Жених на поруки, или Учительница с Садовой

У Вайса в кабинете под самой крышей сыскного управления стояла кружка с остывшим чаем, а на столе лежало дело толщиной с мою голову. Он слушал нас, почёсывая кадык.

Я сказала: Люсьен Сорель. Мирр сказал: двенадцать крон, Альвиза, второй фургон, письмо номер семьдесят два. Он рассказывал ровно и очень плохо, как читает дурной ученик. Я прислушивалась к пальцам. Они молчали всё время. Даже когда дошло до самого неправдоподобного. Вайс выслушал всё до конца. Потом встал, подошёл к окошку и долго смотрел во двор.

— Значит, так, — сказал он. — Подследственный, которому грозит виселица, сообщает мне, что настоящий преступник это поэт, у которого на руках рекомендация президента Королевской академии и который ужинает с министром юстиции у графини Ленц. Свидетелей их разговора нет. Вдова Лиммер отказалась со мной разговаривать и подала на вас жалобу, мадемуазель Хорн, за оскорбление. Письма писал кто-то другой, потому что так говорит нос госпожи Ланге, которая уехала на север, поскольку у её сына корь. — Он повернулся. — Вы знаете, что мне сегодня сказал начальник? Он спросил меня, зачем я вообще выпустил этого субъекта и когда я намерен его вернуть. Откуда Сорель родом?

— Из Альвизы, — сказал Мирр.

— Он говорит, из Каменца. Дворянская метрика, копия заверена. Я проверял. У всех теперь есть метрики, господин Мирр, у вас они тоже когда-то были, я их читал, очень красивые. Принесите мне такую бумагу, которую не писал человек с чудесным почерком. Принесите мне книгу прихода, живого свидетеля, расписку. Хоть что-нибудь, что я смогу положить перед судьёй и не услышать смех. — Он подошёл к столу и сел. Кадык у него двинулся вверх и вниз. — Я вам верю. На всякий случай сообщаю. Это ни на что не влияет.

Я посмотрела на свои пальцы.

Ни укола.

На обратном пути начало подмораживать. Мы шли по Канатной. Я шла вперёд, он сзади, я слышала, как хрустит под его сапогами грязь. На такой мороз у него никакой одежды нет, кроме этой кучерской хламиды и шинели с чужого плеча. Я подумала, что надо бы спросить у Марты. И сразу подумала, с какой стати.

— Мирр, — сказала я, не оборачиваясь.

— Да, мадемуазель Хорн.

— Этот приют. Он ещё стоит?

Шаги сбились. На один такт.

— Я не знаю, — сказал он. — Я там с шести лет не был. Это шесть дней на юг. Она там держала… Понимаете, я ведь никогда даже не спрашивал. — Он помолчал. — Нет. Мне нельзя. Вам нельзя. Вы не можете уехать сейчас из школы, а меня без вас за ворота не выпустят. Там же Гус.

Я не стала спорить. Я и сама это знала.

* * *

Резолюцию мне вручили в понедельник, первого декабря, в голубой гостиной, при девяти попечителях.

Я заняла своё обычное место на стуле у двери. На улице валил снег. Здесь пахло так, что у мадам Шварц размазалась пудра. Графиня Ленц сидела на подушках, в чём-то розовом, с такими блестящими глазами, что казалось, у неё жар. Поэт читал. Голос у него дрожал от сострадания.

— «…А посему, ввиду крайней ветхости здания, опасного для здоровья воспитанников, а равно ввиду отсутствия средств на его поправление, Совет с глубокой скорбью постановляет: предоставить училищу срок до тридцать первого декабря для внесения суммы в двести крон на ремонт, а также для погашения всех долгов в размере ста шестидесяти крон. В случае невнесения лицензия подлежит отзыву. Воспитанники будут незамедлительно размещены на полном пансионе, заботами г-на Сореля, в приюте Благого Сердца, что близ Вязовой Заставы, где свежий воздух. Здание на Садовой будет реализовано, а вырученные средства…»

Я встала.

— Простите, — сказала я.

Поэт поднял голову. Кроткие глаза. Девять пар глаз на меня уставились, и все они немножко слезились.

— Этот приют Благого Сердца, — сказала я, — там есть учитель для слепых?

— Дорогая, — сказала графиня, чуть задыхаясь. — Там добрые монахини! Там козы!

Вся кисть. Весь рукав, по локоть. Она сама в это верит, но мне этого было мало: у меня это шло от него, он стоял рядом, он просто ласково на меня смотрел.

— Есть ли у них полосы на стенах? — спросила я. — Кто-нибудь знает, как зовут Гуса, когда он ворует? Сколько шагов от спальни до уборной? Они знают, что Малый не может спать, если у него не лежит в кровати дверной замок?

— Мадемуазель Хорн, — сказал Сорель мягко. Сделал ко мне шаг, чуть покачал золотой головой. Его голос стал ещё тише, почти интимным, только для меня. Я, сколько себя помню, не слышала ничего отвратительнее. — Вы так устали. Я вижу. Вы отдали этим детям свою молодость. Посмотрите на ваши бедные руки. Никто и никогда не поблагодарил вас за это, правда? Вам не надо больше нести это одной. Подпишите, и наконец вы сможете…

Там, у стены, за чьим-то креслом, вдруг что-то упало.

Гвоздика. Виконт Альберт Ленц, лысеющий, сорокалетний, зацепился за столик и уронил себе на колени всё блюдо с цукатами. Он стоял красный, как варёная свёкла, и смотрел в пол. Руки у него тряслись. Цукаты катились.

— Простите, — сказал он. Очень тихо. — Я только хотел спросить. Двести крон. Простите, маменька. Это ведь с учётом дров? Я просто смотрел. Там у них так тепло стало. Я думал… Я только спросил.

Графиня махнула на него веером, даже не повернув головы. Поэт и не взглянул.

Я посмотрела.

Виконт поймал мой взгляд и сразу покраснел ещё больше, если это вообще возможно. И чуть заметно, совершенно нелепо дёрнул подбородком. В сторону двери.

Я взяла лист с резолюцией. Я его не подписала. Там это и не требовалось.

— Триста шестьдесят крон до тридцать первого декабря, — сказала я. — Благодарю вас. Записано. Опара вам в ухо.

Ну, последнего я не сказала. Вслух. У меня всё-таки есть чувство приличия.

* * *

В передней, пока я искала калоши, кто-то очень осторожно кашлянул у меня над ухом.

— Мадемуазель Хорн. Простите. — Виконт Альберт мял в руках перчатку. Вблизи от него пахло фиалками, как и от всех, но ещё лекарственным одеколоном и немного псиной: у него, говорят, живут в комнате три старых мопса. — Я ужасно плохо соображаю. Но я был у вас три раза, вы знаете. Там девочка под лестницей, она спросила меня, отчего я так часто вздыхаю, и почему я ношу на себе цветок, и хорошо ли он себя чувствует. И я понял, что никто меня об этом ещё ни разу… Вот. — Он сунул мне что-то в руку. Торопливо, как взятку. — Это немного. Это мои на мопсов. Я ещё найду. Только, пожалуйста, не говорите маменьке.

Двенадцать крон. Одной бумажкой.

Я посмотрела. Я не знала, чего мне больше хочется, заплакать или спросить, почему именно двенадцать. Пальцы молчали. Человек с лицом напуганного пуделя стоял передо мной, и у него на лбу блестели капли.

— Она в него влюблена, — сказал виконт. — Я никогда её такой не видел. Она поёт. Сорок лет не пела. Папенька был, знаете, неласковый. Я ведь понимаю, что он… Я не совсем дурак, как думают. А она мне вчера сказала: «Альберт, ты завидуешь». Может, и завидую. Вот что мне теперь делать?

— Пересчитать, сколько она за него уже заплатила, — сказала я. — С датами. У неё ведь счета в вашем банке? Вы умеете пересчитывать?

Он моргнул.

— Я… я только это и умею, — сказал он удивлённо. — Я никому не говорил. Мне очень нравятся цифры.

Я надела калошу.

— Заходите в среду, — сказала я. — Мы теперь тоже очень любим цифры.

На улице мело. Я шла домой через Садовую, белую, с чёрными липами, мимо единственного особняка, который на всей улице сейчас не горел огнями, потому что мы экономим на свечах. Над нашей трубой поднимался ровный столб дыма. Двенадцать печей. Один дым к одному.

Триста шестьдесят крон. Минус двенадцать.