Связанные печатью

— Увидит. И решит, что контур перегорел от этой дряни. — Кайрен кивнул на пепел. — Чужая выжженная магия кусается. Ему так и объяснят. А ты тоже будешь удивляться вместе со всеми.

— Я плохо удивляюсь.

— Тренируйся.

Мы вышли в западный коридор, где лампы горели через одну, и пошли вдоль стены. До боевого корпуса было больше двухсот шагов, и Кайрен по-прежнему шёл медленно, ровно настолько, чтобы кольцо на моём запястье только грело, а не тянуло. Я заметила это ещё днём и ничего не сказала. Сейчас тоже промолчала.

Во дворе горела единственная лампа у восточной арки. У караульни скрипнула дверь: стража пила последний чай перед сменой. Мы переждали, прижавшись к стене башни, в темноте под плющом. От камня тянуло холодом. Над головой шумело море, а может, это шумело у меня в ушах.

Кайрен прислонился затылком к стене и закрыл глаза. Без этого его вечного выражения, будто в комнате пахнет чем-то неприятным, он выглядел совсем другим человеком. Под глазами залегли тени. Ему было двадцать три, но на секунду я дала бы ему тридцать.

Он снова потёр левую ладонь.

— Это от огня? — спросила я. — Шрам.

Я думала, он скажет «не твоё дело». Он промолчал так долго, что я решила, что так и будет.

— Мне было десять, — наконец сказал он, не открывая глаз. — Отец позвал гостей посмотреть на наследника. Велел показать пламя. Я не хотел. Он сказал, что дракон, который не зажигает огонь по приказу, просто ящерица с хорошей фамилией.

— Мило.

— Он вообще милый. — Это прозвучало сухо, без злости. — Огонь вышел. Только не туда, куда я его посылал. Он пошёл по гобелену с родовым древом, потом по портьерам. Я схватил его левой рукой. Просто сжал, как фитиль. — Он разжал ладонь и посмотрел на белую неровную полосу поперёк. — Лекарь потом сказал, что рука должна была сгореть до кости.

— Больно было?

— Дольше всего болело не это. — Он помолчал. — Отец сказал, что гости всё видели. Что наследник выронил огонь на глазах у всей родни. С тех пор я не достаю его без нужды. Он как собака на цепи: лает, пока я не засну, и только и ищет, где цепь слабее.

— Мой дар ведёт себя как заспанный кот, — сказала я. — Только пока его не будят. А если разбудить, он царапается так, что потом неделю ходишь с зелёнкой.

— Кот, — повторил Кайрен. И вдруг закрыл лицо ладонью, и плечи у него дёрнулись раз, другой. Я не сразу поняла, что он смеётся — беззвучно, устало, как смеются, когда не ели сутки. — Прости. Ты сказала это так серьёзно.

— Я серьёзно.

— Знаю.

По двору прошёл стражник с фонарём, остановился у арки, зевнул так, что слышно было у нас, и свернул в караульню. Кайрен оттолкнулся от стены.

— Пошли.

У двери Тео я повесила щуп на ручку, Кайрен постучал два раза коротко, один длинный, и мы ушли, не дожидаясь. До рассвета оставалось минут сорок.

В лаборатории мастера Фелла наутро пахло щёлоком, а я пахла, видимо, примерно так же, потому что Мира, появившаяся в дверях, остановилась и втянула носом воздух, как гончая.

— Ты опять варила кости.

— Я вообще ничего не варила.

— А пахнешь четвергом.

Она пришла не одна. По правилам комендантского часа в одиночку никто не ходит, так что за ней плелась тихая третьекурсница-целительница, которую Мира тут же усадила у окна с пирожком и велела смотреть на облака. Сама села напротив меня и выложила на стол салфетку. Внутри лежали пирожки от Тильды, ещё тёплые, с вишней.

— Ешь.

— Мира, мне надо чистить колбы.

— Колбы подождут. А ты не спала.

— Я спала.

— Ты спала часа два. У тебя в волосах побелка, на подоле серый налёт, ногти ты оттирала так, что кожа красная. И ты вернулась под утро, я слышала, как хлопнула дверь башни. — Она придвинула пирожок. — Я не про вас с Эрдаром. Весь замок только про вас и говорит, мне уже скучно. Я про то, что у тебя лицо человека, который держит в кармане горячий уголёк и боится, что тот прожжёт ткань.

Я откусила пирожок, чтобы выиграть время. Вишня была кислая, тесто рассыпчатое, и от этого стало почему-то обидно.

— Мы составляли расписание варки эликсира, — сказала я. — По часам. Он дотошный.

— До пяти утра.

— Он очень дотошный.

— Лина.

— Мира, ничего не случилось.

— Я целительница. — Она положила ладонь на мою, и от её ладони пошло ровное, спокойное тепло, как от нагретого камня. — Я вижу, когда у человека болит. Не обязательно знать, где и почему. Достаточно, что болит. Мне не надо, чтобы ты рассказывала. Мне надо, чтобы ты знала, что можешь.

Слова застряли где-то под рёбрами. Я могла бы рассказать. Мира не побежала бы к страже. Мира сначала бы ахнула, потом обняла, потом принесла ещё пирожков. А потом её, как любую, кто знает, спросил бы Вейс, и спросил бы так, что она не выдержала бы.

— Я знаю, — сказала я и накрыла её пальцы своей рукой. — Просто устала. И ставка Тео меня доконает.

— «Кто кого соблазнит первым»? Пять к одному, на тебя. — Мира хитро прищурилась, но голос у неё остался мягким. — Ладно. Не рассказывай. Но пирожок доешь, там три слоя заботы.

Я доела. Выходило, что соврала я сегодня дважды: ей и себе.

Следующей ночью я проснулась от жажды. Лежала, слушала, как за стеной ходит Кайрен, считала его шаги — шесть туда, шесть обратно, — а потом они стихли. Тогда я встала и пошла к общей умывальне налить воды.

Дверь с его стороны была приоткрыта на ширину пальца. Не нарочно, она просто никогда до конца не закрывалась. Тонкая полоска света лежала поперёк кафеля.

Я хотела закрыть дверь и вернуться. Правда хотела. Но в щель было видно стол, и на столе спиртовку, и Кайрена, который сидел спиной ко мне, ссутулившись, с раскрытой книгой в серой кожаной обложке. Такой же серой, как переплёты на стеллаже в библиотеке.

Он аккуратно, почти бережно вырвал страницу. Звук получился тихий, как будто стряхнули пыль. Потом поднёс листок к огню и не стал ждать, пока тот займётся. Он раскрыл левую ладонь, ту, со шрамом, и на ней расцвёл маленький ровный огонёк. Бумага легла на пламя, как на подушку.

Она горела медленно, и я успела увидеть. В верхнем углу листа, под строками, которых мне не разобрать, был нарисован знак: золотая нить, обвившая серую тень, и по краю острые, древние значки. Те самые, что у меня на запястье. Тот же узор, будто с меня списывали.

Кольцо под рукавом потеплело. Не ласково, а предупреждающе, словно просило меня отвернуться.

Я смотрела.

Когда последний уголок рассыпался чёрной трухой, Кайрен сжал ладонь, и огонь погас без дыма. Он долго сидел, не двигаясь, потом сказал в пустую комнату так тихо, что я скорее угадала, чем услышала:

— Не сейчас. Только не сейчас.

Глава 8. Арена

К завтраку я решила, что про страницу пока спрашивать не буду. Не из трусости. Вопрос как реактив: плеснёшь не в тот момент, получишь не ответ, а взрыв. А мне хватило взрывов на эту неделю.

Кайрен ждал у двери, уже одетый, с лицом человека, который спал ещё меньше меня. До столовой мы дошли молча. Пункт третий нашей сделки, «не язвить друг другу до завтрака», оказался самым выполнимым из четырёх: говорить было нечего.

Он заговорил на второй ложке каши, не поднимая глаз.

— Ты не умеешь его держать.

— Это уже после завтрака?

— Мы сели.

— Сели, но не доели. Формально...

— Лина. — Он положил ложку. — Твой дар вырвался на экзамене. Потом в комнате Нелли, дважды, без твоего разрешения. Если в третий раз он вырвется при капитане Вейсе, я ничем не помогу. Арена, полдень. Там сейчас никого.

— Ты хочешь меня учить.

— Я хочу, чтобы тебя не увезли в повозке без окон. Это разные вещи, но результат один.

Я кивнула. Каша вдруг показалась очень вкусной.

В полдень арена боевиков выглядела как большая песочница для великанов: яма с утрамбованным песком, пустые трибуны, по краям две чадящие жаровни. Кайрен стоял посередине без куртки, с закатанными рукавами. Левое запястье с печатью он держал чуть в стороне, будто оно было чужое.

— Подавлять нельзя, — сказал он. — Давишь дар, он вырывается. Нужно направлять.

— Ты про свой огонь говоришь или про мой?

— Про оба.

Он раскрыл ладонь со шрамом, и на ней загорелся огонёк. Не больше ногтя, ровный, золотой, без единой искры.

— Гаси.

Я протянула руку и сделала то, что делала всегда: толкнула. Огонёк пропал. Вместе с ним потухли обе жаровни, и на арене сразу стало серо и холодно, как в погребе. С трибуны кто-то присвистнул.

— Мы не одни, — сказала я.

— Я заметил.

На верхнем ряду, лениво развалившись, сидел Тео Варрен и крутил в пальцах стеклянного сверчка. Сверчок трещал без остановки. У ног Тео стоял раскрытый ящик с инструментами, а руки были чёрные от смазки до самых локтей.

— Не обращайте внимания! — крикнул он. — Я тут случайно. Сверчок с утра сходит с ума: чары то есть, то нет. Вот и пришёл узнать, кто тут балуется.

— Тео, у нас закрытая тренировка.

— Арена общая, вход бесплатный. Я бы ушёл, но печать не моя, так что и приказывать мне она не может.

Кайрен посмотрел на него так, что любой другой давно стал бы горсткой золы. Тео поднял сверчка за проволочную лапку, словно улику.

— Забудь, — сказал мне Кайрен. — Ещё раз. Ты захлопываешь дар, как дверь. А нужна печная заслонка: приоткрыть на палец и держать.

— Заслонку я понимаю. Чуть шире — угар, чуть уже — не горит.

— Вот именно.

Во второй раз огонёк погас, и меня качнуло вместе с ним: ладонь заломило, как после долгого бега, во рту появился привкус холодной золы. В третий раз вместо огонька потух факел у входа. В четвёртый мой собственный рукав вдруг стал тяжёлым и сырым: дар поискал, что бы ещё погасить, и нашёл тепло от кожи.

— Мимо, — сказал Кайрен. Не ругался, просто отмечал, как лекарь.

— Он не хочет идти по нитке. Бежит туда, где живее.

— Мой тоже. — Он помолчал. — Дыши. Вдох на четыре, выдох на шесть. Огонь я держу на выдохе, тебе поможет.

— Ты держишь его, как собаку на цепи.

— А ты свой, как заспанного кота. Кота силой не удержишь.

— Коту надо дать миску.

Что-то в его лице дрогнуло: уголок рта съехал набок и вернулся на место.

— Тогда дай ему маленькую миску.

Я закрыла глаза. Он считал вслух, негромко и ровно, и счёт оказался неожиданно удобным, как поручень на крутой лестнице. На втором вдохе я перестала слышать Тео. На третьем — ветер между трибунами. На выдохе дар шевельнулся в ладони, серый, тёплый, ленивый, с мягкими лапами. Я не толкнула. Я позволила ему подойти и обнюхать огонь.

Когда открыла глаза, огонёк был вдвое меньше, но горел.

— Ты подрезала фитиль, — сказал Кайрен.

— Я подрезала фитиль!

— Запомни счёт. Четыре и шесть. — Он говорил серьёзно, без насмешки. — Когда будет не до счёта, он должен вспомниться сам.

Я кивнула, подпрыгнула от радости, пятка попала в ямку, и мир опрокинулся. Он успел, не знаю как: только что стоял в трёх шагах, а теперь его ладонь лежала у меня между лопаток, вторая держала за локоть, и мы вместе опустились на песок, как два узла с бельём. Я оказалась на нём наполовину. Пахло дымом и холодным железом, его дыхание шевелило волосы у моего виска, а сердце под моей ладонью стучало куда быстрее, чем положено у человека, который «просто ловит». Печати на наших запястьях потеплели и засветились в песке, как две лампадки.

Мы разом отпрянули. Он поднялся первым, протянул мне руку, передумал и сунул её за спину.

— Это элемент обучения? — спросила я.

— Нет.

— Тогда считай, что падение мне в зачёт.

— Засчитано.

С трибуны захлопали.

— Принимаю ставки! — заорал Тео. — Кто за «случайно»? Пять к одному!

Кайрен молча подобрал горсть песка и швырнул вверх. Тео нырнул под лавку, и оттуда донёсся счастливый хохот.

От арены мы пошли прямо в караульню, отряхивая песок. Помещение у ворот пахло сургучом и мокрой шерстью. Писарь Вейса, тощий, с чернильными пальцами и вечно торчащим изо рта пером, при виде нас задвинул журнал в ящик стола. Закрыть до конца не вышло: угол торчал.

— Капитана нет.

— Мы к вам, — сказала я и выложила на конторку карточку наблюдателя.

— Карточка даёт право смотреть на ход дела. В журналы она не пускает.

— Журнал и есть ход дела. Имя, курс, особые приметы. Мне нужны только приметы.

— Вам, Ветрова, много чего нужно. — Он вынул перо изо рта и ткнул им в мою сторону. — Пепел у каждой, рыжеватая девица у двери. Я человек не учёный, но складывать умею.

— Если бы это была я, к вам бы я с карточкой не ходила. Я бы прислала записку. Анонимную. Хорошим почерком.

Кайрен, подпиравший косяк, оторвался от него.

— Вы полагаете, — сказал он ровно и на «вы», от чего в караульне заметно похолодало, — что в ночь исчезновения Нелли Грасс я лежал рядом с сообщницей и ничего не заметил? Что мне, по-вашему, снилось?

Писарь побагровел до воротника.

— Я не это...

— Угол торчит, — Кайрен кивнул на ящик.

Журнал лёг на конторку с видом большого оскорблённого зверя. Переписывать писарь не позволил, так что я запоминала, шевеля губами, как первокурсница перед зачётом. На левой странице шли приметы. На правой, мелким почерком, стояли записи ночного поста у ворот за ту же ночь, и одна строка зацепила глаз: «Лаборант Гордей, алх. корпус. Вышел 23.40, вернулся 5.10. При себе ящик, звякает».

— Вы что, молитесь? — буркнул писарь.

— Мне до молитв далеко. Но помогает. А это что за ящик?

— Гордей ходит по три раза в неделю, на дежурных ворот его пишут для порядка. — Он спохватился и захлопнул журнал. — Не ваше дело. И вообще, господин Кальвер из совета за эти дни был здесь четыре раза. Брал щепоть пепла «для сличения», расспрашивал про всех, у кого могли быть похожие способности, потом спросил, сколько сейчас человек в обители Серой Скалы. Так что, Ветрова, вас тут не одну любят.

Во дворе Кайрен остановился.

— Кальвер объявил проверку всех алхимиков. А потом выясняет, сколько в обители носителей.

— Ему положено знать, как выглядит пепел. А вот сколько людей держат за стеной, это уже любопытство другого сорта. — Я потёрла лоб. — И Гордей. У него в шкафу банка с лунной солью чужим почерком, а свет в лаборатории иногда горит после отбоя. Я думала, он просто любит порядок.