Измена: Дети уже с ней познакомились...

— Ты водил их к ней? — спросила Вера, подаваясь вперёд. — Или приводил её сюда, когда меня не было? Господи, Антон, только не говори, что она бывала в нашем доме! Ты ведь знаешь, сколько я работаю по выходным. Вы что, специально ждали, пока я уеду на съёмку?

— Никто никого специально не поджидал, — ответил муж, недовольно постукивая пальцами по столу. — Мы встречались у мамы, иногда ездили куда-нибудь, гуляли. Я не понимаю, почему ты делаешь из этого трагедию. Детям полезно проводить время с отцом, ты сама всегда говорила, что я должен заниматься ими чаще. А теперь выясняется, что и это тебя не устраивает.

Вера вспомнила воскресные утра, когда Антон забирал детей к Нине Павловне, а она оставалась обрабатывать фотографии. Вспомнила, как Соня иногда возвращалась с новыми заколками, сладостями и маленькими подарками, объясняя, что они купили их с папой. Вспомнила довольного Кирилла, который после таких поездок охотнее разговаривал с отцом и всё реже рассказывал матери, где именно они проводили время. Тогда Вера радовалась, что муж нашёл возможность чаще бывать с детьми, и даже благодарила его за помощь. Сейчас ей захотелось зажать уши руками, чтобы больше ничего не слышать, однако Антон продолжал что-то говорить о взрослом подходе и необходимости перестать думать исключительно о собственных чувствах.

Дверь кухни вдруг приоткрылась, и на пороге появилась Соня. Девочка держала в руках планшет, на котором всё ещё светился экран, и смотрела на родителей с тревожным удивлением. Вера сразу попыталась вытереть лицо, но поняла, что скрывать слёзы бесполезно. Антон поднялся со стула, собираясь подойти к дочери, однако та уже заметила лежащие на столе билеты и раскрытую дорожную сумку.

— Мамочка, а почему у тебя чемодан открыт? — спросила Соня, переводя взгляд с матери на отца. — Ты же говорила, что уже всё собрала. Мы разве не завтра уезжаем?

— Завтра, солнышко, — ответила Вера, заставляя себя говорить ласково. — Просто я документы проверяла. Ты иди пока к себе, хорошо? Мы с папой сейчас закончим разговор, и я приду тебя укладывать.

Соня не двинулась с места. Она нахмурилась, посмотрела на отца, затем снова на мать, словно пыталась понять, почему взрослые говорят о чём-то очевидном разными словами. Вера уже собиралась повторить просьбу, когда дочь указала на лежащий возле стула чемодан и совершенно искренне удивилась.

— А зачем ты свои вещи собирала? — спросила девочка. — Папа сегодня сказал, что ты с нами не поедешь. Я думала, ты сама не хочешь. Мам, а ты чего плачешь?

Вера почувствовала, как у неё перехватило дыхание. Она медленно повернулась к Антону, ожидая, что он хотя бы теперь вмешается и объяснит дочери, что произошла какая-то ошибка. Но муж только вздохнул, подошёл к Соне и положил ладонь ей на плечо, стараясь отвести от кухонного стола. Девочка упиралась, не желая уходить, а Вера никак не могла отвести взгляда от его руки.

— Соня, иди в комнату, — попросил Антон, уже заметно строже. — Мы с мамой разговариваем, и тебе не нужно сейчас вмешиваться. Всё будет нормально, я же тебе объяснял. Мама просто расстроилась, но мы обязательно во всём разберёмся.

— Не трогай её, — сказала Вера, поднимаясь со стула. Голос прозвучал неожиданно громко, и Соня испуганно отступила к двери. — Антон, убери от неё руки. Ты уже достаточно ей всего объяснил, как я посмотрю. Сонечка, скажи мне, пожалуйста, ты знаешь эту Марину? Ты с ней встречалась?

Соня растерянно кивнула. Она посмотрела на отца, словно не была уверена, можно ли отвечать, затем перевела взгляд на мать и прижала планшет к груди. Вера подошла ближе, присела перед дочерью и осторожно взяла её за свободную руку. Ей хотелось спросить сразу обо всём, выяснить, что именно говорили девочке, куда её возили, что она делала с чужой женщиной, но Соня уже начинала пугаться, поэтому Вера заставила себя говорить медленнее.

— Мы у бабушки познакомились, — объяснила дочь, теребя край пижамы. — А потом ещё гуляли. Она хорошая, мам. Она мне один раз косички заплела, когда мы ездили за город. Только ты не сердись, пожалуйста. Папа говорил, что ты знаешь, просто тебе пока лучше не рассказывать, потому что ты устаёшь на работе.

Вера закрыла глаза. Ей вдруг вспомнился один воскресный вечер, когда Соня вернулась домой с красивой французской косой и с восторгом рассказывала, как её научили заплетать. Вера тогда спросила, неужели бабушка освоила такую сложную причёску, а дочь что-то невнятно ответила и убежала переодеваться. Она не стала расспрашивать, потому что готовила ужин и торопилась закончить работу. Теперь перед глазами стояла чужая женщина, наклоняющаяся над её дочерью, поправляющая ей волосы, касающаяся маленькой шеи, пока мать сидит за компьютером и ничего не подозревает.

— Папа тебе сказал, что я знаю? — переспросила Вера и не удержалась от нового всхлипа. — Сонечка, посмотри на меня. Ты ведь понимаешь, что я никогда не запрещала тебе рассказывать о прогулках? Почему ты молчала? Почему никто мне ничего не сказал?

— Вера, прекрати допрашивать ребёнка! — вмешался Антон, притягивая Соню к себе. — Она ни в чём не виновата, и ты прекрасно это понимаешь. Ты сейчас её напугаешь, а потом опять будешь говорить, что это я испортил детям настроение. Соня, иди к себе, пожалуйста. Папа сейчас придёт.

Девочка заплакала, и Вера сразу отпустила её руку. Она не хотела причинять дочери боль, но последние слова Антона оказались настолько чудовищными, что сдерживаться становилось всё труднее. Муж стоял рядом с Соней, успокаивал её, гладил по голове и смотрел на жену с явным неодобрением. Со стороны могло показаться, будто именно Вера без всякой причины устроила страшную сцену, а Антону приходилось защищать от неё собственного ребёнка. Она попыталась что-то сказать, но голос сорвался, и вместо слов получился жалкий, совершенно беспомощный звук.

— Иди к себе, доченька, — наконец выговорила Вера, отступая к столу. — Я сейчас приду. Только не плачь, пожалуйста. Я не на тебя сержусь, слышишь? Ты ни в чём не виновата.

Соня ещё несколько секунд смотрела на неё, затем выскользнула из-под отцовской руки и убежала по коридору. Вера слышала, как хлопнула дверь детской комнаты, и уже собиралась пойти следом, когда Антон преградил ей дорогу. Он выглядел раздражённым и усталым, словно за последние несколько минут жена окончательно подтвердила его самые неприятные опасения.

— Вот видишь, что ты делаешь? — спросил он, указывая на дверь. — Я специально готовил детей, чтобы обойтись без таких сцен. Соня прекрасно общается с Мариной, Кирилл тоже, и до сегодняшнего вечера никто не страдал. Но тебе обязательно нужно было заставить девочку плакать. Ты хотя бы сейчас можешь подумать не только о себе?

Вера смотрела на мужа и никак не могла поверить, что слышит эти слова от человека, с которым прожила семнадцать лет. Ей хотелось ответить, напомнить, кто именно познакомил детей с любовницей, кто месяцами скрывал происходящее и кто приготовил для жены место в пустом доме, пока остальные будут отдыхать. Но Антон уже снова говорил о том, что всё должно пройти спокойно, и Вера внезапно поняла, насколько бесполезно пытаться заставить его почувствовать хотя бы часть её боли. Он не считал себя виноватым в Сониных слезах. Для него виновата была только она, потому что не сумела принять заранее подготовленное решение.

— Позови Кирилла, — потребовала Вера, отодвигая мужа с дороги. — Я хочу поговорить с сыном. И не надо мне рассказывать, что он всё понимает, пока я сама его не услышу.

Антон попытался возразить, но она уже вышла в коридор. Из комнаты Кирилла по-прежнему доносилась музыка, однако игра, кажется, закончилась. Вера остановилась перед дверью и постучала, стараясь не думать о том, что сейчас может услышать. Ей отчаянно хотелось верить, что сын просто видел Марину несколько раз, ничего не понимал и повторял слова отца, не зная их настоящего смысла. Шестнадцать лет — ещё не взрослый возраст, несмотря на все Кирилловы попытки казаться самостоятельным. Возможно, Антон запутал его, наврал, заставил поверить, будто мать сама согласилась на развод. С этой надеждой Вера открыла дверь.

Кирилл сидел за столом перед выключенным монитором. На кровати лежала дорожная сумка с небрежно сложенными вещами, рядом валялись наушники и спортивная кофта, которую Вера ещё утром просила убрать в чемодан. Увидев мать, сын нахмурился, затем посмотрел ей за спину, где остановился Антон. Вера сразу заметила этот взгляд и почувствовала, как надежда, за которую она цеплялась последние несколько минут, начинает исчезать.

— Кирилл, — сказала она, входя в комнату. — Мне нужно тебя кое о чём спросить. Только, пожалуйста, не ври мне. Ты знаешь, кто такая Марина Беляева?

Сын медленно отвёл глаза. Он взял со стола телефон, повертел его в руках, затем положил обратно и пожал плечами. Вера ждала ответа, не решаясь произнести следующий вопрос, а Антон остановился возле двери, словно намеревался контролировать разговор.

— Знаю, мам, — наконец ответил Кирилл, стараясь говорить спокойно. — Папа нам рассказывал. Мы несколько раз вместе куда-то ездили. Только ты давай не начинай опять, ладно? Соня уже плачет, я всё слышал.

Вера подошла к кровати и опустилась на край матраса. Её сын сидел всего в двух шагах, такой знакомый, высокий, нескладный, с отцовскими глазами и привычкой хмурить брови, когда разговор становился неприятным. Она помнила, как учила его завязывать шнурки, как сидела возле кровати во время болезни, как радовалась каждой школьной победе. И сейчас этот мальчик, которому она ещё утром выбирала одежду для отпуска, просил её не начинать, потому что сестра плачет. Вера почувствовала, что снова готова разрыдаться, но заставила себя удержать голос.

— Ты знаешь, что папа мне изменяет? — спросила она, глядя сыну прямо в лицо. — Ты знал, что у него есть другая женщина? И что он собирается взять её с вами на море вместо меня?

Кирилл поморщился, словно мать произнесла что-то неприятное и совершенно лишнее. Он быстро посмотрел на отца, затем снова опустил глаза и сцепил пальцы на коленях. Вера заметила, как напряжены его плечи, и ещё несколько секунд надеялась, что сейчас услышит признание в том, что он ничего не понимал.

— Мам, ну не надо так, — произнёс сын, стараясь говорить рассудительно. — Папа давно несчастлив, ты же сама видишь. Вы постоянно ругаетесь, почти не разговариваете, и вообще у вас уже давно ничего нормального нет. Нельзя же заставлять людей жить вместе только потому, что они когда-то поженились. Я понимаю, что тебе неприятно, но зачем делать из этого такую трагедию?

Вера отшатнулась, словно сын ударил её. Она прекрасно узнала в его словах Антона, его привычные рассуждения о взрослой жизни и необходимости спокойно принимать сложные решения. Но произносил их Кирилл, её собственный мальчик, сидевший перед ней в комнате, которую они с мужем когда-то вместе красили в голубой цвет. Вера попыталась вспомнить, когда сын успел выучить эти фразы и сколько раз слушал отцовские жалобы, пока она готовила ужин, работала или собирала для них вещи.

— Тебе неприятно? — переспросила она, едва удерживаясь от крика. — Кирилл, ты вообще понимаешь, что сейчас сказал? Мне неприятно, когда я опаздываю на работу или когда у меня болит голова. А твой отец полгода водит вас к любовнице, покупает ей билет на наше семейное море и собирается оставить меня дома! Ты знал, что я выбираю гостиницу? Знал, что я покупала вещи, собирала чемодан, обсуждала с тобой отпуск? Ты всё это знал?

Кирилл замер и снова посмотрел на Антона. Вера проследила за его взглядом и медленно повернула голову к мужу, стоявшему в дверях. Тот уже собирался вмешаться, даже приоткрыл рот, но она подняла руку, не позволяя ему заговорить. Сейчас ей нужен был ответ сына, и она впервые за весь вечер не собиралась принимать вместо него очередное объяснение мужа.

— Кирилл, я тебя спрашиваю, — повторила Вера, чувствуя, как слёзы снова текут по щекам. — Ты ведь сегодня за ужином слышал, как я рассказывала о набережной и ресторане? Слышал, как я спрашивала, куда мы пойдём вместе? Ты знал, что моего билета нет и вместо меня полетит другая женщина? Почему ты ничего не сказал мне, сынок?

Кирилл опустил голову, но ответа не последовало. Его пальцы крепче сжали телефон, лежавший на коленях, а затем он снова посмотрел на отца, будто именно тот должен решить, что теперь можно говорить матери. Вера сидела на краю кровати и ждала, всё ещё надеясь услышать хоть что-нибудь, что объяснило бы это молчание. Но Антон стоял в дверях, Кирилл продолжал смотреть на него, и она наконец поняла, что в этой комнате уже давно существовал разговор, участницей которого её никто не собирался делать.

Глава 2. Чемодан сына

Вера не знала, сколько времени просидела на краю Кирилловой кровати, ожидая ответа. Может быть, прошло всего несколько секунд, но ей показалось, что сын успел несколько раз посмотреть на отца, прежде чем окончательно решился заговорить. Антон стоял в дверях, сложив руки на груди, и выглядел человеком, которого несправедливо задерживают неприятными расспросами. Вера вдруг вспомнила, как ещё несколько часов назад этот самый мужчина сидел за ужином напротив неё, спокойно ел приготовленную курицу и обсуждал с Кириллом велосипеды. Она тогда радовалась, что отец и сын наконец нашли общий язык, и даже не подозревала, что между ними давно существует целая жизнь, о которой ей ничего не известно.

— Мам, ну чего ты от меня хочешь? — Кирилл наконец отложил телефон и раздражённо провёл ладонью по волосам. — Чтобы я сейчас начал рассказывать, какой папа плохой? Вы сами должны были разобраться со своими отношениями. Мне вообще не хотелось во всё это влезать, и я не понимаю, почему теперь крайним должен оказаться я.

— А ты и не был крайним, Кирилл, — ответила Вера, с трудом удерживая голос от нового крика. — Ты прекрасно жил, ездил с папой развлекаться, знакомился с его женщиной и возвращался домой, где мама готовила ужин и спрашивала, хорошо ли ты провёл время. Тебе ведь даже не приходилось ничего придумывать, правда? Достаточно было просто молчать, пока я сама не догадаюсь, что меня полгода держат за последнюю дуру.

Сын отвернулся к окну, и Вера заметила, как покраснели у него уши. Она знала эту особенность с раннего детства: Кирилл краснел, когда сердился или оказывался в неловком положении, хотя изо всех сил старался сохранить равнодушный вид. Ей захотелось подойти, положить ладонь ему на плечо и попросить рассказать всё с самого начала, но рядом стоял Антон, и каждое движение сына словно зависело от его одобрения. Вера уже не могла отделаться от мысли, что за последние месяцы муж успел настроить Кирилла против неё гораздо сильнее, чем признавался. И самое страшное заключалось в том, что сын, кажется, совершенно не считал происходившее предательством.

— Вера, ты сейчас делаешь именно то, от чего я пытался уберечь детей, — вмешался Антон, отступая от дверного косяка. — Я же объяснил, что не собирался устраивать из нашего расставания семейную трагедию. Кирилл достаточно взрослый, чтобы понимать простые вещи, и не надо заставлять его чувствовать себя виноватым только потому, что ты не можешь принять моё решение. Мы с тобой давно живём как соседи, и ты прекрасно это знаешь.

— Как соседи? — Вера резко поднялась с кровати и повернулась к мужу. — Значит, как соседи мы жили? А когда ты в марте на нашу годовщину цветы принёс, мы тоже соседями были? Когда в прошлом месяце просил меня помочь тебе с рекламой, потому что ты ничего не успеваешь, мы были соседями? И когда ты по ночам ложился со мной в одну постель, Антон, ты тоже считал меня соседкой?

Кирилл поморщился и поднялся из-за стола. Ему явно не хотелось слушать, о чём мать говорит с отцом, и Вера сама почувствовала неловкость, когда поняла, какие слова произнесла при сыне. Но отступать теперь она не собиралась. Антон слишком легко употреблял выражения, которые делали их семнадцатилетний брак чем-то незначительным, словно между ними действительно давно ничего не происходило и Вера просто отказывалась признавать очевидное.

— Не надо обсуждать при сыне нашу личную жизнь, — недовольно заметил Антон, первым воспользовавшись её замешательством. — Ты сама понимаешь, что перегибаешь. Я предлагаю закончить этот разговор и вернуться к нему после отпуска, когда все немного успокоятся. Сейчас уже поздно, а нам завтра рано вставать.

— Нам? — Вера невольно усмехнулась, хотя глаза снова наполнились слезами. — Какое интересное слово ты выбрал, Антон. Нам завтра рано вставать, говоришь? Только мне, оказывается, вставать совершенно незачем, потому что мой билет ты отдал своей любовнице. И сын мой об этом знал, пока я ему вещи собирала.

— Мам, я сам вещи собирал, — пробормотал Кирилл, словно именно это обстоятельство имело сейчас какое-то значение. Он потянулся к сумке, лежавшей на кровати, и начал поправлять торчащую из неё футболку. — И вообще, я не знал, как тебе сказать. Папа говорил, что сам поговорит, поэтому я и не лез. Ты бы всё равно расстроилась, когда бы ни узнала.

Вера уставилась на него, не веря своим ушам. Ещё вчера она напоминала Кириллу проверить паспорт, положить зарядку и не забыть спортивную кофту, а он кивал, иногда раздражался и просил не обращаться с ним как с маленьким. Теперь выяснялось, что сын уже давно знал о предстоящем унижении матери и предпочитал не вмешиваться. Она медленно подошла к его сумке, посмотрела на сложенные вещи и вдруг вспомнила, как утром спрашивала, не хочет ли он взять вторые кроссовки. Кирилл тогда ответил, что обойдётся одними, а она ещё пошутила, что на море у него будет возможность наконец перестать ходить исключительно в чёрном.

— Ты хотя бы раз обо мне подумал? — спросила Вера, поворачиваясь к сыну. — Не о папе, не о его счастье, не о том, что тебе будет удобно отдыхать, а обо мне? Ты ведь видел, как я собираюсь, как радуюсь этой поездке. Неужели тебе ни разу не захотелось сказать: «Мам, тебя там никто не ждёт, не надо покупать платье и складывать вещи»?

Кирилл ничего не ответил. Он только сильнее сжал край сумки и снова посмотрел на отца, но тот на этот раз не спешил приходить ему на помощь. Антон явно рассчитывал, что разговор уже закончится, и раздражение на его лице становилось всё заметнее. Вера почувствовала, что ещё немного — и она начнёт кричать на сына так же, как несколько минут назад кричала на мужа. От этой мысли стало страшно, однако оставаться в комнате было невозможно.

— Хорошо, — произнесла она, отступая к двери. — Я услышала всё, что ты хотел мне сказать. И о том, как папа несчастлив, и о том, что ты не обязан вмешиваться. Только больше не надо делать вид, будто ты ничего не понимал. Ты понимал достаточно, чтобы скрывать от меня правду.

Она вышла в коридор, не дожидаясь ответа, и направилась в спальню. Антон пошёл следом, продолжая говорить, что разговор с Кириллом был совершенно лишним, но Вера уже почти не разбирала его слов. В голове гудело, перед глазами стояла дорожная сумка сына, а в груди нарастала такая тяжесть, что приходилось дышать ртом. Добравшись до спальни, она распахнула дверцу шкафа и увидела аккуратно развешанные мужские рубашки. Рядом лежали его часы, запонки, ремни, несколько коробок с обувью. Всё это принадлежало человеку, который ещё утром жил здесь как хозяин, а теперь собирался уехать к другой женщине, оставив жену среди вещей, купленных и выбранных за годы совместной жизни.

Вера схватила первую попавшуюся рубашку и швырнула на кровать. За ней полетели ещё две, затем джинсы, футболки и сложенный на верхней полке свитер. Антон остановился в дверях, несколько секунд наблюдал за происходящим, а потом быстро подошёл и перехватил её руку, когда она потянулась за очередной вещью. Вера резко вырвалась, так что несколько плечиков упали на пол, и посмотрела на него с ненавистью, которой прежде никогда к нему не испытывала.

— Что ты делаешь? — потребовал Антон, оглядывая разбросанную одежду. — Вера, прекрати немедленно! Ты сейчас окончательно доведёшь себя, а потом будешь жаловаться, что я виноват. Нельзя же так себя вести, тебе не двадцать лет.

— Убирайся из моего дома! — закричала она, вытаскивая из шкафа его брюки. — Забирай свои вещи и уходи! Ты хотел жить с этой Мариной, вот и живи с ней! Только не смей больше стоять здесь и объяснять мне, как я должна себя вести!

Антон отпустил её руку и недовольно осмотрел разбросанные вещи. Он ещё попытался сказать, что дом принадлежит им обоим и Вера не имеет права выгонять его, но она уже не слушала. Схватив лежавший возле шкафа его дорожный чемодан, Вера расстегнула молнию и перевернула его на кровать. На покрывало посыпались рубашки, носки, зарядные устройства и аккуратно упакованные туалетные принадлежности. Между вещами оказалась новая светлая футболка, которую она прежде не видела. Вера взяла её двумя пальцами, несколько секунд разглядывала ценник, затем бросила мужу под ноги.

— Ты даже себе всё новое купил, — произнесла она сквозь слёзы. — Собрался, подготовился, любовнице билет оформил, детей приучил. А меня на какой момент оставил, Антон? Когда такси приедет? Или когда вы уже в аэропорту будете? Может, ты вообще хотел, чтобы я вас проводила и пожелала счастливого пути?

— Не придумывай, — ответил муж, поднимая футболку с пола. — Я собирался поговорить сегодня после ужина. Специально выбрал время, когда всё уже решено, чтобы мы не растягивали это на недели. Ты же сама видишь, что любой разговор с тобой превращается в скандал.

— Значит, специально? — Вера вдруг замерла посреди спальни, глядя на него. — Ты специально дождался, пока я соберу чемодан, пока дети настроятся на поездку, пока останется несколько часов до вылета? Ты всё это продумал заранее?

Антон отвернулся и начал складывать одежду обратно в чемодан. Его молчание оказалось достаточно красноречивым, но Вера продолжала ждать ответа, потому что ей хотелось услышать признание своими ушами. Наконец муж устало выпрямился и посмотрел на неё, явно не понимая, почему она придаёт такое значение обстоятельству, которое для него выглядело вполне разумным.

— Я хотел, чтобы мы обошлись без лишней истерики, — объяснил он. — Дети уже привыкли к Марине, поездка оплачена, всё готово. Я рассчитывал, что ты подумаешь хотя бы о них и не станешь устраивать войну из-за того, что взрослые люди приняли решение разойтись. Тебе полезно будет побыть одной, отдохнуть от работы и домашних забот. Вернёмся — спокойно обсудим, что делать дальше.

Вера несколько секунд смотрела на мужа, затем медленно опустилась на край кровати. Она пыталась понять, действительно ли он произнёс всё это вслух, и никак не могла уложить услышанное в голове. Он не просто изменял ей и не просто собирался уйти. Антон заранее рассчитывал на то, что дети станут для неё причиной смолчать, проглотить унижение и позволить им отправиться в отпуск с чужой женщиной. Он оставил разговор на последнюю ночь, потому что прекрасно знал, сколько сил Вера потратила на подготовку поездки и как трудно ей будет причинить детям разочарование.

— Ты мерзавец, — прошептала она, закрывая лицо руками. — Господи, какой же ты мерзавец, Антон. Я ведь тебе верила. Я каждый раз находила объяснение тому, почему ты поздно приходишь, почему не хочешь со мной разговаривать, почему даже обнять меня перестал. А ты всё это время готовил себе новую семью из моих детей.

— Не называй их только своими, — снова раздражённо поправил Антон. — Я такой же отец, как ты мать, и имею право проводить с ними время. Марина никого у тебя не отнимает, она просто хорошо к ним относится. Если бы ты сейчас могла посмотреть на ситуацию без лишних эмоций, то поняла бы, что всё могло пройти гораздо спокойнее.

Вера подняла голову и посмотрела на него. Ей вдруг вспомнилось, как несколько месяцев назад она благодарила мужа за то, что тот стал чаще заниматься детьми. По воскресеньям Антон забирал Кирилла и Соню к своей матери, иногда обещал сводить их в кино или торговый центр, а Вера оставалась дома с фотографиями. Она даже радовалась, что муж нашёл возможность уделять детям больше внимания, и старалась готовить что-нибудь вкусное к их возвращению. Теперь выходило, что она собственными руками помогала Антону устраивать встречи, на которых её постепенно заменяли другой женщиной.

— А твоя мать знала? — спросила Вера, вытирая мокрое лицо. — Ты ведь говорил, что возишь детей к ней. Нина Павловна тоже была в курсе? Она видела, как вы там все вместе собираетесь?

Антон на мгновение замялся, но быстро справился с собой. Он отвёл взгляд к раскрытому чемодану и принялся расправлять одну из рубашек, словно вопрос не заслуживал особенного внимания. Вера смотрела на его руки и чувствовала, как на смену прежней боли приходит новое, ещё более мучительное подозрение.

— Мама знает Марину, — наконец ответил он. — И не надо сейчас втягивать её в наши отношения. Она пожилой человек, ей совершенно ни к чему твои обвинения. Мама просто хотела, чтобы дети ни в чём не нуждались и нормально пережили перемены.