, — не подсудимый, а тело, которое ещё дёргается, и дёргаться будет до конца, потому что машина, в которой он живёт, не остановится, пока живёт. С ним не нужно бороться. Его нужно видеть. Заметить, что он снова говорит, назвать — «это счёт», «это торг», «это отчёт» — и не поверить. Не изгнать, не заглушить, не победить: не поверить. Всё, что следует дальше в книге, — о том, как выглядят его речи, чтобы их можно было узнать; и ни слова о том, как заставить его замолчать, потому что заставлять будет он.