СССР. Рассказы ушедшей цивилизации

СССР. Рассказы ушедшей цивилизации

Сборник мистических историй

Все права защищены.

Содержание

Котлеты по-степановски ...4

Гроб на колёсах ...28

Вожатая Евгения ...41

Чёрная «Волга» ...57

Чёрный телевизор ...69

Состав-призрак ...75

Третий лифт ...88

Перчатки ...106

Пение в парадной ...116

Тот, кто пришёл с горы ...125

Проект «Сияние» ...140

Гаишник, который никак не мог уйти на пенсию ...151

Квартира в сталинке ...162

Восток ....178

Вепрь под Полтавой ...190

Древняя семья ...200

Мёртвый остров «Последний венок» ..212

Шепчущие ...244

Уральский монстр ...268

Последний ужин ...285

Хозяин Медной горы ...302

Антошка, Антошка, возьми к обеду ложку! ...319

Котлеты по-степановски

Олимпиада закончилась в августе.

Москва ещё несколько недель жила её эхом.

На улицах всё чаще попадались люди с фотоаппаратами, которые уже не фотографировали. Иностранцев становилось меньше, продавцы в магазинах снова начинали смотреть на покупателей с привычным выражением лёгкой усталости, а на дачах, как это всегда бывало после больших городских событий, начиналась настоящая жизнь.

У Сергея Степанова дача была в сорока километрах от Москвы.

Домик небольшой, но добротный. Два этажа, веранда, старый холодильник «ЗИЛ», который гудел даже ночью, и сад, в котором яблоки почему-то всегда созревали раньше, чем у соседей.

На втором этаже стояла железная кровать, застеленная клетчатым покрывалом.

На первом — кухня, где помещались одновременно шесть человек, хотя стол был рассчитан на четверых.

Именно поэтому за столом всегда сидели тесно.

Сергей говорил, что это полезно.

— Тесно сидим — больше выпьем, — объяснял он.

Никто не спорил.

Сергей Степанов был доцентом, кандидатом физико-математических наук и человеком, который умел делать шашлык так, что даже самый заядлый вегетарианец, по словам Сергея, становился убеждённым сторонником советской мясной промышленности.

Впрочем, вегетарианцев среди его друзей не было.

Все они работали в одном институте.

Некоторые преподавали.

Некоторые занимались исследованиями.

Двое уже защитили докторские.

Ещё двое готовились.

И один, Борис Аркадьевич Левин, уже третий год говорил, что защитится «вот буквально следующей осенью».

Следующая осень у Бориса Аркадьевича наступала ежегодно.

И каждый раз без диссертации.

По пятницам они собирались у Сергея.

Иногда вчетвером.

Иногда впятером.

Иногда человек семь.

Пили водку.

Закусывали огурцами, селёдкой, сыром, помидорами и тем, что Сергей называл «дачной гастрономией».

На самом деле это были продукты, которые его жена покупала в Москве.

Но слово «дачное» почему-то делало всё вкуснее.

Разговоры всегда начинались с науки.

Потом переходили на институт.

Потом на начальство.

Потом на женщин.

Потом на политику.

Потом снова на науку.

После третьей бутылки наука обычно становилась особенно интересной.

— Ты понимаешь, — говорил профессор Климов, поднимая стакан, — что проблема не в самом методе.

— А в чём?

— В людях.

— Люди всегда проблема, — соглашался Степанов.

— Потому что метод объективен.

— Метод объективен, пока его не применяет человек.

После этого все замолкали.

Потому что фраза казалась чрезвычайно глубокой.

Иногда кто-нибудь записывал её на салфетке.

Утром салфетку находили под столом и долго не могли разобрать почерк.

Так проходило лето.

Так началась осень.

Первым не пришёл Виктор Николаевич.

Это никого особенно не удивило.

Виктор Николаевич вообще был человеком непостоянным.

Он мог неделю говорить, что обязательно приедет, а потом в последний момент позвонить:

— Не получится.

— Почему?

— Обстоятельства.

Какие именно обстоятельства, он никогда не объяснял.

В тот вечер Сергей поставил на стол семь рюмок.

Потом посмотрел на них.

Одну убрал.

— Ну и ладно, — сказал он.

— Может, приедет позже, — заметил Климов.

— Приедет.

Не приехал.

Пили за Виктора Николаевича.

Это была старая традиция.

Если человек отсутствовал, за него обязательно пили.

Если присутствовал — тоже.

Так что отсутствие в компании вообще редко становилось причиной отказаться от тоста.

Через неделю Виктор Николаевич снова не приехал.

— Что-то он совсем пропал, — сказал Борис Аркадьевич.

— Жив-здоров, — ответил Сергей.

— Откуда знаешь?

— Звонил.

— Когда?

Сергей пожал плечами.

— На неделе.

На этом разговор закончился.

Через две недели Виктор Николаевич всё-таки появился в институте.

Только не на кафедре.

О нём говорили, что он перевёлся.

Куда именно — никто не знал.

И почему-то никто не стал выяснять.

В советской жизни люди иногда исчезали из одного кабинета и появлялись в другом.

Сотрудник мог уйти в другой институт.

Уехать в командировку.

Поменять город.

Поступить в аспирантуру.

Развестись.

Жениться.

Заболеть.

Просто перестать приходить.

Жизнь была огромной, и у каждого человека имелась своя дверь, за которой происходило что-то такое, куда остальные не входили.

Поэтому никто не удивился.

Пока не исчез Андрей Сергеевич.

Андрей Сергеевич был совсем другим человеком.

Он не опаздывал.

Не пропускал заседаний.

Не забывал обещаний.

И особенно не пропускал пятничных вечеров у Степанова.

Он говорил, что именно там впервые понял настоящую ценность научного сообщества.

— Где ещё можно за один вечер решить три мировые проблемы и две личные? — говорил он.

А потом обычно засыпал в кресле.

В один прекрасный пятничный вечер его не было.

— Позвонить ему? — спросил Борис Аркадьевич.

— Зачем?

— Ну мало ли.

— Он взрослый человек.

— Вот именно.

Странная фраза.

Сергей посмотрел на него.

— Тогда чего ты волнуешься?

Борис Аркадьевич пожал плечами.

— Не знаю.

Они выпили.

Потом ещё.

Потом Сергей вынес мясо.

И никто не заметил, что на этот раз оно было особенно мягким.

Осенью на даче становилось тихо.

Листья собирались у забора.

По утрам трава была мокрой.

На веранде пахло сырой древесиной.

Солнце садилось раньше, и после шести часов казалось, что день уже закончился.

Но пятничные посиделки продолжались.

В октябре они стали почти семейными.

Сергей покупал продукты заранее.

На столе неизменно появлялась селёдка.

Огурцы.

Хлеб.

Лук.

Горчица.

Иногда икра.

А потом мясо.

Котлеты.

Шашлык.

Домашняя колбаса.

— Где ты всё это достаёшь? — однажды спросил Климов.

Сергей улыбнулся.

— У меня связи.

— В магазине?

— И там тоже.

Все засмеялись.

В те годы «связи» были универсальным объяснением всего.

Если у человека появлялась хорошая колбаса — связи.

Если достал импортные ботинки — связи.

Если удалось купить мебель — связи.

Если где-то появился редкий автомобиль — связи.

Страна держалась на плановой экономике.

А жизнь — на знакомствах.

В ноябре исчез Николай Петрович.

Он был старшим научным сотрудником.

Человеком очень тихим.

Почти незаметным.

Его никто не любил особенно сильно.

И никто не не любил.

Он просто был.

Такой человек, про которого после двадцати лет работы внезапно выясняется, что ты даже не знаешь, сколько у него детей.

— Уехал, — сказал Сергей.

— Куда?

— Не знаю.

— А жена?

— Тоже не знаю.

— Странно.

— Что странного?

И снова все замолчали.

Только Борис Аркадьевич смотрел на Степанова.

Недолго.

Потом отвёл взгляд.

В тот вечер Сергей приготовил котлеты.

Очень вкусные.

Борис Аркадьевич съел две.

Потом третью.

— Слушай, — сказал он, — у тебя котлеты стали лучше.

— Рецепт тот же.

— Нет.

— Что нет?

— Раньше были другие.

Сергей посмотрел на него.

— Ты много пьёшь.

— Я ещё трезвый.

— Вот это и плохо.

Все засмеялись.

В декабре выпал снег.

Сначала лёгкий.

Потом настоящий.

Дачный участок стал белым.

Старое яблоневое дерево стояло у дома, похожее на человека, который слишком долго не спал.

Сергей расчистил дорожку.

Вечером приехали Климов, Борис Аркадьевич и ещё трое.

Никого из тех, кто раньше приходил регулярно, уже не осталось.

Это почему-то никого не тревожило.

Каждый раз компания формировалась сама.

Одни исчезали.

Другие появлялись.

Так было всю жизнь.

Сергей достал бутылку.

— За что?

— За нас.

— А что с нами?

— Пока ничего.

— Хороший тост.

Выпили.

За окном падал снег.

В магнитофоне тихо шла музыка.

Кто-то рассказывал про Олимпиаду.

Кто-то спорил, сколько на самом деле стоила церемония открытия.

Кто-то утверждал, что видел американского спортсмена в гостинице.

Кто-то говорил, что советская сборная выступила блестяще.

Потом разговор перешёл на институт.

Именно тогда Сергей вдруг сказал:

— А вы никогда не замечали, что самые талантливые люди исчезают первыми?

Тишина возникла не сразу.

Сначала никто не понял, что он сказал.

— Что?

— Ничего.

— Нет, повтори.

Сергей налил себе водки.

Рука у него слегка дрожала.

— Говорю: самые талантливые почему-то исчезают первыми.

— С чего ты взял?

— Наблюдение.

Климов усмехнулся.

— Какое ещё наблюдение?

Сергей посмотрел на него.

Очень долго.

— Моё.

Никто не засмеялся.

Через полчаса Сергей был уже сильно пьян.

Не весело пьян.

Не по-дачному.

Не так, как обычно.

Он сидел, положив локти на стол, и смотрел на тарелку.

На ней оставались две котлеты.

Борис Аркадьевич вдруг заметил, что Сергей смотрит именно на них.

— Чего?

— Ничего.

— Ты чего-то хочешь сказать?

Сергей улыбнулся.

— Да.

— Ну?

Он поднял стакан.

Не выпил.

Поставил обратно.

— Вы знаете, что ели?

Все засмеялись.

— Конечно.

— Я серьёзно.

— А что это?

Сергей посмотрел на котлеты.

— Мясо.

— Ну да.

— Человеческое.

Сначала никто не понял.

Фраза зависла над столом.

Потом Климов рассмеялся.

— Хорош.

Сергей не смеялся.

— Я говорю серьёзно.

В комнате стало очень тихо.

Музыка в магнитофоне продолжала играть.

Кто-то подошёл и выключил её.

Щелчок.

И вдруг стало слышно, как работает холодильник.

— Сергей, ты чего?

— Ничего.

— Что значит — человеческое?

Сергей посмотрел на них.

И совершенно спокойно сказал:

— Людей.

Никто не ответил.

Секунд десять.

Может, двадцать.

Борис Аркадьевич первым отвернулся.

— Ты идиот.

— Возможно.

— Это не смешно.

— Я и не шучу.

Климов встал.

— Ты пьян.

— Пьян.

— Поэтому завтра ничего этого не будет.

— Будет.

— Что?

Сергей посмотрел на него.

— В следующий раз будет опять.

Борис Аркадьевич вдруг побледнел.

— Кто?

— Что?

— Кто это?

Сергей пожал плечами.

— Вы же знаете.

— Нет.

— Знаете.

— Сергей.

— Виктор Николаевич.

Тишина.

— Андрей Сергеевич.

Климов резко отодвинулся от стола.

Стул ударился о стену.

— Заткнись.

— Николай Петрович.

Борис Аркадьевич вскочил.

— Заткнись!

Сергей продолжал.

— И ещё двое.

Кто-то выбежал на веранду.

Через секунду оттуда донёсся звук рвоты.

Потом ещё один.

Борис Аркадьевич смотрел на котлеты.

Ему показалось, что одна из них лежит чуть иначе.

Он вдруг вспомнил.

Андрей Сергеевич.

Тот вечер.

Он сказал тогда:

«Очень вкусно».

А Сергей ответил:

«Рад, что понравилось».

Борис Аркадьевич прикрыл рот рукой.

И выбежал следом.

Через двадцать минут никто уже не ел.

На кухне стоял тяжёлый запах водки, табака, еды и человеческого страха.

Один сидел на полу.

Другой умывался холодной водой.

Климов стоял возле окна.

Сергей оставался за столом.

Почти трезвый.

Именно это было страшнее всего.

— Зачем? — спросил Климов.

Сергей не ответил.

— Зачем ты это делал?

— Не знаю.

— Врёшь.

Сергей посмотрел на него.

— Хорошо.

Он помолчал.

— Знаете, как выбирают людей?

Никто не ответил.

— Я сначала выбрал Виктора.

— Почему?

— Он был лучшим.

Климов медленно повернулся.

— Что?

— Самым перспективным.

— И?

— А потом понял, что это неправильно.

— Что именно?

— Он слишком много знал.

Сергей говорил совершенно буднично.

Будто обсуждал научную статью.

— Потом я выбрал Андрея Сергеевича.

— Почему?

— Он был вторым.

— Вторым по чему?

— По кафедре.

Климов закрыл глаза.

— Господи…

Сергей продолжил:

— Потом Николай Петрович.

— Он был плохим специалистом?

— Не очень.

— Тогда почему?

— Потому что он был последним.

Борис Аркадьевич сидел в углу.

— Что значит последним?

Сергей посмотрел на него.

— После лучших всегда приходят худшие.

Эта фраза прозвучала так спокойно, что от неё стало холоднее.

— Я просто проверял.

— Что?

— Сначала лучших.

— Зачем?

— Чтобы понять, изменится ли вкус.

Никто не ответил.

Сергей вздохнул.

— Не изменился.

Он посмотрел на котлеты.

— Человек — это ведь тоже мясо.

Климов ударил ладонью по столу.

— Ты сумасшедший!

Сергей пожал плечами.

— Может быть.

— Ты их убивал?

Сергей долго молчал.

— Да.

— Всех?

— Не всех.

— Кого ещё?

— Неважно.

— Где?

Сергей улыбнулся.

— Здесь.

Климов посмотрел на стены.

На кухню.

На пол.

На деревянные шкафчики.

На старую газовую плиту.

На висящие возле двери рабочие перчатки.

На фотографию Сергеевой семьи.

Всё было обычным.

От этого становилось невыносимо.

— Как?

— По-разному.

— Господи…

— Не надо так.

— Как тебе не стыдно?

Сергей впервые нахмурился.

— А почему должно быть стыдно?

Никто не нашёл ответа.

Потом начался самый странный разговор.

Не о том, как Сергей убивал.

Не о том, где он прятал тела.

Не о том, сколько людей погибло.

Они говорили о том, почему никто ничего не заметил.

И это оказалось страшнее всего.

Потому что у каждого находилось объяснение.

Виктор Николаевич действительно собирался перейти в другой институт.

Андрей Сергеевич действительно говорил о командировке.

Николай Петрович действительно жаловался на здоровье.

Каждому исчезновению они сами нашли нормальную причину.

Никто не хотел видеть ненормальное.

Человек вообще очень странное существо.

Он способен увидеть ужас.

Но если ужас происходит постепенно, он сначала называет его случайностью.

Потом совпадением.

Потом обстоятельством.

И только когда становится поздно, понимает, что всё это время смотрел прямо на него.

Около двух часов ночи Борис Аркадьевич сказал:

— Надо позвонить в милицию.

Все посмотрели на него.

— Да, — сказал Климов.

Но никто не двинулся.

Телефон стоял в коридоре.

Чёрный.

Тяжёлый.

Обычный советский телефон.

До него было пять шагов.

Пять.

Борис Аркадьевич посмотрел на него.

Потом на Сергея.

— Звони, — сказал Сергей.

— Сам позвони.

— Почему я?

— Потому что это ты сделал.

Сергей улыбнулся.

— А ты ел.

Эти слова окончательно разрушили что-то внутри комнаты.

Борис Аркадьевич побледнел.

Климов отвернулся.

Никто не пошёл к телефону.

Через некоторое время Борис Аркадьевич сказал:

— Если сейчас вызвать милицию…

Он не закончил.

Все понимали продолжение.

Следствие.

Протоколы.

Допросы.

Экспертизы.

Институт.

Газеты.

Начальство.

Семьи.

Фамилии.

Вопросы.

И самое страшное:

сколько людей уже было съедено?

Они не знали.

А Сергей не говорил.

Утром никто не вспоминал про милицию.

Они разъехались.

Сергей остался на даче.

Перед самым отъездом Климов остановился у машины.

— Я всё равно сообщу.

Сергей кивнул.

— Хорошо.

Климов сел в машину.

Завёл двигатель.

Постоял.

И уехал.

Не сообщил.

Борис Аркадьевич тоже.

Никто не сообщил.

Причина была не одна.

Страх.

Стыд.

Неверие.

И ещё что-то такое, чему они сами не могли подобрать название.

Они слишком долго ели за одним столом.

Слишком долго дружили.

Слишком много говорили.

Слишком много знали друг о друге.

А теперь выяснилось, что знали они друг о друге совсем не то.

Через месяц Сергей Степанов исчез.

Институт получил бумагу.

«В связи с личными обстоятельствами».

Никто не знал, куда он уехал.

На кафедре говорили, что он уехал к родственникам.

Потом — что заболел.

Потом — что сменил место работы.

Через год его имя почти перестали произносить.

Жизнь продолжалась.

Приходили новые сотрудники.

Появлялись новые аспиранты.

Кто-то защищал диссертацию.

Кто-то проваливал.

Кто-то уходил.

Кто-то становился заведующим.

Кто-то пил.

Только пятничных посиделок больше не было.

По крайней мере, вместе.

Борис Аркадьевич перестал есть котлеты.

Совсем.

Даже дома.

Он говорил жене, что просто разлюбил мясо.

Климов стал пить один.

Очень редко.

Но когда пил, всегда запирал дверь.

Однажды через несколько лет они случайно встретились.

В коридоре института.

Остановились друг напротив друга.

— Здравствуй.

— Здравствуй.

— Как ты?

— Нормально.

— Давно не виделись.

— Давно.

Они помолчали.

Потом Борис Аркадьевич тихо спросил:

— Ты помнишь?

Климов посмотрел на него.

— Конечно.

— Ты когда-нибудь думал, что это могло быть неправдой?

Климов ответил не сразу.

— Каждый день.

— И?

— Не знаю.

Они снова замолчали.

Потом Климов сказал:

— А помнишь, как он готовил котлеты?

Борис Аркадьевич посмотрел на него.

— Зачем ты это сказал?

— Не знаю.

— Я до сих пор чувствую их вкус.

Климов закрыл глаза.

И впервые за много лет его затошнило.

Сергей Степанов умер в девяностых.

По крайней мере, так говорили.

Документов никто из них не видел.

Кто-то утверждал, что его нашли в другом городе.

Кто-то — что он умер ещё в восемьдесят третьем.

Кто-то говорил, что фамилия была другой.

А потом Советский Союз закончился.

Страна, в которой они родились, работали, любили, спорили, пили водку и защищали диссертации, исчезла почти так же буднично, как исчезали сотрудники их кафедры.

Не было одного момента.

Не было единственной секунды, когда можно было сказать:

вот теперь всё кончилось.

Просто однажды люди проснулись и поняли, что живут уже в другой стране.

Некоторые старые вывески ещё висели.

Телефоны ещё звонили.

Дома стояли на тех же местах.

Люди ездили по тем же улицам.

Но мира уже не было.

Много лет спустя Борис Аркадьевич пришёл на старую дачу.

Дом давно принадлежал другому человеку.

Новые хозяева сделали ремонт.

Поменяли окна.

Покрасили стены.

Убрали старую кухню.

Но яблоня осталась.

Та самая.

Он стоял возле неё и смотрел на дом.

Ему было уже далеко за семьдесят.

Он пришёл один.

Не потому, что хотел вспомнить.

Наоборот.

Он хотел проверить, действительно ли всё это было.

В доме ему показали старую кухню.

Хозяин сказал:

— Вот здесь раньше была печка.

— Да.

— Вы здесь бывали?

Борис Аркадьевич посмотрел на него.

— Очень давно.

— При Степанове?

Он вздрогнул.

— Вы знали его?

— Нет. Мне рассказывали.

— Что рассказывали?

Хозяин улыбнулся.

— Что он хорошо готовил.

Борис Аркадьевич ничего не ответил.

На улице было тихо.

Где-то за забором лаяла собака.