Инвазия – Собирая осколки

Андрей прошёл на кухню, налил кофе в две кружки, взял их за ручки и, стараясь ступать ровно, направился к выходу.

Ночь встретила его прохладой и тишиной. Подходя к дому напротив, он поднял руку в приветствии – Давид заметил его сразу, ответил коротким жестом. Андрей зашел в дом.

Подъём на чердак дался тяжелее, чем он ожидал. Ступени уплывали из-под ног, пришлось хвататься свободной рукой за перила. Голова снова закружилась, перед глазами поплыли тени, но он заставил себя двигаться дальше вверх – медленно и осторожно.

Андрей молча протянул кружку Давиду. Тот так же молча принял, коротко кивнув – и этим жестом, скупым и твёрдым, поблагодарил лучше любых слов.

Присев в углу на шаткий стул, Андрей достал сигарету, прикурил. Сделал глоток горячего кофе, обжигая губы, и поднял взгляд к небу. Там, за проёмом окна, которое почти полностью загораживала широкая спина Давида, угадывалась сиреневая пульсация за тяжелыми тучами.

Андрей нарушил спокойное молчание, затянувшись перед этим поглубже:

– Извини, что втянули тебя в этот бардак.

Давид не обернулся. Стоял у окна, вглядываясь в темноту, и ответил тихо, но твёрдо:

– Это был мой выбор. Никто меня не втягивал.

Повисла пауза. Где-то вдалеке, за крышами, ухнула ночная птица. Давид сделал глоток кофе и продолжил, всё так же глядя вперёд:

– Главное, чтобы эти черти больше вас не беспокоили. Остальное – мелочи.

Андрей тщательно заткнул окурок в жестянку, пристроенную на подоконнике, и поднял взгляд на Давида:

– Как этот парень в доме оказался?

Давид на секунду обернулся, потом снова уставился в окно.

– Минут через пять после того, как ты рванул к своим, – начал он неспешно, – слышу – внизу возле крыльца кто-то возится. Я осмотрелся: никого. Дай, думаю, спущусь, проверю. Только к двери подошёл – а этот мелкий её открывает. Увидел меня – и рванул прочь, как заяц. Я его за плечо – придержать хотел, не больше. А он извернулся, и ножом меня – по руке.

Давид показал перемотанное предплечье.

– Ну я ему… в репу прописал. Не рассчитал малость, – в голосе его впервые за вечер проскользнуло что-то похожее на смущение. – Нос сломал. Неловко вышло. Никогда детей не бил, а тут само как-то… видать, от шока.

Андрей хмыкнул, покрутил пустую кружку в руках.

– Раз этот пацан связался с такими упырями, – сказал он задумчиво, – думаю, он уже не совсем ребёнок. В такие компании просто так кого попало не берут. Заслужить надо.

Давид промолчал, но в темноте было видно, как согласно качнулась его голова.

– Меня больше волнует другое, – голос Давида прозвучал глухо, почти без интонаций. – То, что рассказывал ваш профессор. И увижу ли я теперь своих дочек и жену.

Андрей не нашёл слов. Только облокотился плечом о стену возле окна, вглядываясь в ночь. Что тут скажешь? Утешать – глупо, врать – бессмысленно.

– Вон там, – Давид вдруг вытянул руку, указывая куда-то в сторону. – Пятна. Крупные. Мне кажется, они сливаются в одно.

Андрей резко шагнул к окну, чуть не расплескав остывший кофе. Вгляделся в направлении, куда показывал Давид.

Метрах в пятидесяти, на одном из соседних участков, два сиреневых пятна размером с автомобильное колесо будто тянулись друг к другу. Они пульсировали медленно, тяжело, и с каждой секундой граница между ними становилась всё тоньше. Казалось, ещё немного – и они сольются в одно огромное, живое нечто.

Андрей замер, не в силах оторвать взгляд. Это завораживало. В тишине ночи, под тяжёлыми тучами, зрелище казалось нереальным – будто кусок другого мира просочился в их реальность.

Внутри дёрнулось: рвануть вниз, подойти ближе, увидеть своими глазами, как это происходит. Но разум возобладал.

“Ещё успею” – подумал он. – “Да и неизвестно, чем это может быть опасно. Надо дождаться, пока Иван Сергеевич очухается”.

Он заставил себя отвести взгляд от пульсирующего, неземного зрелища.

– Ладно, – выдохнул Андрей. – Пойду пообщаюсь с этим малолетним. Пока профессор спит.

– Давай, – отозвался Давид, не оборачиваясь. – Только осторожнее. Он злой, как чёрт. Я таких даже среди взрослых редко встречал.

Андрей спустился в подвал. Лампочка на потолке сиротливо болталась на скрученном проводе – тусклый свет вырывал из темноты лишь центр помещения, оставляя углы в густой тени.

Первое, что бросилось в глаза – бетонный пол, покрытый бурыми подсохшими разводами. Кровь. Много крови. Следы их первой встречи с этой бандой оставленные теми двумя несколько дней назад.

У стены, опираясь спиной на холодный бетон, сидел парень. Руки связаны за спиной, ноги стянуты в щиколотках. Услышав шаги, он резко вскинул голову, и смотрел на Андрея злым, изучающим взглядом из под челки светлых, давно не стриженных волос. Таким, будто это не его связали и бросили в подвал, а он тут главный и просто делает одолжение, что сидит.

Несколько секунд они сверлили друг друга глазами. Андрей молчал, давая парню возможность проявить себя первым. Тот не выдержал.

– Ну и чё смотришь? – рявкнул он, дёрнувшись в путах. Голос детский, но грубый, надломленный, с вызовом.

Андрей аж опешил. От такой дерзости. От такого тона. Особенно от пацана, которому чуть больше чем его сыну.

– Ничего себе, – протянул он, присаживаясь на корточки напротив. – Дерзкий какой.

– А тебе-то что? – огрызнулся парень. – Че надо?

– Ну, для начала, – спокойно ответил Андрей, – понять, что ты забыл в компании уголовников и наркоманов. А дальше – видно будет.

Парень сплюнул кровью в сторону и демонстративно отвернулся. Но Андрей не торопил. Сидел, ждал, смотрел спокойно, без агрессии. Минута, две, три.

Потом парень снова повернулся. Взгляд уже не такой злой – усталый, настороженный.

– Чего тебе от меня надо, дядя?

– Имя скажи. Для начала.

– Егор, – буркнул он после паузы.

– Сколько лет?

– Четырнадцать.

Андрей присвистнул про себя. Мог бы дать и все семнадцать – по разговору, по взгляду, по той волчьей повадке, которая не появляется просто так.

– Детдомовский, – вдруг сказал Егор, будто прочитав его мысли. – Что, не похож?

– Похож, – честно ответил Андрей. – Там таких, как ты, много. Злых, битых, никому не нужных.

Парень дёрнулся, будто от пощёчины, но смолчал. А Андрей уже понял: с этим не работает ни агрессия, ни жалость. Только правда. Только ровный, спокойный разговор без сюсюканья.

– Как ты к этим попал? – спросил он уже мягче.

Егор долго молчал, уставившись в пол. Потом заговорил – отрывисто, зло, но уже без прежнего вызова.

– А куда мне было идти, когда всё рухнуло? В детдоме оставаться? Там два дня херней занимался, потом эти пришли. Сказали, что теперь всё по-новому, что сильным всё можно. Что мы теперь – семья.

Он сплюнул.

Андрей слушал молча. В голове укладывалась простая и страшная картина: пацан, которого жизнь ломала с детства, в новом мире просто перешёл из рук одних ублюдков в руки других. И никто ни разу не спросил, чего хочет он сам.

Андрей задумчиво посмотрел на пацана, потом перевёл взгляд на его связанные руки – верёвка врезалась в запястья, оставляя тёмные следы.

– Слушай, – протянул он негромко. – Я сейчас принесу тебе поесть. И чай. Руки развяжу.

Он выдержал паузу, ловя взгляд Егора. Тот смотрел настороженно, но молчал.

– И я очень надеюсь, что ты не будешь дёргаться, – продолжил Андрей ровно, без угрозы. – А спокойно покушаешь, как человек. Потому что если начнётся цирк – придётся снова вязать. А мне этого не хочется. И тебе, думаю, тоже.

Егор дёрнул плечом, отвёл глаза. Но в его напряжённой позе Андрей уловил не столько злость, сколько голодное ожидание.

Андрей вернулся в дом, прошёл на кухню и быстро собрал всё, что осталось от ужина. Нашёл в кастрюле отварную картошку, щедро посыпанную укропом, – ещё тёплую, рассыпчатую. Рядом пристроил небольшую порцию салата, два солёных огурца и налил в кружку горячего чая, от которого поднимался густой, успокаивающий пар.

Осторожно, стараясь не расплескать и не уронить, он пошел обратно в дом напротив, спустился в подвал. Каждый шаг давался с трудом – тарелки предательски скользили, чай норовил выплеснуться через край, но Андрей упрямо балансировал, вцепившись в посуду как в самое ценное, что у него сейчас было.

Егор сидел всё там же, прислонившись к стене. При виде еды в его глазах мелькнуло что-то живое, но он тут же спрятал этот взгляд, натянув на лицо привычную злую маску.

– Руки давай, – коротко сказал Андрей, ставя посуду на пол.

Он развязал верёвку, готовый в любой момент перехватить пацана, если тот решит дёрнуться. Но Егор только потёр затёкшие запястья, разминая пальцы, и молча взял одну из тарелок.

Андрей отошёл на шаг, присел на перевёрнутый ящик, наблюдая. Егор ел жадно, быстро, будто боялся, что отнимут. Откусывал большие куски, запивал чаем, не глядя на Андрея.

– Ноги пока не развяжу, – спокойно сказал Андрей. – Доверия пока маловато.

Егор только фыркнул, но промолчал. Продолжал жевать, уставившись в пол. И в этом его молчании было не столько согласие, сколько усталое принятие: он на чужой территории, и правила здесь диктуют другие.

Закончив с едой, он отодвинул пустую тарелку в сторону и некоторое время сидел молча, глядя в пол. Потом поднял глаза на Андрея – в них вместо прежней злости появилось что-то другое. Неуверенность. Стыд? Андрей не мог разобрать, но взгляд был каким-то… виноватым.

– Чего? – спросил Андрей.

– Угостишь сигареткой?

Андрей аж поперхнулся воздухом. Закашлялся, уставился на пацана во все глаза.

– Ты это… – прокашлявшись, начал он. – Тебе рано ещё этой дрянью травиться.

Егор сощурился – зло, обиженно, по-взрослому. Дёрнулся и отвернулся к стене, бросив через плечо:

– «Саныч» без проблем сигареты давал. Никогда не отказывал.

Андрей тяжело вздохнул. Ну конечно. Саныч – тот самый авторитет, который собирал вокруг себя таких вот потерянных пацанов, поил, кормил, «по-отечески» заботился. И сигаретами снабжал, чтобы чувствовали себя взрослыми, нужными, своими.

– Саныч, – повторил Андрей устало. – Тот самый, который послал тебя сюда, к чужим людям, с ножом? Который за твою спину не впрягся, когда тебя скрутили?

Егор снова дёрнулся, но промолчал.

– Сигареты он давал, а защитить – не защитил, – продолжил Андрей. – Ты это понимаешь вообще?

– Да пошёл ты, – буркнул Егор в стену, но в голосе уже не было прежней уверенности.

Спустя минуту молчания Егор всё же повернулся обратно. В лице уже не было прежней злобы – скорее усталое любопытство человека, который наконец решил, что терять всё равно нечего.

– Тебя-то как зовут, дядя? – спросил он негромко.

– Андрей.

– А того, кто мне нос сломал? – Егор осторожно коснулся распухшей переносицы.

– Давид.

– Ясно, – Егор кивнул, глядя куда-то в пол. – Ясно…

Он помолчал, переваривая информацию, потом добавил уже тише:

– Скажи ему… ну, этому Давиду… я не в обиде. Сам нарвался.

Андрей улыбнулся – впервые за долгое время как-то тепло, по-человечески. Поднялся, хлопнув себя по коленям, и вышел из подвала.

Вернулся через несколько минут, нагруженный старым пледом, тонким одеялом и подушкой. Бросил всё это рядом с Егором.

– Ложись спать, – коротко сказал он. – Завтра, когда все проснутся, ещё спокойно поговорим уже в более приятной обстановке.

Егор покосился на ворох вещей, потом на Андрея.

– Тебе свет выключить? – спросил тот, уже коснувшись выключателя.

– Не, – Егор поёжился, но взгляд его остался твёрдым. – Не надо. Я так.

Андрей поднялся на чердак к Давиду. Тот всё так же сидел у окна, вглядываясь в темноту. Андрей положил руку ему на плечо.

– Спасибо тебе. За всё. Иди отдыхай, я подежурю.

Давид обернулся, коротко кивнул и, не говоря ни слова, начал спускаться вниз. Усталость читалась в каждом его движении.

Глава 22

Андрей долго не мог оторвать взгляда от двух огромных сиреневых пятен, пульсирующих в ночи. Они будто дышали – медленно, тяжело, в унисон, и с каждой секундой граница между ними становилась всё тоньше, прозрачнее, будто два живых организма тянулись друг к другу, не в силах больше существовать порознь.

И тогда это случилось.

В момент слияния внутри обоих пятен что-то дрогнуло. Тёмные сгустки, которые раньше лениво перетекали внутри, вдруг рванули к краям – стремительно, жадно, будто почуяв свободу. Они столкнулись, переплелись, и в центре новорождённого пятна вспухла пульсирующая тьма, густая и глубокая, как бездна.

Андрей замер, боясь дышать. Даже с расстояния в пятьдесят метров было видно, как изменилось движение внутри. То, что раньше казалось хаотичным броуновским мельтешением, теперь обрело структуру. Тьма пульсировала ритмично, будто огромное сердце, и в этом ритме угадывалась страшная, чуждая разумность.

Само пятно перестало быть просто пятном. Оно выросло – не только вширь, но и вверх, приподнявшись над землёй неровным, студенистым куполом. Его сиреневый свет стал гуще, насыщеннее, и пульсация теперь отдавалась где-то в глубине грудной клетки Андрея – глухим, вибрирующим эхом.

Внутри всё кричало: “подойди, посмотри, прикоснись”. Желание было почти физическим, навязчивым, липким, как сам этот свет. Андрей сжал подоконник так, что побелели костяшки, и заставил себя дышать глубже.

– Нет, – прошептал он одними губами. – Не сейчас. Не один. Только не один.

Он отступил от окна на шаг, потом ещё на один, не в силах оторвать взгляда от этого жуткого, завораживающего зрелища – слияния двух жизней, которым не место в этом мире. Или которым этот мир только предстояло завоевать.

Когда наваждение отступило и липкое, навязчивое желание подойти к пульсирующему новообразованию ослабло, Андрей наконец смог оторвать взгляд от окна. Руки всё ещё слегка дрожали, но он заставил их повиноваться – расстегнул внутренний карман куртки и достал телефон.

Холодный пластик в ладони показался посторонним предметом в их новом мире. Он нажал кнопку включения, и экран ожил, разрезая полумрак чердака бледным голубоватым свечением. Система загружалась мучительно долго. Каждая секунда ожидания отдавалась где-то в груди тягучей тоской. А когда на экране наконец высветился знакомый рабочий стол, он ткнул пальцем в иконку галереи.

Первое фото ударило под дых.

Лена. Она смеялась, запрокинув голову, ветер трепал её волосы, а на заднем плане застыли волны бушующего моря. Андрей провёл пальцем по экрану, будто пытаясь дотронуться до её лица сквозь стекло и время.

Следующее фото, где Кирилл с огромным эскимо, перемазанный шоколадом до ушей, гордый, как победитель олимпиады. Палец скользнул дальше – вот они втроём на фоне осеннего парка, вот Лена на кухне с дымящейся сковородой, вот Кирюха с первой пятёркой в дневнике за новый учебный год, светящийся так, будто покорил Эверест.

Андрей листал и листал, и с каждым новым снимком в груди разрасталась знакомая, ноющая пустота. Но вместе с ней приходило и что-то ещё. Тёплое. Живое. Напоминание о том, что это всё было не зря. Что он любил. Был любим. Что его жизнь до того, как мир сошёл с ума, имела смысл.

Он задержался на последней фотографии – они с Леной на каком-то дурацком корпоративе, оба слегка пьяные, счастливые, дурачащиеся в фотозоне с картонными усами. Её рука в его руке. Её голова на его плече.

Телефон пискнул, предупреждая о критическом уровне заряда. Андрей ещё минуту смотрел на экран, на её улыбку, на морщинки у глаз, на то, как она смотрела на него.

– Прости меня, солнце, – прошептал он в темноту. – Прости, что не уберёг. Прости, что живу, без вас.

Экран погас. Телефон безжизненно отключился, превратившись в бесполезный кусок пластика и металла. Андрей убрал его обратно в карман, туда, где лежала маленькая красная деталька от конструктора, и почувствовал, как внутри что-то становится на место. Боль никуда не делась. Но теперь она была не той, что ломает, а той, что держит. Напоминает. Заставляет идти дальше.

Он снова повернулся к окну. Сиреневое пятно пульсировало в темноте, огромное и чужое. Андрей смотрел на него и думал о том, что где-то там, за этим светом, возможно, есть ответы. А здесь, в доме напротив, есть те, ради кого эти ответы нужно найти. И те, кого он уже не увидит никогда, но будет до последнего вздоха носить в себе воспоминания о них.

Когда на горизонте, пробиваясь сквозь остатки ночной мглы, показались первые робкие лучи солнца, Андрей понял, что ночь наконец отступила. Небо за прошедшие часы очистилось от тяжёлых туч – будто кто-то невидимый стёр грязную вату с черного холста, открывая чистоту, по которой он уже соскучился за эту долгую ночь.

Воздух после вчерашнего дождя стоял прозрачный, почти хрустальный. Им дышалось легко, глубоко, словно вместе с влагой земля выдохнула всё напряжение последних часов. Пахло мокрой травой, морским бризом и той особенной утренней свежестью, какая бывает только на рассвете, когда мир ещё не проснулся, но уже готовится к новому дню.

Андрей стоял у окна, вглядываясь в разгорающийся свет, и чувствовал, как внутри понемногу отпускает. Несмотря на весь хаос и абсурд, обрушившийся на их головы за последние дни – перестрелки, кровь, потерянные жизни, непонятные пятна, раненый Валерьевич, – в душе вдруг стало спокойно. Не то чтобы легко. Не то чтобы радостно. Но спокойно.

Будто ночь, тёмная и страшная, забрала с собой часть тяжести, растворила её в дожде и предрассветном тумане. Будто солнце, поднимающееся над горизонтом, давало обещание: что бы ни случилось, новый день наступает. И в этом новом дне есть место для жизни. Для борьбы. Для надежды.

Из дома выбрался Антон. Остановился посреди двора, задрал голову к небу, разминая затёкшую шею, потом закурил, глубоко затягиваясь. Несколько секунд стоял неподвижно, глядя куда-то в сторону залива, а потом повернулся и помахал тому, кто нёс вахту на чердаке.

Пригляделся. Сощурился.

– Андрей? – крикнул он негромко, будто проверяя.

С чердака донеслось короткое движение – фигура у окна ответила таким же жестом.

Антон докурил, бросил окурок в банку и скрылся в доме. Минуты через три снова появился во дворе, уже с дымящейся кружкой в руках. Поднялся на чердак, протянул Андрею чай.

– Держи. Чёрный, крепкий. Как ты любишь.

Андрей принял кружку, обжёг пальцы, но не выпустил. Сделал глоток – горячо, терпко, обжигающе.

– Спасибо, – коротко сказал он, не отрывая взгляда от окна.

Антон присел рядом на стул, тоже уставился в утреннее небо.

– Не спится?

– Угу. – Андрей лишь буркнул в ответ.

– Ну да, я тоже как отрубился после того как Аня что то мне вколола, так и продрых всего ничего, а чувствую себя отдохнувшим. – Антон потёр лицо ладонями. – А ты как? Нормально?

Андрей пожал плечами. Помолчал.

– Валерьевич как? – спросил он вместо ответа.

– Живой. Аня сказала, худшее позади. Спит. Остальные тоже дрыхнут.

– Хорошо. – Сказал Андрей широко зевая.

Снова повисло молчание. Но оно было не тяжёлым, а каким-то… своим. Утренним. Таким, когда можно просто сидеть рядом, пить чай и смотреть, как солнце поднимается над миром, который всё ещё держится. Пока ещё держится.

– Давай, иди, – Антон кивнул в сторону дома. – Я тут сам справлюсь. Поспи хоть немного.

Андрей задержался на секунду, глядя на горизонт, где солнце уже оторвалось от края земли и теперь медленно, но уверенно поднималось в чистое небо. Потом перевёл взгляд на Антона, хлопнул его по плечу и молча направился к лестнице.

Спустившись во двор, он на мгновение замер, вдохнул свежий утренний воздух и шагнул в дом. В гостиной было тихо. Валерьевич спал на диване, его грудь мерно вздымалась под слоем бинтов. Рядом, в кресле, свернувшись калачиком, дремала Аня – видимо, так и не ушла в комнату, боясь оставить пациента одного.

Андрей прошёл на цыпочках мимо них, стараясь никого не разбудить неосторожным шумом.

Андрей добрался до своей комнаты, рухнул на кровать, даже не раздеваясь. Глаза закрылись сами собой. Последней мыслью перед тем, как провалиться в темноту, было: “Надо успеть поспать до того, как всё начнётся заново. Потому что обязательно начнётся».”

Яркие лучи солнца били прямо в лицо, заставляя щуриться даже сквозь закрытые веки. Они согревали кожу, и вместе с этим теплом в груди шевелилось что-то похожее на робкую, почти забытую надежду. Новый день. Он наступил.

За дверью доносились голоса – громкие, живые, спокойные. Ни криков, ни паники, ни той нервной дрожи, что висела в воздухе всю ночь. А потом он отчётливо расслышал детский смех. Короткий, но явственный. Настоящий.

Андрей медленно приподнялся, прислушиваясь к себе. Голова была ясной. Ни головокружения, ни слабости, ни той ватной тяжести, что мучила его ночью. Он встал уже увереннее и вышел в коридор.

В гостиной царила мирная, почти забытая суета. Соня сидела на полу, в руках – фантик на верёвочке, и рыжий кот, забыв о своём обычном высокомерии, носился за ним кругами, подскакивая и смешно взмахивая лапами. Девочка заливалась смехом, и этот звук был лучшим лекарством от всего, что случилось ночью.

У окна, склонившись над какими-то бумагами, о чём-то эмоционально спорили Иван Сергеевич и Аня. Профессор размахивал руками, тыкал пальцем в графики, Аня возражала, но без злости – скорее азартно, как равный с равным.

На диване, укрытый пледом, лежал Степан Валерьевич. Бледный, перебинтованный, но живой. Рядом на табурете сидел Антон, и они о чём-то негромко переговаривались, изредка поглядывая на возню Сони с котом.

Андрей замер в дверях, впитывая эту картину. Обычное утро. Обычные люди. Обычная жизнь. Такая, какой она могла бы быть, если бы мир не сошел с ума.

– О, проснулся! – первым заметил его Антон. – Ну как ты?

Андрей шагнул в комнату.

– Нормально. Даже отлично.

Соня отвлеклась от кота и радостно взвизгнула:

– Дядя Андрей! А Рыжик сегодня такой смешной! Он за фантиком как сумасшедший бегает!

– Вижу, – улыбнулся Андрей. – Молодец, Рыжик. Хорошо развлекаешь народ.

Кот, услышав своё имя, на секунду замер, с достоинством посмотрел на Андрея и снова кинулся за фантиком.

Аня подняла голову от бумаг, окинула его быстрым оценивающим взглядом.

– Выглядишь лучше. Голова не кружится?

– Нет. Всё прошло.

– Хорошо. Если что – говори сразу.

– Слушаюсь, доктор.

Степан Валерьевич с дивана прохрипел:

– Андрюх, иди сюда. Скажи этим молодым, что я ещё ого-го, а они меня тут как хрустальную вазу пасут.

– Ты, Валерьевич, лежи, – усмехнулся Андрей, подходя.

– Ну и ладно, – беззлобно буркнул старик, но в глазах его светилось что-то тёплое. Он был рад. Рад, что все живы. Рад, что новый день наступил.

Иван Сергеевич оторвался от спора и махнул рукой:

– Андрей, вы как раз вовремя! У нас с Аней тут дискуссия насчёт природы слияния пятен! Я считаю, что…

– Иван Сергеевич, – мягко перебила Аня, – дайте человеку хотя бы кофе выпить.

– Ах да, да, конечно, извините, – засуетился профессор. – Кофе, это святое.

Андрей рассмеялся. Легко, свободно, впервые за долгое время.

– Всё в порядке, профессор. Я сейчас кофе возьму – и с радостью вас послушаю. Мне тоже интересно, что там с этими пятнами.

Он прошёл на кухню, налил себе дымящегося чёрного кофе и вернулся в гостиную, где были уже ставшие ему близкими люди, которые хотели жить дальше. Чтобы искать ответы. И чтобы просто быть вместе – в этом новом, странном, пугающем, но всё ещё живом мире.

Андрей сделал глоток, чувствуя, как горячая крепость разливается по телу, и вышел во двор. Из-за забора доносились голоса – Лекс, с его неизменной резкой интонацией, и кто-то ещё, помоложе. Андрей прислушался: кажется, тот самый пацан, Егор.

Он толкнул калитку и вышел на дорогу.

Картина открылась красноречивая. за «Хищником» Антона сиротливо стоял оранжевый «Ниссан» Лекса, с явными следами ночного боя. Капот был распахнут, из-под него торчала голова Лекса, который сосредоточенно ковырялся в моторе, изредка матерясь себе под нос. Рядом, на расстеленном брезенте, аккуратным рядком лежали инструменты. А возле них, на корточках, сидел Егор и молча подавал ему то гаечный ключ, то отвёртку, то какую-то железку, названия которой Андрей и сам не знал.

Андрей подошёл ближе и только тогда разглядел масштаб повреждений. Лобовое стекло «Ниссана» покрывала густая паутина трещин, расходящаяся от нескольких аккуратных круглых отверстий. Пулевых. Ветровое стекло с водительской стороны было разбито вдребезги. И на правом крыле тоже зияли свежие дыры, вокруг которых отслаивалась краска.

– Ни хрена себе, – присвистнул Андрей, останавливаясь рядом и окидывая взглядом изрешечённую машину.

Лекс высунул голову из-под капота, вытер руки о промасленную тряпку и мрачно оглядел своё железное сокровище.