Связанные печатью

— Защитное зелье, — начал он. — Ветрова, ваш расчёт безупречен. Я проверил дважды. Склянка выдерживает три удара пламени выпускного уровня. А она не выдержала и одного. Объясните.

— Перегрев, — сказала я.

— Перегрев стекла даёт трещины. Вы мне показали взрыв. Эрдар, ваш удар?

— По норме.

— Я видел, что по норме. Тогда откуда взрыв?

— Зелье было нестабильно, — сказал Эрдар. — Пример, который я вижу каждый год.

— Мастер Эрдар, у вас получается удивительно: обвинить всех, кроме собственного пламени.

Они переглянулись, и я успела подумать, что сейчас у боевиков появится ещё один повод для ставок. Хольм тем временем поднёс пинцет к крупному осколку. На внутренней стенке лежал серый налёт.

— Это что?

— Сажа, — сказала я слишком быстро.

— Сажа с зелья на основе серебра и мяты? — Он приподнял бровь. — Любопытная сажа. Не горит, не пахнет и не оседает на пальцах. — Он провёл пальцем по осколку и показал мне чистую подушечку. — Остаточная магия зелья погасла. Не сгорела: погасла. Как если бы её выключили. Такого я не видел двадцать лет.

У меня на секунду пропал голос. Я смотрела на его палец и думала о том, что серое пятно на стекле весит больше, чем вся моя стипендия.

— Пламя Эрдара, — сказала я наконец. — Оно могло пережечь нити заклинания. Это же дракон.

— Могло, — согласился Хольм и посмотрел на Эрдара. Тот сидел, не шевелясь. — Мастер Эрдар, вы подтверждаете?

Пауза была короткой. Но я её запомнила, потому что до этого момента Эрдар не промолчал ни разу.

— Допускаю, — сказал он.

— Хорошо. Пишите протокол. Оба. По очереди, один лист на двоих. Я не спущу вас, пока не получу связную версию, где нет слов «просто бахнуло».

Мы писали час. Он диктовал сухо, как на допросе: «Температура пламени, глубина проникновения». Я правила: «Не глубина, а проникновение в слой стабилизатора, это принципиально». Он рычал: «Это одно и то же». Хольм сидел рядом и пил что-то мятное, и на третьем абзаце начал тихо хихикать в чашку. В итоге получился протокол на две страницы, исчёрканный нашими почерками так, что разобрать его мог только сам Хольм.

— Превосходно, — сказал он, дочитав. — Лучший документ по взрывам за десять лет. Идите.

Мы вышли в коридор. Эрдар шёл молча, и я не удержалась:

— Почему вы промолчали про сажу?

— Я не промолчал. Я допустил.

— Это одно и то же.

— Не одно, — сказал он, не глядя на меня. — Идите, Ветрова. Шаг вам отсчитывать не нужно.

К ночи я окончательно обосновалась. Колбы на подоконнике, реактивы по алфавиту, спиртовка на тумбе, сушёный зверобой под потолком, потому что больше его повесить было некуда. Я поставила кипятить успокаивающий отвар: валериана, мята и щепотка тмина для вкуса. Пахло знакомо и по-домашнему, то есть слегка как старый носок. Но кто же виноват, что валериана работает именно так.

Через стену раздался стук. Сухой, трижды, как будто сквозь камень прошла чья-то ладонь.

— Что за вонь?

— Успокаивающее! — крикнула я. — Вам бы пригодилось!

— Я прекрасно спокоен.

— Тогда стучите потише!

Он стукнул ещё раз, сильнее. Я взяла ступку и растёрла в ней корень. С размаху, ритмично, как будто в комнате поселился оркестр. Он ответил рукоятью меча. Я ударила пестиком в такт. Он затих. Я ждала, тоже замерла. Через минуту послышался звук, который не был ни стуком, ни руганью: он ходил из угла в угол, тяжело, медленно, как ходят люди, которые не собираются спать.

Печать теплела и остывала в такт его шагам. Мне почему-то стало не смешно. Я погасила спиртовку, легла и долго слушала, как за стеной ходит человек, ненавидящий меня всей душой и обязанный дышать со мной в одном ритме.

Заснула я, наверное, часа в два.

Проснулась от колокола.

Это был не утренний, медный и ленивый, а частый, злой, как на пожаре. Я вскочила, наступила на собственный носок, запуталась в одеяле и рванула к двери в одной рубашке, с расплетённым узлом. В коридоре уже стоял Эрдар. Одетый, застёгнутый на все пуговицы, будто он вообще не ложился. Только волосы были растрёпаны, и это его почему-то сильно выдавало.

— Пожар? — спросила я.

— Нет.

На лестнице грохотали сапоги. В коридор вошёл стражник в синем плаще, молодой, с белым лицом, и сразу осёкся, увидев нас обоих. Посмотрел сначала на меня, потом на него, потом на мою рубашку и торопливо уставился в потолок.

— Простите, — выдавил он. — Приказ ректора: все студенты в общую залу. Ночью пропала студентка.

— Кто? — спросил Эрдар.

— Ада Ферн. Целительский факультет, четвёртый курс. Двадцать один год. Комната в западном крыле, окно открыто. Постель нетронута. — Он сглотнул. — И на подоконнике пепел. Серый, горстка, будто кто-то выбил трубку. Капитан велел ничего не трогать и никому не говорить, но вы же всё равно услышите.

Я вспомнила, как Мира рассказывала про старшекурсницу из седьмой комнаты и как мы обе решили, что та просто влюбилась. Теперь пропала вторая, а я стояла босиком на холодных плитах и смотрела на свои пальцы. Утром на них тоже лежал серый налёт, мелкий, как мука.

Кольцо на запястье тихо согрелось, словно кто-то в темноте положил на меня ладонь. Эрдар смотрел на меня так, будто собирался что-то спросить, и не спросил. Две девушки за неделю. Мира ошиблась: так не влюбляются.

Глава 3. Пепел на подоконнике

Общая зала вмещала всю академию и всё равно казалась тесной. Старшие курсы жались к стенам, первокурсники стояли посередине, как осадок в бутылке. Мира держала для меня место у колонны. Нос у неё был красный, глаза мокрые.

— Ада мне конспекты по травам давала, — зашептала она. — Она не из тех, кто сбегает. Она на ужин ходит по расписанию, понимаешь? Как часы.

Кольцо грело ровно, без рывков. Значит, Эрдар где-то рядом. Я нашла его у противоположной стены. Рядом стоял Тео Варрен, чёрный до локтей от смазки, и что-то говорил, не получая ответа.

На помост поднялась ректор Орс. Серое платье, седина уложена так, словно её линовали. Кричать она не стала, но тишина наступила сама.

— Две студентки за неделю. Называть это совпадением я не стану и вам не советую. С сегодняшнего дня вечерний звонок в девять, поодиночке по замку не ходит никто, окна западного крыла запечатываются. — Она обвела залу взглядом. — Страх плохой сторож, но отличный вор. Сначала он крадёт у человека голову, а остальное забирают уже без труда. Свою голову, прошу, оставьте при себе.

Кто-то нервно хихикнул и тут же замолчал.

— Целительниц, знавших Аду Ферн, проректор Крейн попросит задержаться. Остальные на завтрак.

— Пойдём, — Мира вцепилась мне в рукав. — Я одна не могу. Пожалуйста.

Я бы и сама не смогла объяснить, зачем пошла, если бы не знала зачем. Пропавшие девушки не давали мне покоя. Эрдар догнал нас у выхода.

— Мне туда нельзя, — сказал он, глядя поверх моей головы.

— А мне без вас нельзя дальше сотни шагов. Так что можно, — ответила я. — Считайте это экскурсией.

Он промолчал, но пошёл. Я заметила, что шагает он ближе, чем нужно, будто проверял границу.

У комнаты Ады в западном крыле на банкетке сидели девушки в белых фартуках. Среди них, опираясь обеими руками на трость с серебряным набалдашником, стоял невысокий, кругловатый человек с седыми волосами и седыми висками. Мягкие светлые глаза смотрели из-за стёкол очков. Альден Крейн, проректор. Я видела его пару раз на церемониях и каждый раз удивлялась, как можно быть таким уютным в должности, где положено внушать ужас.

— Мои хорошие, — говорил он, и голос у него был тёплый, как вытопленное масло. — Никто не будет вас ни в чём обвинять. Ада найдётся, мы все этого хотим. Эй, Рик, где чай?

Молодой стражник уже нёс поднос. Крейн сам разливал, сам передавал чашки, а когда дошёл до меня, остановился.

— А вы — та самая, с печатью, — сказал он без насмешки, почти ласково. — Не принимайте близко к сердцу, милая. У нас каждый год что-нибудь да взрывается, а в этом году взорвалось в особенно красивом месте. Мятный. Мята и страх плохо уживаются.

Чай был крепкий, с лимонной коркой. Я такой же варила дома по вечерам.

— Спасибо, — сказала я.

— Умница, что не ушли с экзамена. Многие бы ушли. — Он тяжело перенёс вес с больной ноги на здоровую и обратился к стражнику: — Мире Солн нужно зайти, посмотреть вещи. Она подскажет, чего нет. И подругу возьмите, ей спокойнее.

В комнате Ады пахло сушёным шиповником и холодом. Окно распахнуто, постель застелена, подушка с вмятиной в форме чужой щеки. На столе раскрытый учебник, поверх него карандаш. Мира, всхлипывая, перебирала вещи: сумка с травами на месте, зелёный платок на месте, пропала только мягкая тапочка.

А я смотрела на подоконник.

Там лежала узкая серая полоса, будто кто-то провёл по камню ладонью, испачканной в золе. Но зола пахнет. Сажа липнет к пальцам. Эта лежала мёртвой пыльцой и не пахла ничем вообще. Я видела такое один раз, в двенадцать лет, на кухне у родителей, когда погасила свечу, которую зажёг отец. Он потом долго мёл эту серую пыль в ладонь и молчал, а потом сказал: «Никому».

Холодно стало не сразу. Сначала я решила, что просто сквозняк.

Рик отвернулся к Мире, спросить про тапочку. Я встала так, чтобы закрыть подоконник спиной, достала из кармана фартука пустой пузырёк, которые у алхимика всегда с собой, и соскребла в него щепоть. Пробку загнала большим пальцем. Руки не дрожали. Меня это даже удивило.

— Любопытно, — произнёс кто-то у двери.

Я вздрогнула и чуть не выронила пузырёк в карман мимо. На пороге стоял господин Кальвер из попечительского совета, сухой, как гербарий, в чёрном сюртуке, с левой щекой, подвязанной платком. Говорили, он слышит ложь так, как другие слышат фальшивую ноту, и поэтому студенты старались с ним не разговаривать. Он мимо меня прошёл к подоконнику и долго смотрел на серую полосу, морщась от зубной боли.

— Капитан, — сказал он стражнику, — это не зола и не сажа. Я читал о таком следе. Пепельный. Поднимите списки всех, кого за последние годы проверяли на гашение магии. Алхимиков в первую очередь.

Меня будто окатили ледяной водой из ведра. Кальвер повернулся и посмотрел прямо на меня. Взгляд у него был не злой, а внимательный, как у человека, считающего чужие монеты.

— Вам знаком этот пепел, студентка?

— Я алхимик, — ответила я. — Мне знакомо многое.

Он помолчал. Я не соврала ни одним словом и всё равно чувствовала, как он взвешивает каждое.

— Господин Кальвер, — мягко вмешался из коридора Крейн, — девочки напуганы, давайте без допросов. Чаю? Нет? Бедный ваш зуб. — И повернулся к нам с такой доброй улыбкой, что стало немного легче. — Идите, мои хорошие. Идите завтракать.

Когда я обернулась на пороге, в дверях стоял Эрдар. Он смотрел не на меня, а на подоконник.

— Пошли, — сказала я. — Тут мы уже ничем не поможем.

Он промолчал. Это мне не понравилось больше, чем если бы он съязвил.

Через час я пожалела, что вообще встала с постели.

Занятия боевого факультета проходили на арене, круглой яме с рыхлым песком, окружённой скамьями. По расписанию нам полагалось «поменяться местами». Эрдару достались мои реактивы, мне его меч.

Наставник Брант, плечистый и лысый, оглядел меня как плохо сшитый мешок.

— Вам, студентка Ветрова, ничего делать не надо. Просто стойте и смотрите, как это делается.

— Прекрасно, — сказала я. — Люблю смотреть.

Через десять минут он вызвал меня в круг «для наглядности». Учебные огненные шары у боевиков бутафорские: лёгкий хлопок, запах палёной шерсти, ожогов нет. Мне нужно было отступить на три шага влево. Всего на три. Я отступила на два, наступила на собственный шнурок и села в песок, как мешок муки.

С трибун грохнуло. Я подняла голову. Эрдар стоял в пяти шагах, руки за спиной, и смотрел на меня так, как смотрят на разлитую колбу, прикидывая, что убирать будут не они.

— Могли бы подать руку, — сказала я.

— Могли бы смотреть под ноги.

— Это вы так заботитесь?

— Это я так не мешаю.

С трибуны свесился Тео и крикнул:

— Не обижайся, Ветрова! У него эта функция выжжена в раннем детстве. Он драконьим родом воспитан, а у драконов руки подают только в одном случае — когда надо за шкирку.

— Варрен, — сказал Эрдар, не оборачиваясь.

— Молчу, молчу.

Я встала сама. Отряхнула юбку, вытряхнула песок из рукава и демонстративно заняла место на скамье рядом с Тео. Тот дружелюбно подвинулся.

— Хочешь честно? — шепнул он. — Ты продержалась дольше, чем Ренвик на первом курсе. Тот вообще заплакал.

К вечеру мне мерещился песок в каждом шве.

Но справедливость в мире всё-таки есть, и после обеда она явилась мне в виде мастера Фелла, который читал третьему курсу очистку металлов. Эрдар вошёл в лабораторию с видом человека, шагающего на эшафот, и сел позади всех. Я устроилась в первом ряду, чтобы не пропустить ни одной минуты.

— Господин Эрдар, раз уж вы у нас в гостях, — любезно сказал Фелл, — попробуйте нагреть тигель с сурьмой. Мягко. Не выше шестисот градусов.

— Мягко, — повторил Эрдар.

— Нежно, — подсказала я с первого ряда.

Он посмотрел на меня. Я невинно хлопнула ресницами. Он положил ладонь над тиглем. Из-под ладони вырвался тонкий, злой, оранжевый язык огня, как будто его всю жизнь учили поджигать мосты, а не греть горшки.

Тигель лопнул. Сурьма брызнула на потолок. Столб серой пыли встал над столом, и Эрдар выпрямился из него, чёрный от лба до воротника, только золотые глаза остались светлыми.

— Шестьсот, — сказала я в наступившей тишине. — Это не сила, а терпение. Но откуда вам знать.

Аудитория грохнула. Фелл закашлялся в платок, пряча лицо. Кольцо на моём запястье стало горячим, как кружка кипятка, но я даже не скрывала торжества. Это был лучший день за последнюю неделю.

После лекции я задержалась помочь лаборанту. Гордей, тощий, сутулый, но широкоплечий, с густой бородой и вечно красными от кислот пальцами, сметал сурьму в совок так, будто собирал по зёрнышку золото. Когда я потянулась за банкой с полки, он оказался между мной и шкафом быстрее, чем я успела моргнуть.

— Не надо, студентка. Я сам. Там учёт.

— Я только поставить…

— Я сам.

За его спиной в шкафу стояли банки с этикетками разного почерка, и одна с лунной солью, только что мельком увиденной мной, была подписана не рукой мастера Фелла. Гордей повернул ключ, сунул его в карман халата и уставился в пол.

— Вы сегодня допоздна? — спросила я.

— Нет. Что вы. С чего бы.

Слишком быстро. Но в голове у меня сидел серый подоконник, и на чужие секреты места не оставалось.

В столовой на нас смотрели так, будто мы принесли с собой ручного дракона. Я взяла миску каши и нашла место рядом с Мирой. Эрдар сел за стол Тео, в пяти шагах от нас, спиной к залу.

— Говорят, ты ему подножку поставила, — сообщила Мира, моргая красными веками. — Пока он шёл в лабораторию.

— Нет.

— Говорят, это он тебе подножку поставил, на арене.

— Он стоял с руками за спиной. Так что нет.

— Говорят, вы ночью дрались.

— Мы перестукивались.

— Говорят, это одно и то же.

Тильда, кухарка, тяжело опустила на наш стол блюдо с пирогами. Лицо у неё было розовое, как булка.

— Ешьте, — сказала она. — Худые вы обе, вам силы нужны. Эрдару-то хорошо, у него огня на пятерых, а ты, рыжая, держись. Он в целом парень ничего, только дурной. Ничего, привыкнешь. Или не привыкнешь, но тогда хоть пирог.

Кто-то сзади прошептал: «Пара поневоле». Кто-то хихикнул. Кто-то ответил: «Месяц не протянут». Мира поймала мой взгляд и виновато уткнулась в чашку.

Пирог с капустой я ела так, будто он мне чем-то обязан.

Вечером я дошла до своей двери с нагретым кольцом на запястье и тяжёлым пузырьком в кармане. Всё, чего я хотела, закрыться, достать лупу и спиртовку и посмотреть, что за пепел лежал на подоконнике. Я уже тянулась к ручке, когда за спиной раздались шаги. Неторопливые, ровные, знакомые.

Эрдар остановился в двух шагах. Не ближе. Свет от факела делал его скулы острыми, а тени под глазами синими.

— Ветрова.

— Да? Пришли поблагодарить за урок по очистке металлов?

Он не улыбнулся. Он вообще не отреагировал, и это было страшнее всего.

— Я видел подоконник, — сказал он тихо, так, чтобы не слышали двери по обе стороны коридора. — Ту полосу. Серую.

Рука на ручке стала чужой.

— Грязь, — выговорила я. — Старая пыль.

— Это не пыль. — Он посмотрел на мои пальцы. Медленно, на каждый по очереди. — Пепел. Как у вас под ногтями.

Глава 4. Совместный проект

— Щёлок, — сказала я.

Слишком быстро. Хорошая ложь должна полежать во рту, как конфета, а эта выскочила, как пробка.

— Щёлок, — повторила я уже медленнее. — Зольный. Мастер Фелл заставляет нас выжигать кости для очистки металлов, а потом мы полдня отмываем руки. Хотите, покажу на локтях? Там вообще красота.

— Он не пахнет.

— Хороший щёлок не пахнет. Плохой пахнет вами после сурьмы.

Что-то дёрнулось у него в уголке рта, но улыбкой это не стало. Он смотрел на меня так, как смотрят на дверь, которая должна быть заперта, а оказалась просто прикрытой.

— Вы лжёте плохо, Ветрова.

— А вы плохо нагреваете тигли. У каждого свои таланты.

Он помолчал. Где-то внизу хлопнула дверь, в соседней комнате кто-то уронил сапог. Факел потрескивал, и тень Эрдара на стене то росла, то съёживалась.

— Я не стражник, — сказал он наконец. — Пока.

И ушёл к себе. Щёлкнул замок. Я стояла и слушала, как за стеной он снимает меч со стены и вешает обратно, потому что рукам нужно было занятие. Потом достала пузырёк, посмотрела на серую пыль на свет и убрала обратно. Руки у меня дрожали так, что лупу я бы уронила.

Утро началось с Тео.

Он стоял посреди коридора башни на коленях, чёрный по локти от смазки, и ковырялся отвёрткой в брюхе жестяного жука. Жук жужжал, дёргал лапками и всё норовил удрать под дверь Эрдара. Свободной рукой Тео придерживал на полу блокнот в кожаной обложке. На ней красовалась надпись «Тотализатор. Не для нежных глаз».

— Доброе утро, мои голубки, — приветствовал он.

— Варрен, — сказал Эрдар, выходя из комнаты.

— Молчу. Просто уточняю условия. Ставки три: «неделя», «месяц» и «убьют друг друга раньше срока». Я, как человек, любящий свободу, поставил на третье. Вопрос в том, кто первым. — Он посмотрел на меня с искренним любопытством. — Ветрова, ты чем обычно действуешь? Ядом или тяжёлым предметом?

— Тяжёлым предметом, — сказала я. — Ядом пользуюсь только по особым случаям.

— Записал. — Он старательно черкнул. — Кай, а ты?

— Я не отвечаю на глупые вопросы.

— Тоже записал. Это значит «огнём, без предупреждения».

Завтракать нам пришлось вместе, потому что сто шагов не обсуждаются. Между ложкой каши и чашкой чая мы успели поругаться трижды. Проект нужно было сдать через два месяца, тему согласовать с ректором до конца недели, и Эрдар сразу заявил, что предлагает усилить защитную взвесь: «То, на чём мы сломались, надо довести до конца».

— То, на чём мы сломались, — сказала я, — это вы и ваша манера лить пламя, как воду из ведра.

— Ваша взвесь не выдержала обычного удара.

— Выдержала бы, если бы вы не усилили напор. Я видела.

— Вы ничего не видели. Вы смотрели в пол.

— Я смотрела на ваши руки, они дрожали. Первая стадия самодовольства: ладони потеют, ноздри раздуваются.

Тео делал вид, что увлечённо жуёт, но плечи у него тряслись.

— У меня другое предложение, — сказала я, когда стало ясно, что мы ходим по кругу, как лошади на мельнице. — Эликсир разделения связей.

Эрдар поднял голову. В лице у него что-то мелькнуло, и это была не радость и не насмешка.

— Рецепт старый, — продолжила я. — Его почти не используют: связи между людьми обычно не такие прочные, чтобы их приходилось резать. Но он описан. Для снятия связующих чар годится. Если мы сварим его как проект, ректору придётся засчитать работу. А когда снимем печать, тем лучше.

— Это опасно, — сказал он.

— Печать на руке тоже не подарок.

— Нужны два носителя, — медленно сказал Эрдар. — Ваш дар…

Он осёкся. Я похолодела, но он договорил только:

— Ваша алхимическая часть и моя огненная. Подходит.

— Прекрасно, — сказала я. — Единственный проект, после которого мы разойдёмся, причём буквально.

Тео поднял стакан с компотом.

— За развод! — провозгласил он. — Печальный, но неизбежный.

Эрдар вылил компот ему на колени. Тео взвыл. Мы ушли на лекции.

Библиотека в Арвенхолле такая, что любая алхимичка влюбляется с порога. Длинные залы, лестницы на колёсиках, запах старой кожи и пыльного воска. Запретная секция, огороженная цепью, мерцала в глубине зала, как приманка. Нам нужны были три раздела: «Связующие чары», «Алхимия растворов» и «Королевские рецептуры». Мы разделились настолько, насколько позволяла печать, то есть почти не разделились: я снимала книги с полок, он стоял в двух шагах и читал корешки.

— Вот этот, — сказал он и протянул том. — «Растворение уз». Седьмая глава.

— Хорошо. А вот этот…

Я пошла вдоль стеллажа, провела пальцем по корешкам и остановилась. «Родовые метки. Их происхождение и значение». «Обычаи драконьих домов». «Договоры крови». Серый кожаный переплёт, тиснение золотом, всё по алфавиту.

— Ветрова, — позвал он. — Здесь лучше.

— Минуту. Здесь тоже интересно.

— Там нет ничего про растворы.

— Там есть про метки. Наша печать, между прочим, тоже метка. Вдруг в этих книгах написано, как её…

— Не написано.

Он оказался рядом так быстро, что я даже не услышала шагов. Не схватил за руку, не загородил полку. Просто встал так, что между мной и серыми корешками оказалось его плечо. Ровное, спокойное плечо человека, которому очень нужно, чтобы я смотрела в другую сторону.

— Это драконьи обычаи, — сказал он. — Они скучные. Вам не понравится.

— Мне вообще мало что нравится. Но проверить стоит.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я не хочу весь день слушать, как вы читаете вслух про брачные ритуалы дома Эрдаров.

— Про брачные ритуалы? Откуда вы знаете, что там про брачные…

— Ветрова. Растворы. Там.

Говорил он ровно, но кольцо на запястье потеплело, а когда он отвернулся и пошёл к другой полке, я заметила, как он сжимает книгу. Костяшки побелели.

Я взяла «Растворение уз» и пошла за ним. Но название «Родовые метки» запомнила. Алхимик запоминает то, что от него прячут. Это профессиональное.

К обеду я прочитала три главы, составила список ингредиентов и узнала, что рецепт требует «обоюдного согласия участников», которое тоже надо где-то раздобыть. В столовую мы пришли голодными, злыми и в одном настроении, чего нам обоим не хотелось признавать.

Селеста Дорн сидела за столом с подругами, и когда мы вошли, разговоры вокруг неё стихли. Головы она не повернула. Она вообще редко её поворачивала. Платье цвета тёмной сливы, волосы убраны так, что ни одна прядь не посмела выбиться, осанка такая, будто к позвоночнику привязали линейку.

Я взяла миску с супом и направилась к нашему столу, но она заговорила, когда я проходила мимо. Негромко, но так, что услышали все.

— Госпожа Ветрова. Подождите.

Я остановилась. Суп в миске дрогнул.

— Я хотела сказать, что понимаю ваше положение, — сказала Селеста с вежливостью, острой, как ножницы. — Безусловно, вам трудно. Привыкнуть к другому кругу, к другим обычаям. Подобные недоразумения случаются, когда человек оказывается там, где ему не место. — Она наконец повернула голову. — Но не стоит путать вынужденную близость с правом. У моего жениха есть обязательства, о которых вы не имеете понятия. Фамилии, как известно, не выдают вместе со стипендией.

«Жениха» она произнесла ровно, без нажима, как слово из протокола, который давно не перечитывали, но и не сдали в архив. За столами стало совсем тихо. Я слышала, как кто-то отложил ложку.

Я посмотрела на Эрдара. Он замер в трёх шагах, с лицом, застывшим, как у каменного дракона над воротами. Он явно собирался вмешаться, но я успела раньше.

— Леди Дорн, — сказала я. — Вы совершенно правы. Я не вправе претендовать ни на его обязательства, ни на его фамилию. Мне хватает забот, у меня на руках очень сложный случай.

— Какой? — не удержалась Селеста.

— Носки.

Кто-то фыркнул.

— Носки? — переспросила она.

— Господин Эрдар раскладывает их по линейке. Серые, ровной стопкой, одна к одной. Я видела через дверь умывальни. Мне, как алхимику, это внушает уважение и ужас. — Я поставила миску на стол, чтобы показать, что никуда не тороплюсь. — Поэтому, если вы хотите взять на себя ответственность за этого человека, леди Дорн, я не стану мешать. Берите вместе с носками. Могу даже ленточкой перевязать. Розовой, для праздника.

Секунду было тихо. Потом Тео взвыл. Это был не смех, а вопль человека, который годами ждал именно этой реплики и дождался. За ним грохнул кулаками по столу стол боевиков, хохот прокатился по залу, и вот уже полстоловой смеялось, стучало ложками и звало Тильду, чтобы та тоже послушала.