Инвазия – Собирая осколки

В ответ – только треск помех и далёкие выстрелы.

А потом он увидел.

Степан Валерьевич вылетел из дома напротив, даже не пригибаясь. В руке – автомат, лицо – каменное, возраст будто отступил на шаг назад. Он рванул через двор, спотыкаясь, но не сбавляя шага, подлетел к забору, отодвинул металлический лист профнастила, и тот со скрежетом подался. Ещё секунда – и старик юркнул в проём, исчезнув в темноте соседнего участка.

Андрей замер, глядя на пустой двор.

– Какого хрена… – выдохнул он, но времени на вопросы не было.

Он резко обернулся и крикнул в глубину комнаты напротив.

– Давид! Бегом сюда! Займи мою позицию. Я к своим.

Андрей вылетел во двор, даже не думая скрываться. Калитка с лязгом поддалась с первого рывка – он рванул её на себя, на секунду замер, окинул взглядом тёмную улицу и побежал. Туда, где рвались выстрелы. Где были Антон и Эльвира. В сторону света застывших машин на перекрестке.

Он не считал шаги, не думал об опасности – только ноги сами несли вперёд, а в голове стучало одно: успеть.

Первый дом. Второй. Краем глаза заметил вспышку справа. Андрей дёрнулся инстинктивно, всем корпусом, и пуля ушла в свистящий рикошет где-то за спиной.

Сердце пропустило удар. Он рухнул на колени, вжался в мокрую землю, заметался взглядом и рванул к грузовику Давида, стоявший на обочине. Тяжёлая машина нависла над ним тёмной глыбой, давая передышку.

Андрей сидел на корточках, прижимаясь спиной к колесу, и ошарашенно хватал ртом воздух. Где? Откуда? Он лихорадочно вглядывался в темень, пытаясь угадать, где затаился тот, кто только что чуть не снял его одной пулей.

Сердце колотилось где-то в горле, адреналин жёг кровь, но разум постепенно прояснялся.

Он выглянул из-за колеса, стараясь не высовываться. Дождь застилал глаза. В темноте, среди теней и мокрых кустов, невозможно было разглядеть стрелка. Но тот был там. Ждал. Целился.

Где-то впереди, через пару домов, снова застрочил автомат – длинная, злая очередь, потом одиночные выстрелы. Антон и Эльвира держались. Или уже Валерьевич успел туда?

Андрей сжал автомат, принимая решение. Ждать нельзя. Если он останется здесь – те двое могут не вытянуть. Если побежит – подставится под пулю.

“Так себе выбор” – пронеслось в голове у Андрея.

Он глубоко вздохнул, собираясь с силами, и уже готов был рвануть вперёд, когда за спиной, со стороны их дома, ударил одиночный выстрел, потом еще несколько. С той стороны, где остался Давид.

А потом – тишина. Та самая, звенящая, которая хуже любого шума.

Андрей замер, не понимая, что произошло. Свой стрелял? Чужой? Или это Давид снял того, кто целился в него?

Ответ пришёл через секунду – в эфире раздался тяжёлый, сбитый голос Давида с сильным акцентом от волнения:

– Вроде готов, – выдохнул Давид в рацию, и в его голосе, даже сквозь акцент и помехи, слышалась неуверенность.

Андрей выдохнул, коротко и зло, и, больше не раздумывая, рванул вперёд, в темноту, к своим.

Как только Андрей влетел во двор, где ещё минуту назад гремели выстрелы, первое, что он увидел, – тёмный силуэт на мокрой траве. Человек лежал на спине, неестественно вывернув руку с автоматом. Андрей уже готов был проскочить мимо, списав на очередного убитого нападавшего, но что-то заставило его замедлиться. Знакомая куртка.

Мир рухнул в одно мгновение.

В голове застучало так сильно, что боль отдавала в виски, застилая глаза красной пеленой. Жар ударил в грудь, разлился по телу обжигающей волной – там, где только что был холодный расчёт, теперь плескалось липкое, удушающее осознание.

Андрей на ватных ногах подошёл ближе. Опустился на колени рядом с телом Степана Валерьевича.

Старик лежал с открытыми глазами, в луже крови, глядя куда-то в серое, дождливое небо. На губах застыла странная, спокойная улыбка. Будто он видел что-то там, наверху, чего другие разглядеть не могли.

В рации ожил голос Антона – возбуждённый, тяжело дышащий, но с ноткой торжества:

– Минус два. Валерьевич, у вас как обстановка?

Андрей медленно поднёс рацию к губам. Палец нажал тангенту, но слова застряли в горле колючим комом. Он сглотнул, продышался, заставил себя говорить.

– Валерьевич… – голос сорвался, пришлось начинать заново. – Он… всё.

В эфире снова наступила тишина – густая, ватная, невыносимая. Андрей сидел на коленях в мокрой траве и смотрел на лицо старика, не в силах отвести взгляд. Дождь капал на лицо Степана Валерьевича, но тот уже не моргал.

Он не слышал, как во двор влетели Эльвира и Антон. Не разбирал слов, которые они выкрикивали, подбегая. Только краем сознания заметил, как чьи-то руки схватили тело за ноги и подмышки, потащили прочь. Трава под стариком осталась тёмной, примятой.

– Андрей!

Голос Антона ворвался в сознание резко, как пощёчина.

– Скажи Ане, чтобы готовилась принять! Она должна быть готова!

Андрей медленно поднёс рацию к лицу. Рука дрожала. Губы не слушались. Он нажал тангенту и выдавил из себя чужой, осипший голос:

– Аня… принимай Валерьевича.

Он не стал ждать ответа. Опустил руку и, пошатываясь, направился к выходу со двора. Ноги несли его сами, будто тело уже знало, куда идти, пока разум был занят другим.

Он вышел на дорогу.

Там, на перекрёстке, стояли две машины. Фары горели ярко, нагло, разрезая темноту двумя жёлтыми коридорами света. Они освещали мокрый асфальт, стены домов.

Андрей повернул голову в сторону этого света. Медленно, как в тяжёлом сне, направился к нему.

Подошёл вплотную. Поднял автомат.

И нажал на спусковой крючок.

Очередь за очередью, он всаживал пули в фары, в слепящие глаза машин, пока магазин не опустел. Стекло брызнуло осколками, свет погас, и темнота снова сомкнулась вокруг, тёплая и безопасная.

Андрей стоял в темноте, тяжело дыша, и смотрел, как гаснут последние искры на разбитых фарах. Оранжевые точки мерцали секунду-другую и гасли, одна за другой, пока вокруг не осталось ничего, кроме мокрой дороги и серого марева дождя.

Спустя минуту в рации раздался встревоженный, срывающийся голос Антона:

– Андрей! Ты где?!

– Иду, – ответил он медленно, не ускоряя шага. Голос звучал глухо, отстранённо, будто принадлежал не ему.

– Чёрт тебя дери, давай быстро! – закричал Антон. – Валерьевичу переливание нужно! Срочно!

Андрей замер. Слова пробились сквозь ватную пелену в голове эхом, с задержкой. А когда дошли…

“Валерьевичу»”.

“Переливание»”.

“Срочно”.

Будто кто-то ударил его в затылок с размаху. В голове взорвалось: “Он жив?”

Андрей рванул с места так, как не бегал, наверное, никогда в жизни. Ноги сами несли его вперёд, дождь хлестал по лицу, сердце колотилось где-то в горле, а в голове пульсировало одно-единственное слово: “жив, жив, жив”…

Забежав во двор дома, Андрей первым делом увидел следы крови. Тёмная дорожка тянулась от калитки к крыльцу, размазанная дождём, но всё ещё отчётливая. Она вела внутрь.

Антон стоял у двери, прислонившись плечом к косяку. Курил. Руки дрожали так, что он с трудом подносил сигарету к губам – каждый раз промахивался, задевал щёку, снова тянулся. Глаза были пустые, лицо серое. Он даже не обернулся на звук шагов.

Андрей прошёл мимо, открыл дверь и замер на пороге.

Картина внутри ударила под дых – резче, чем вид тела Степана Валерьевича на мокрой траве.

В коридоре, прямо на полу, сидел подросток. Лет пятнадцати, не больше. Он закрывал лицо руками, но сквозь пальцы сочилась кровь – густая, тёмная, заливала рукава, капала на колени, на пол. Плечи его мелко вздрагивали.

Рядом стоял Давид. Левая рука безвольно висела вдоль тела, другой рукой он зажимал на ней рану и с пальцев медленно, тяжёлыми каплями стекала кровь.

Давид посмотрел на Андрея усталыми, но спокойными глазами и коротко кивнул. Мол, всё под контролем. Хотя какой там контроль.

Андрей переводил взгляд с мальчишки на Давида, с Давида на кровавые следы, и в голове не укладывалось: откуда? Кто это? Что здесь произошло за те несколько минут, пока его не было?

Андрей молча развернулся и спустился в подвал. Каждый шаг отдавался в висках, но он заставлял себя двигаться – туда, где сейчас решалось главное.

В подвале горел яркий свет. После ночной улицы он резанул по глазам так, что Андрей на мгновение зажмурился – белая пелена, за которой не сразу проступили очертания помещения. Заставленные коробками стеллажи, бетонные стены, низкий потолок.

Посередине, на импровизированном операционном столе, лежал Степан Валерьевич.

Стол был обычным, письменным – слишком узким, слишком коротким для рослого старика. Ноги его нелепо свисали с края, почти касаясь пола, и в этой неестественной позе было что-то до боли беспомощное. Но грудь поднималась и опускалась. Едва заметно, на грани видимости – но этого хватило, чтобы Андрей выдохнул.

Аня подставила стул и положила на него коробку, чтобы дать ногам поддержку и привести их в горизонтальное положение.

К стене, на каком-то торчащем гвозде, была прицеплена капельница. Прозрачная трубка тянулась от пластикового пакета к руке старика, исчезая под бинтами.

Аня стояла у одного из стеллажей. Она копалась в большой сумке, перебирая инструменты и упаковки с таким видом, будто всю жизнь только этим и занималась в разгар апокалипсиса. Движения её были спокойными, уверенными, без лишней суеты.

Андрей замер, вглядываясь в её лицо. И вдруг заметил то, что поразило его сильнее, чем вид раненого Валерьевича.

На лице Ани не было ни тени паники. Ни страха. Ни даже той привычной тревоги, с которой она смотрела на всё происходящее последние дни. Только уверенность. Только спокойная, холодная сосредоточенность хирурга, который знает, что делает. Будто война, кровь, раненый старик на слишком коротком столе – это просто очередная смена в приёмном покое.

Андрей смотрел на неё и понимал: она сейчас там, где должна быть. В своей стихии. И если кто-то и может вытащить Валерьевича с того света – то только она.

Аня развернулась к нему так резко, будто только сейчас заметила его присутствие.

– Дай руку, – бросила она коротко, не терпящим возражений тоном.

Андрей послушно протянул ладонь, с любопытством наблюдая за её действиями. Аня молниеносно достала из сумки картонную полоску, похожую на тест из аптеки, ловко уколола ему палец острым предметом и выдавила каплю крови на индикатор. Всё это заняло несколько секунд – ни одного лишнего движения.

Не глядя на результат, она так же резко развернулась и бросила через плечо:

– Позови Антона.

Антон появился в дверях, тяжело дыша, с застывшим на лице напряжением. Аня проделала с ним ту же процедуру – укол, капля на полоску, короткий взгляд.

– Не уходите пока никуда, – бросила Аня, даже не обернувшись.

Они оба молча застыли у входа, боясь лишним движением помешать. Андрей с Антоном переглянулись и синхронно перевели взгляд на Аню. Она суетилась – двигалась быстро, но без паники, раскладывая инструменты, проверяя капельницу, перебирая какие-то упаковки. Каждое движение было отточенным.

– У тебя кровь на ноге, – Андрей кивнул, показывая пальцем.

Антон глянул вниз, поморщился и отмахнулся:

– Царапина.

Спустя минуту Аня взяла в руки те самые картонные полоски. Замерла на мгновение, вглядываясь в них, и в этом коротком стоп-кадре Андрей успел заметить, как дрогнула её рука и на лице на мгновение промелькнули недоумение и испуг. Всего на секунду. Но он увидел.

А потом она повернулась к ним.

– Андрей, – голос её звучал ровно, но в глазах читалось что-то, от чего внутри похолодело. – Ложись на стеллаж. Рядом со столом. Быстро.

Андрей молча подчинился. Стеллаж оказался холодным и жёстким, металлические прутья неприятно давили в спину, но он даже не поморщился – просто лёг, стараясь не мешать.

Аня подошла быстро. Молча протёрла его руку чем-то холодным и пахнущим спиртом, и в следующую секунду игла уже вошла в вену.

Андрей даже не почувствовал боли. Вообще. Ни укола, ни жжения, ни того неприятного момента, когда игла пробивает кожу. Только лёгкое давление и всё.

Он поднял взгляд на Аню. Та сосредоточенно регулировала капельницу, не обращая на него внимания. Видимо, профессионал остаётся профессионалом даже в подвале, с минимальным набором инструментов. Даже когда под руками не операционный, а старый письменный стол и стеллаж с коробками.

Через несколько минут он с трудом повернул голову в сторону. Аня стояла у стола, склонившись над несколькими картонными полосками, на которых тускло поблёскивали капли крови. Она не оборачивалась – застыла неподвижно, будто время для неё остановилось.

Сознание начало уплывать, края зрения темнели, но Андрей успел заметить, как она медленно подняла голову. А потом он увидел её лицо.

Паника. Чистая, неприкрытая, какая бывает только у людей, которые столкнулись с чем-то, чему нет объяснения. И вместе с ней – немой, кричащий вопрос, застывший в расширенных глазах: “Какого хрена здесь происходит?”

Андрей хотел спросить, что случилось, но тело уже не слушалось. Сознание провалилось в темноту, оставив его с этим последним образом – лицом Ани, на котором уверенность хирурга только что сменилась растерянностью.

Глава 21

Резкий, удушливый запах нашатыря вырвал Андрея из темноты, как крюком за глотку. Сознание включилось рывком – болезненным, рваным, будто кто-то без спроса воткнул вилку в розетку прямо у него в голове.

Уши наполнил гул генератора – ровный, назойливый, въедливый. Где-то рядом, сквозь этот шум, пробивался встревоженный голос Антона. Андрей не разбирал слов, только напряжённую интонацию, на грани слуха.

Он попытался открыть глаза. Яркий свет резанул так, что захотелось зажмуриться обратно в спасительную темноту, но он заставил себя терпеть. Голова всё равно была ватная, мысли ворочались медленно, как в густом сиропе.

– С ним всё нормально? – донёсся до него голос Антона, наконец обрётший чёткость.

– Да. Подними ему ноги, – ответила Аня. Коротко, сухо, по-врачебному. – Минут пятнадцать пусть полежит, потом поменяйся с ним.

Андрей проморгался, прогоняя туман. Взгляд сфокусировался на Антоне – тот стоял рядом, сжимая в руках какую-то окровавленную тряпку и глядя на него с плохо скрываемой тревогой.

Он медленно повернул голову. В метре от него, на том же тесном столе, лежал Степан Валерьевич. Грудь старика слабо вздымалась, лицо было белым как бумага, но живым. Аня склонилась над ним, ловко орудуя инструментами, и даже не взглянула в сторону Андрея – всё её внимание было приковано к пациенту, за которого она, кажется, сражалась с самой смертью.

Из рации на поясе у Антона вырвался голос Лекса – злой, сбитый, будто он бежал и одновременно пытался говорить.

– Алё, приём, блядь!

Антон дёрнулся так, будто его током ударило. Руки заметались, пытаясь вытащить рацию с пояса – пальцы не слушались, соскальзывали, движения выходили нервными, суетливыми. Наконец он справился, поднёс ее к лицу и выдохнул в эфир:

– Что у тебя?!

– Тут одна сука за забором сидит! – голос Лекса звенел от злости и напряжения. – Не даёт проехать! По машине стреляет, падла!

– Ты где вообще?

– Да тут, на повороте! На улицу въехать не могу!

– Сейчас буду! – рявкнул Антон и уже рванул к лестнице, но не успел сделать и трёх шагов.

– Не вздумай! – голос Ани прозвучал как пощёчина – резко, хлёстко, не терпя возражений. – Ты сейчас нужен здесь.

– Но там же… – Антон замер на полпути, беспомощно тыча рукой в сторону выхода.

– Всё понимаю, – оборвала его Аня. – Давид пусть сбегает.

– Давид! – крикнул Антон в тёмный проём лестницы, ведущей наверх.

Секунда, другая – и в проёме показался крупный силуэт. Давид спустился на несколько ступеней, смотря сверху на Антона.

– Слушай, там Лексу помощь нужна, – выдохнул Антон, пытаясь унять дрожь в голосе. – В конце улицы по нему шмаляют. Видимо, не всех ещё успокоили.

Давид молча кивнул, но вместо того чтобы сразу рвануть на выход, повернул голову куда-то в сторону и крикнул в глубину дома:

– Эля! Присмотри пока за пацаном!

И только после этого спокойно, даже буднично, обернулся к Антону:

– Хорошо. Только рацию возьму.

Спустя минуту Лекс снова ворвался в эфир – на этот раз с таким набором ругательств, что даже Антон, уже привычный к его манере, поморщился.

– Ну вы где там?! – голос Лекса звенел от злости и, начинающейся паники.

Антон, у которого нервы уже звенели как натянутая струна, рявкнул в ответ так, что, кажется, даже рация затрещала от напряжения:

– Давид сейчас будет! Жди!

– Помоги Андрею подняться, – не оборачиваясь, бросила Аня через плечо. Голос её звучал глухо – всё внимание было приковано к Степану Валерьевичу. – И ложись на его место.

Антон осторожно, но настойчиво потянул Андрея вверх. Тот послушно приподнялся, но стоило ему сделать полшага, как ноги подкосились, и он снова начал заваливаться в темноту.

– Блин, – Антон едва успел подхватить его, голос сорвался на тревожный фальцет. – Аня, он сейчас опять отрубится!

– Положи его на пол и ложись уже! Срочно! – отрезала Аня, не повышая голоса, но вкладывая в каждое слово такую ледяную жёсткость, что спорить было невозможно.

Это было последнее, что услышал Андрей, прежде чем сознание снова погасло, оставив его в тишине и темноте.

Сознание Андрея снова выныривало из темноты и снова проваливалось обратно, как поплавок в штормящем море. Сквозь густой, вязкий туман пробивались обрывки звуков: сначала чьи-то крики – резкие, тревожные, затем спокойные, размеренные голоса. А потом – свежий, прохладный воздух, ударивший в лицо, и странное, уже забытое чувство покоя, разлившееся по тяжёлому, уставшему телу.

Он чувствовал, как его куда-то несут, как опускают на что-то мягкое – пахло тканью, немного сыростью, но было уютно. Чьи-то руки заботливо укрыли его чем-то тёплым, и последней мыслью перед тем, как снова провалиться в спасительную темноту, было: «Живой. Я живой. И Валерьевич, кажется, тоже».

Андрей медленно выплыл из успокаивающего сна, как из тёплой воды. Открыл глаза – в комнате было темно, только слабый свет пробивался из-под двери и за ней слышались тихие, спокойные, размеренные голоса. Без криков, без паники.

Он осторожно приподнялся, прислушиваясь к своим ощущениям. Голова кружилась – мягко, без резких толчков, будто напоминая, что организм ещё не до конца пришёл в себя. Но это было уже не то изматывающее, навязчивое головокружение, от которого мир уходил из-под ног. Просто лёгкая, терпимая слабость.

Андрей толкнул дверь и шагнул в коридор. Ноги чуть повели, но он удержался, придерживаясь за стену. В гостиной горел тусклый свет. В полумраке проступили знакомые силуэты. На диване, вытянувшись во весь рост, лежал Степан Валерьевич. Грудь и левая рука – в свежих, туго наложенных бинтах, сквозь которые кое-где проступали тёмные пятна. Рядом, на низком табурете, сидела Аня. Она не отрывая взгляд смотрела на капельницу, следила за каждым движением прозрачной трубки.

В одном из кресел устроилась Эльвира. Она и Аня о чём-то негромко переговаривались – голоса звучали приглушённо, будто боялись нарушить тишину.

Первой его заметила Аня. Она мягко, но быстро поднялась и бесшумно направилась к нему. Взяла его осторожно, но надёжно под локоть и довела до ближайшего кресла. Андрей опустился в него, чувствуя, как уходит напряжение из ног, и только сейчас понял, как же сильно, оказывается, устал.

– Как Валерьевич? – с трудом выговорил Андрей кивая в сторону дивана. Губы пересохли, язык будто распух, каждое слово давалось с усилием.

– Будет в порядке, – устало ответила Аня, присаживаясь на подлокотник соседнего кресла. Голос её звучал ровно, но в нём чувствовалась та глубокая, накопившаяся усталость, которая бывает после многочасовой операции. – Ранение не смертельное. Он просто отключился от болевого шока, – устало пояснила Аня. – А пока был без сознания, потерял много крови. Если бы опоздали с переливанием – могло быть хуже

Она помолчала, переводя дух, и добавила уже тише:

– Хорошо, что Антон с Элей быстро среагировали. Вовремя подоспели.

Андрей закрыл глаза на секунду, переваривая услышанное.

– Я просто… – голос его дрогнул, он сглотнул, прогоняя ком в горле. – Когда увидел, как он лежит… не шевелится… я уже думал....

– Всё уже позади, – Аня произнесла это так, будто ставила точку в длинном, изматывающем споре. – Он будет жить.

Наступила тишина. Аня молча поднялась и ушла на кухню – за водой для Андрея.

– Лексу, кстати, тоже досталось, – негромко вклинилась в паузу Эльвира.

Андрей повернул к ней голову, нахмурившись:

– А с ним-то что?

– Вернулся он минут через двадцать после того, как мы Валерьевича сюда притащили. Кто-то его зажал – машину обстреливал, из-за забора высунуться не давал. Давид прибежал, разобрался.

– Лекс сам-то цел?

– В руку пулю поймал. Не критично, но орал так, будто ему ногу отрывали, пока Аня пулю вытаскивала.

В этот момент вернулась Аня, протянула стакан с водой. Андрей взял, жадно припал к нему, осушил до дна и только потом выдохнул с облегчением и задал следующий вопрос.

– Остальные как?

– Нормально, – Аня мягко опустилась на табуретку, собираясь с мыслями. – Соня, конечно, перепугалась сильно. Но она быстро отошла – уже спит. Антона с Лексом пришлось успокоить уколами, иначе бы не угомонились. Иван Сергеевич тоже спит – после двойной дозы успокоительного. Давид на посту.

– Ага, – подхватила Эльвира, – ему ещё руку этот пацан порезал, но он всё равно вызвался дежурить. Герой.

– Кстати, что за пацан? – Андрей повернулся к Эльвире. – Как он вообще в доме оказался?

Эльвира усмехнулась, но в глазах её не было веселья.

– В этом хаосе, когда вы все рванули ко мне на помощь, этот чудило решил в дом забраться. Тут Давид его и принял.

– И что с ним сейчас?

– Он всё порывался сбежать, пока вы Валерьевича спасали. Мы с Давидом его скрутили, пока он кому-нибудь под ноги не бросился. Потом Давид унёс его в подвал, в дом напротив. Чтобы не шумел и не мешался.

Она помолчала и добавила:

– Давид сказал, чтобы ты с этим пацаном утром поговорил. По-нормальному, по-мужски. Видимо, почувствовал, что ты тут главный по разговорам.

– Да уж… – Андрей откинулся в кресле, обводя взглядом обеих. – Девчонки, вы просто молодцы. Мы все вам обязаны.

Аня смущённо опустила глаза. А Эльвира – та даже не подумала скрывать гордость. Широкая, довольная улыбка растянула её губы, и она с нескрываемым самодовольством протянула:

– Да, мы такие. Любите нас и цените.

Андрей замолчал, переваривая события последних часов. Голова гудела, но мысли потихоньку начинали выстраиваться в цепочку. Он перевёл взгляд на Аню и заметил, что она уже почти спит – глаза слипались, голова медленно клонилась к плечу.

– Аня, – тихо позвал он.

Она вздрогнула, заставила себя открыть глаза.

– Я когда возле Валерьевича лежал, видел твоё лицо… – Андрей подбирал слова осторожно, будто боялся спугнуть. – Ты на эти бумажки с кровью смотрела… растерянная такая была. Я такого выражения у тебя раньше не замечал.

Аня замерла. Несколько секунд молчала, потом медленно повернулась к нему. Лицо её в полумраке казалось бледным и в глазах – та самая растерянность, о которой он говорил.

– Мне сегодня нужно в больницу съездить, – сказала она тихо, но твёрдо. – Там банк крови. Нужна донорская кровь. Разных групп.

– Зачем? – Андрей нахмурился, пытаясь сложить кусочки мозаики.

– Я вам всем обязательно расскажу, – Аня провела ладонью по лицу, прогоняя сонливость. – Но сначала… мне нужно поспать. Хотя бы пару часов. Я очень устала. Операция Степану, потом Лексу, затем раны Антону и Давиду обрабатывала… сил больше нет.

– Извини, – Андрей виновато опустил глаза. – Конечно, тебе нужно отдохнуть. Нам всем нужно.

– Ладно, ребятки, – Эльвира поднялась с дивана, и даже в тусклом свете было видно, как её слегка потряхивает. – Пойду я, попробую уснуть.

– Тебе укол поставить? Успокоительное? – спросила Аня.

– Не, – Эльвира мотнула головой, пытаясь унять дрожь в голосе. – Я как-нибудь… сама.

Аня мягко поднялась с табуретки, стараясь не потревожить Валерьевича, и пересела в освободившееся кресло. Откинулась на спинку, прикрыла глаза – и всё лицо её разом расслабилось, будто к ней пришло долгожданное освобождение от напряжения.

Андрей замер, боясь лишним звуком спугнуть этот хрупкий покой. Она, без преувеличения, заслужила отдых. Он не стал её тревожить оставшимися вопросами.

Находиться в молчаливом одиночестве в гостиной, где всё дышало тишиной и усталостью, не хотелось. Он решил наведаться к Давиду на пост. Да и про подростка нужно было узнать подробности – пока Андрей не запутался в своих воображениях и догадках на эту тему.