Развод: детям скажем, что ты нас бросила.

Глава 1. Тебе приготовили другую комнату

Нина придержала калитку бедром и перехватила пакет, ручки которого уже успели врезаться в пальцы. На дне лежали шампиньоны, сметана и хороший кусок свинины, выбранный после короткого спора с продавщицей: Сергей любил отбивные с грибами, а у неё после нескольких дней у дочери появилось почти праздничное желание приготовить ужин дома. Второй пакет, с хлебом и яблоками, оказался легче, но мешала дорожная сумка, сползавшая с плеча. Нина поставила всё на нижнюю ступеньку крыльца и позвала мужа, заметив его силуэт за стеклом входной двери. Он видел, что она приехала, однако вышел только после второго оклика, когда Нина уже потянулась за ключами.

— Ты чего не открываешь? Я тут с твоим ужином воюю, — сказала она, выпрямляясь и растирая ладонью покрасневшие пальцы. От усталости голос прозвучал сердитее, чем хотелось, и Нина улыбнулась, чтобы Сергей не начал привычно объяснять, что она могла купить меньше. — Возьми хотя бы тяжёлый. Я думала, ты ещё в мастерской, хотела всё к твоему приезду приготовить. У Юли сегодня муж раньше освободился, так что я смогла уехать, а то собиралась до вечера с Варей оставаться.

Сергей забрал пакет с продуктами, но целовать её не стал. Впрочем, Нина и сама задержалась на коврике, пытаясь снять туфлю, ремешок которой за день натёр кожу. В доме было тепло, пахло чаем и чем-то сладковатым, непривычным, но она не обратила на это внимания: за пять дней у дочери успела соскучиться даже по собственному коридору, по старому пуфику у зеркала, по возможности оставить сумку там, где удобно, и не оглядываться, не пробежит ли сейчас Варя с игрушкой. Сергей отнёс продукты на кухню и вернулся, когда она наконец расстегнула упрямую пряжку. На нём была домашняя рубашка, которую Нина гладила ещё перед отъездом.

— Нам поговорить надо, — произнёс он, остановившись возле дверного косяка. Он смотрел на неё внимательно, словно проверял, в каком она настроении, и Нина сразу подумала об Артёме. У сына опять могли возникнуть неприятности на работе или какая-нибудь ссора с девушкой, после которой родители должны были разбираться, кто кого не так понял. — Ты сначала вещи отнеси. Только потом не начинай сразу готовить, хорошо?

— А что случилось? — Нина подняла сумку, но уходить не стала. Сергей не ответил сразу, и она нахмурилась, уже мысленно перебирая возможные причины. — С Артёмом что-нибудь? Ты скажи нормально, а то стоишь с таким лицом. Он ведь утром мне писал, вроде всё было хорошо. Или у твоей мамы опять какие-то неприятности?

Сергей сказал, что с Артёмом всё в порядке, он ещё в мастерской, а его девушка на работе. Нина кивнула, не слишком успокоившись, но решила сначала переодеться. После нескольких ночей на Юлином диване ныла спина, хотелось снять дорожную блузку, умыться и наконец распустить волосы. Она прошла по коридору, привычно прижав сумку к бедру, чтобы не задеть стену, и толкнула дверь спальни. Здесь сладковатый запах оказался сильнее. Нина остановилась на пороге, посмотрела на кровать, застеленную другим покрывалом, и только потом заметила, что с комода исчезли две фотографии в деревянных рамках.

Одна была сделана, когда Юлия оканчивала школу, а Артём, ещё нескладный подросток, стоял рядом с сестрой и старался выглядеть старше. На второй Нина держала совсем маленькую Варю, туго завёрнутую в одеяло, и смотрела не в объектив, а на внучку. Рамки всегда стояли возле настольной лампы; под одной даже осталось более светлое прямоугольное пятно. Теперь на этом месте лежала плоская косметичка с золотистой молнией. Нина поставила сумку на пол и подошла ближе, испытывая пока только неприятное недоумение. Возможно, Юлия что-то забыла, хотя за последние дни дочь здесь не бывала, а косметичка была совсем не похожа на её вещи.

На туалетном столике стоял флакон духов, которого Нина никогда не видела. Рядом лежали щётка для волос, тюбик крема и две небольшие серьги. Её собственные баночки исчезли, вместе с серебристой коробочкой, куда она вечером складывала цепочку и кольцо. Нина открыла верхний ящик и обнаружила там чужую расчёску. Сумка за её спиной медленно завалилась набок, выпустив из неплотно застёгнутого кармана Варин рисунок, который внучка всунула ей перед отъездом. Нина машинально нагнулась, подняла сложенный лист, а затем потянулась к шкафу, уже чувствуя, как неприятно похолодели пальцы.

На её стороне висели два незнакомых платья и светлая блузка. Полка, где обычно лежали домашние футболки, была занята аккуратно сложенными вещами, а внизу стояла пара женских туфель. Нина провела рукой по пустому краю штанги, словно собственная одежда могла оказаться где-то за чужими плечиками, и резко обернулась на шаги. Сергей стоял в дверях. Он не выглядел человеком, который сейчас тоже обнаружил что-то неожиданное; выражение лица оставалось тем же, с каким он встретил её на крыльце, и именно это заставило Нину спросить громче, чем она собиралась.

— Где мои вещи? — Она всё ещё держала дверцу шкафа, и металлическая ручка впивалась в ладонь. Сергей перевёл взгляд на чужие платья, затем снова посмотрел на неё. — Ты слышишь меня? Где мои блузки, где бельё? И что это здесь стоит? Серёж, не молчи. Я тебя спрашиваю, что произошло в моей спальне, пока меня не было.

— Я перенёс твоё в гостевую, — ответил он. Сергей произнёс это без спешки, словно речь шла о перестановке, которую давно обсуждали и наконец осуществили. — Всё целое, ничего не выбрасывали. Там шкаф свободный, тебе будет удобно. Я как раз и хотел сначала поговорить, но ты сразу сюда пошла.

Нина прошла мимо него, задев плечом, и открыла дверь гостевой комнаты. На кровати лежали две большие сумки, одна из которых была расстёгнута. Из неё торчал рукав её домашнего платья, смятый и перекрученный, а поверх подушки стояла коробка с кремами, заколками и тем самым серебристым футляром. Несколько блузок висели в узком шкафу, остальные были сложены стопкой, как после торопливого сбора перед дорогой. Нина вытащила платье, расправила его и увидела, что ткань зацепилась за металлический край молнии. В обычный день она стала бы осторожно освобождать её, чтобы не порвать, но сейчас дёрнула так сильно, что Сергей шагнул ближе.

— Да объясни ты наконец, зачем! — Она швырнула платье на кровать, тут же снова схватила его и прижала к себе, не понимая, что делает. — Ты ремонт решил начать? Тогда почему там чужие вещи? Почему мои фотографии убрали? Я пять дней была у Юли, пять дней, Серёжа, а не полгода неизвестно где. Ты вчера со мной разговаривал и ни слова не сказал.

Сергей прикрыл дверь в коридор, оставив её полуоткрытой, и провёл ладонью по затылку. Этот жест Нина знала: так он делал перед неприятным разговором, когда уже принял решение и теперь собирался объяснять, почему остальные должны с ним согласиться. Она смотрела на его руку, на коротко подстриженные волосы, на знакомую складку возле рта и всё ещё ждала объяснения, которое вернуло бы происходящему хоть какой-то приемлемый смысл. Сергей опустил руку и заговорил чуть тише, чем прежде, отчего Нине пришлось замолчать, чтобы расслышать каждое слово.

— У меня есть женщина. Её зовут Оксана, и я больше не хочу это скрывать, — сказал он. Нина продолжала смотреть на него, не двигаясь, и Сергей, видимо, принял её молчание за возможность договорить без помех. — Мы давно собирались поговорить с тобой, просто всё время было не до того. То у Юли какие-то дела, то Варя, то ты устаёшь. Сейчас уже тянуть бессмысленно. Оксана будет жить здесь, а нам с тобой надо спокойно решить, как дальше быть.

Нина почувствовала, что ей трудно удерживать платье. Она положила его на край кровати, аккуратно, обеими руками, и только после этого села, хотя садиться не собиралась. В голове почему-то возникло сегодняшнее утро: Варя стояла перед зеркалом и просила переделать хвостик, потому что резинка тянула волосы, Юлия торопилась на работу, а Нина обещала внучке, что в выходные они испекут пирог уже у бабушки дома. Она говорила это уверенно, не задумываясь, что к вечеру ей самой здесь приготовят другую комнату. Сергей ждал, глядя на неё сверху вниз, и Нина наконец заставила себя поднять голову.

— Какая Оксана? — спросила она. Голос оказался чужим, глухим, и Нина откашлялась, болезненно сглотнув. — Я её знаю? Ты меня с ней знакомил? Она была здесь раньше, при мне? Серёжа, посмотри на меня и ответь, пожалуйста. Я сейчас совсем ничего не понимаю.

Сергей сказал, что Нина с Оксаной не знакома. Они познакомились по работе, у неё небольшой салон, для которого его мастерская делала мебель, а потом начали общаться. На вопрос, сколько это продолжается, он сначала поморщился и заметил, что подробности только сделают разговор тяжелее. Нина повторила вопрос, не меняя позы, и он ответил, что больше года. Она смотрела на него, вспоминая прошлую осень, Новый год, собственный день рождения в июне, когда Сергей подарил ей серёжки и при гостях назвал своей красавицей. Ему хватало терпения произносить ласковые слова, пока он собирался привести в их спальню другую.

— И она здесь уже ночевала? — Нина встала, потому что сидеть перед ним стало невозможно. Сергей отвёл глаза, и она сделала шаг к двери, за которой оставалась их спальня. — Не надо опять говорить про подробности. Я хочу знать, ты её в нашу постель привёл? Пока я у твоей дочери с твоей внучкой жила, ты здесь с ней спал?

— Да, — ответил Сергей после короткой паузы. Он сжал губы, словно она заставила его произнести что-то неприличное, и сразу добавил: — Но ты сейчас только хуже себе делаешь. Я же не отрицаю ничего, не выкручиваюсь. Нин, такое случается. Нам обоим пора признать, что мы давно живём больше по привычке.

Нина вышла из гостевой, вернулась к шкафу и начала снимать чужие вещи. Первое платье соскользнуло с плечиков, второе зацепилось застёжкой за соседнюю вешалку, и она дёрнула его, уже не заботясь о ткани. Сергей появился за спиной и потребовал оставить всё на месте. Нина не ответила, вытащила светлую блузку и бросила её на кровать, поверх покрывала, которого раньше здесь не было. От чужих вещей пахло теми же духами, и запах сделался невыносимым. Она распахнула окно, хотя в комнате не было душно, затем вернулась к шкафу, чувствуя, что если остановится, то просто начнёт кричать.

— Сейчас уберёшь всё это отсюда, — сказала она, повернувшись к мужу. Голос уже дрожал, и Нина ненавидела себя за эту дрожь, потому что Сергей сразу посмотрел на неё с той осторожной снисходительностью, с какой обычно уговаривал раздражённого покупателя. — Сам уберёшь. И позвонишь ей, чтобы не приезжала. Это моя спальня, мои вещи, мой дом. Ты хоть на минуту подумал, как я сюда войду?

— Нина, прекрати швырять чужую одежду, — ответил он, поднимая с кровати блузку. Сергей поправил рукав и положил её аккуратнее, и от этой заботливости Нину обожгло так, что она шагнула к нему почти вплотную. — Я понимаю, что ты обижена. Но от того, что ты сейчас устроишь здесь погром, ничего не изменится. Я уже всё решил, давай хотя бы без истерики.

— Ты мои вещи в сумки затолкал, а теперь её блузку расправляешь? — Нина ткнула пальцем в ткань, которую он всё ещё держал, и тут же отдёрнула руку. — Ты слышишь себя вообще? Я домой приехала, Серёжа. Я мясо тебе выбирала, думала, поужинаем, побудем вдвоём. Ты вчера спрашивал, когда я вернусь, и я тебе сказала. Ты знал, что я сегодня приеду, и всё равно успел моё бельё убрать, чтобы ей место освободить.

Сергей положил блузку и потёр переносицу. Нина видела, что он раздражён, и от этого ей становилось ещё больнее: у него хватало злости на её голос, на разбросанную одежду, на то, что разговор не получается спокойным. На её возвращение он подготовил комнату, сумки, чужие вещи в шкафу, но теперь вёл себя так, будто непредвиденной неприятностью оказалась только её реакция. Нина открыла рот, собираясь сказать ещё что-то, и не смогла. Слёзы потекли неожиданно, горячо, без облегчения, и она сердито вытерла щёку ладонью.

В коридоре послышались шаги, после чего в дверях появилась Тамара Ивановна. На ней была тёмная юбка и нарядная кофта, которую Нина помогала выбирать весной; в руках свекровь держала сложенную бумажную салфетку. Она посмотрела на одежду, на открытое окно, затем на сына и неодобрительно поджала губы. Нина не сразу поняла, откуда та взялась. Машины свекрови у дома быть не могло, сама она не водила, а её пальто, наверное, висело за дверью прихожей, куда Нина после приезда даже не заглянула. Значит, Сергей привёз мать заранее и посадил на кухне ждать, когда жена обнаружит приготовленную ей комнату.

— Ниночка, ну зачем так кричать? — произнесла Тамара Ивановна и шагнула в спальню, будто собиралась примирить двух людей после обычной ссоры. — Вас же на улице слышно, окно открыто. Взрослые люди, столько лет вместе прожили, можно ведь найти в себе силы поговорить достойно. Никто тебе зла не желает, не надо сразу всё превращать в скандал.

Нина вытерла вторую щёку и посмотрела на неё внимательнее. Тамара Ивановна не спрашивала, что произошло, не пыталась выяснить, почему вещи невестки оказались в гостевой. Она уже знала, что Нине предстоит услышать, и ждала именно такого разговора. Нина вспомнила, как в прошлое воскресенье звонила ей, спрашивала, нужно ли что-нибудь привезти перед отъездом к Юле. Свекровь тогда попросила купить хороший творог и забрать из ремонта туфли, поблагодарила, даже посетовала, что Нина всё время бегает и совсем себя не бережёт. Теперь она стояла рядом с Сергеем и объясняла, как следует принять появление его любовницы.

— Вы знали? — спросила Нина. Тамара Ивановна поправила край кофты, и Нина повторила, уже громче: — Вы знали, что он мне изменяет? Когда я к вам приезжала, когда мы с вами по магазинам ходили, вы уже знали? И ничего не сказали, даже когда он собрался поселить её здесь?

— Серёжа со мной разговаривал, — ответила свекровь, не глядя ей в глаза. Она присела на край кровати, но сразу поднялась, заметив лежащую рядом чужую одежду. — Я мать, Нина, он имеет право прийти ко мне со своими переживаниями. Думаешь, ему легко было всё это решать? Он ведь не мальчик уже, понимает ответственность. Я приехала, потому что предполагала, как ты отреагируешь, и не хотела, чтобы вы наговорили друг другу лишнего.

Нина коротко, некрасиво рассмеялась, и смех тут же оборвался. Ей стало стыдно за собственный звук, но ещё стыднее было вспомнить, как искренне она считала Тамару Ивановну близким человеком. Столько раз приезжала после работы, оставляла свои дела, разбирала тяжёлые покупки, возилась с бельём, слушала одни и те же жалобы. Свекровь любила повторять, что с чужой женщиной не смогла бы так ужиться, а Нина принимала эти слова за признание. Теперь выяснялось, что быть близкой полагалось до тех пор, пока её удобство не мешало Сергеевым желаниям.

— А мне вы почему не дали права хотя бы знать? — Нина говорила уже тише, но губы плохо слушались. Она прижала пальцы к подбородку, пытаясь остановить дрожь, и снова убрала руку. — Вы сейчас о его переживаниях рассказываете, а я свои вещи в сумке нашла. Он меня из нашей спальни выселил. Вы видели, как это делалось? Вы рядом были, когда он мои фотографии убирал?

Тамара Ивановна сказала, что фотографии никто не выбрасывал и не нужно придумывать дополнительную обиду. По её мнению, Нина цеплялась за вещи, потому что не хотела слышать главное: люди иногда расстаются, даже прожив много лет, и в пятьдесят четыре года пора относиться к этому разумнее. Нина медленно повернулась к Сергею. Он стоял у шкафа, скрестив руки на груди, и не вмешивался, пока мать говорила за него. Знакомое лицо выглядело почти спокойным, только на скулах двигались мышцы, когда Нина перебивала свекровь. Ему было проще слушать, как её убеждают быть взрослой, чем самому ещё раз ответить, зачем понадобилось трогать её вещи до разговора.

— Мне пятьдесят четыре, а ему пятьдесят девять, — сказала Нина, снова обращаясь к Тамаре Ивановне. — Почему разумной должна быть только я? Почему вы мне объясняете, как достойно терпеть, а ему не объяснили, что жену сначала в известность ставят? Я вам кто вообще, после тридцати трёх лет? Человек, которому можно собрать сумку и показать другую кровать?

— Ты всё сейчас воспринимаешь так, словно тебя на улицу выставили, — вмешался Сергей. Он опустил руки и сделал шаг к двери, будто разговор уже пора было переносить в более удобное место. — Тебе оставили комнату, никто не требует сегодня же куда-то уходить. Можешь жить здесь, пока не решишь, что тебе удобнее. Я же понимаю, что тебе надо привыкнуть, поэтому и предлагаю всё спокойно устроить.

Нина посмотрела на него и с трудом перевела дыхание. Она представила утро в этом доме: чужую женщину у плиты, её голос за дверью спальни, Сергея, проходящего мимо гостевой к привычному шкафу. Представила, как будет ждать, пока они освободят ванную, и стараться не столкнуться с ними в коридоре. Возможно, муж действительно считал предоставленную комнату проявлением порядочности. От этого предположения Нине захотелось ударить его, хотя за всю их совместную жизнь она ни разу не поднимала на него руку. Она сжала пальцы, впившись ногтями в ладони, и заставила себя отойти к окну.

— И как ты себе это представляешь? — спросила она, не поворачиваясь. За открытым окном шумела проехавшая машина, и Нина подождала, пока звук стихнет, чтобы Сергей расслышал её. — Я здесь буду жить, она там будет спать с тобой, а утром мы поздороваемся и сядем пить чай? Потом Юля привезёт Варю, а я внучке объясню, почему бабушкины вещи теперь в комнате для гостей? Ты хоть один такой день себе представил, прежде чем мне это предложить?

Сергей ответил, что не нужно намеренно доводить всё до нелепости. Дети взрослые, они способны понять, что отношения родителей изменились, а Варя ещё мала, чтобы замечать подобные подробности. Нина резко обернулась на этих словах. Варя замечала, когда у бабушки болела голова, замечала, если та расстраивалась из-за работы, подходила, обнимала и спрашивала, чем помочь. Утром девочка несколько раз уточняла, скоро ли снова приедет к ним с дедушкой, а Сергей сейчас говорил о ней так, будто достаточно переставить несколько вещей и ребёнок ничего не почувствует. Нина смотрела на мужа и всё яснее понимала, что он уже продумал объяснения для всех, кроме неё.

— Ты с ней поговорил об этом? — спросила она. Сергей не сразу понял, о ком речь, и Нина показала на чужую одежду. — С Оксаной своей. Она согласна со мной на одной кухне встречаться? Ей сколько лет, что она решила, будто я буду тихо сидеть в другой комнате и ждать, пока мне разрешат пройти по коридору?

Сергей сказал, что Оксане сорок два и она ничего подобного не решала. Он сам занимается этим разговором и не позволит перекладывать на неё ответственность за то, что между супругами давно было плохо. Нина слушала и вспоминала, как ещё неделю назад он обнимал её на кухне, торопил с ужином и рассказывал о заказчике, который никак не мог определиться с цветом мебели. Она не считала их брак безупречным, уставала, сердилась, иногда жаловалась Любе на Сергееву грубость. Но он продолжал жить с ней как с женой, просить о привычных мелочах, делиться повседневными неприятностями и принимать её заботу, уже собираясь заменить её другой женщиной.

— Если между нами было плохо, почему ты мне об этом не сказал? — Нина опёрлась ладонью о комод, потому что ноги начинали неприятно слабеть. — Ты целый год находил время на неё. Со мной за этот год хоть один раз поговорил о том, что тебе плохо? Или мне полагалось самой догадаться, пока я твою мать навещала и с внучкой сидела? Не надо сейчас рассказывать, будто мы с тобой давно договорились расстаться. Я ничего такого не знала.

Тамара Ивановна снова попыталась вмешаться, но Нина подняла ладонь, даже не посмотрев в её сторону. Она устала слушать объяснения, в которых любое Сергеево действие оказывалось следствием её недостаточной разумности. Муж хотел сохранить за собой дом, привычный быт, право выглядеть порядочным человеком и возможность не слышать её боли слишком громко. Нина вдруг почувствовала такую злость, что слёзы на несколько секунд остановились. Она выпрямилась, убрала ладонь с комода и посмотрела ему прямо в лицо, хотя говорить всё ещё приходилось с усилием.

— Тогда разводимся, — сказала она. Сергей чуть нахмурился, и Нина продолжила, прежде чем он успел ответить. — По-настоящему разводимся, а не живём по разным комнатам, пока тебе удобно. Дом будем делить, свою половину я тебе не подарю. Я не собираюсь в пятьдесят четыре года искать, где мне разрешат переночевать, только потому, что ты сюда другую женщину привёл.

Сергей изменился в лице. Он перестал смотреть на неё с терпеливым раздражением и шагнул ближе, понизив голос так резко, что Нина сразу почувствовала разницу. До сих пор она могла плакать, задавать вопросы, трогать чужие вещи, и всё это, по его мнению, относилось к неприятным, но ожидаемым последствиям разговора. Теперь речь зашла о том, чем он не собирался поступаться. Тамара Ивановна тоже выпрямилась и внимательно посмотрела на невестку, словно только сейчас услышала что-то по-настоящему опасное.

— Вот, значит, как ты решила, — произнёс Сергей. Он кивнул несколько раз, будто Нина подтвердила давно известные ему подозрения. — Дом делить. А Артёму куда? Он здесь живёт, если ты забыла. Мы этот дом для семьи делали, а ты теперь готова всё продать, лишь бы мне доказать, насколько обиделась. Ты хоть о детях сначала подумай.

— Я о них и думаю, — ответила Нина, почти сразу сорвавшись на громкий голос. — Я от Юли сегодня приехала, я у неё отпуск провела, чтобы ей легче было. А ты в это время мои вещи складывал. Причём здесь Артём? Почему моя половина должна исчезнуть оттого, что сыну удобно здесь жить? Он взрослый, Серёжа, ему двадцать семь, а ты разговариваешь так, будто я маленького ребёнка на мороз выставляю.

— Никто не говорит, что твоя половина исчезнет, — вмешалась Тамара Ивановна. Свекровь подошла к сыну и остановилась рядом, почти касаясь его локтя. — Но можно ведь найти человеческое решение. Дети привыкли, что у них есть дом, есть семья, есть место, куда можно приехать. Ты сейчас думаешь только о том, как Серёже сделать больнее, а пострадают все. Потом сама будешь жалеть, что в таком состоянии решилась на развод и продажу.

Нина посмотрела на них обоих и впервые ощутила себя лишней не только в спальне. Они стояли рядом, говорили по очереди, подхватывали слова друг друга, а ей приходилось объяснять, почему она не хочет жить возле мужниной любовницы и почему у неё должно остаться своё жильё. Сергей ещё несколько минут назад уверял, что взрослые дети всё поймут, но теперь ссылался на них всякий раз, когда Нина отказывалась принять предложенные условия. Она вспомнила Юлино утреннее объятие, Артёмово сообщение с просьбой привезти какие-то оставленные у сестры бумаги и упрямо держалась за мысль, что дети хотя бы выслушают её без этих рассуждений о семейном удобстве.

— Я сама с ними поговорю, — сказала Нина. Она провела рукой по лицу, убрала со щеки прилипшую прядь и потянулась к сумке, где оставила телефон. — Расскажу, что здесь произошло, и спрошу, почему должна соглашаться. Вы за них сейчас не решайте. Они мои дети тоже, и я не собираюсь от них никуда уходить.

Сергей положил ладонь на спинку стула и посмотрел на неё без прежней попытки смягчить выражение лица. Нина остановилась, держа сумку за ручку, потому что увидела в его взгляде что-то уже совсем незнакомое. Он не торопился отвечать, давал ей заметить эту паузу, а Тамара Ивановна молча разгладила пальцами бумажную салфетку. За стеной негромко тикали часы, которые Нина давно просила перенести из коридора, потому что ночью слышала каждый удар. Сейчас этот звук казался слишком отчётливым среди возникшего молчания.

— Детям скажем, что ты нас бросила, — произнёс Сергей. Он говорил негромко, без вспышки, и от этого Нина не сразу сумела поверить, что правильно услышала. — Я тебе предложил остаться, спокойно всё решить, никого не ставить перед выбором. А ты собралась разводиться, делить дом, выгонять сына. Вот пусть они сами и подумают, кто из нас семью сохранял, а кто решил всех наказать.

Нина почувствовала, как задрожали колени. Она поставила сумку обратно и ухватилась за край кровати, потому что боялась сесть прямо на пол. Перед глазами стояла Варя в школьной форме, которая утром обнимала её за шею и спрашивала, можно ли в воскресенье остаться у бабушки подольше. Нина совсем недавно целовала дочь на прощание, обещала позвонить, как доедет, и везла домой оставленные для Артёма бумаги. Ничего в этих простых движениях не могло измениться за один вечер, но Сергей уже собирался дать им другое объяснение. Она смотрела на мужа, пытаясь найти в его лице хотя бы смущение от произнесённого, и не находила.

— Ты ведь знаешь, что это неправда, — сказала Нина. Голос почти пропал, и ей пришлось повторить громче, чтобы он не сделал вид, будто не расслышал. — Ты прекрасно знаешь, как я к ним отношусь. Зачем ты так говоришь? Серёжа, ты женщину другую выбрал, но детей-то зачем трогать? Ты же их отец, ты понимаешь, что они почувствуют, если им такое сказать.