Связанные печатью

Ева Ланская

Связанные печатью

Связанные печатью

Ева Ланская

Меня зовут Лина Ветрова, мне двадцать. Я стипендиатка-алхимик без знатной фамилии и прячу дар, за который отправляют в закрытую обитель.

Совместный экзамен должен был стать моим шансом. Но зелье взорвалось от драконьего пламени, и на моём запястье вспыхнула парная печать. Вторая половина досталась Кайрену Эрдару, самому надменному наследнику Арвенхолла.

Теперь нам нельзя расходиться дальше чем на сто шагов. Мы живём за стенкой, ходим на занятия друг друга и считаем дни до Зимнего бала, когда печать обещают снять.

А из академии пропадают студентки, и рядом с каждым местом исчезновения находят пепел, точь-в-точь след моего дара. Чтобы спастись, мне придётся довериться дракону, которого я терпеть не могу. И узнать, что он скрывает о нашей печати.

Содержит откровенные сцены. 18+

Глава 1. Взрыв по расписанию

Письмо пришло с утренней почтой, и я читала его, стоя посреди комнаты с зубной щёткой во рту. Если бы Мира вдруг обернулась, можно было бы сделать вид, что в конверте рецепт пирога моей бабули.

Мира не обернулась. Она сидела на кровати по-турецки, с наполовину расплетённой косой, и зубрила строение желчных протоков, водя пальцем по воздуху. Над её коленями висел полупрозрачный человечек без кожи и смотрел на нас с укором. Молча зубрить Мира не умела: ей требовалось, чтобы её зубрёжку слушал хоть кто-нибудь живой.

— Вот отсюда он идёт сюда, а потом, ты не поверишь, сюда. Кстати, на воротах теперь стоят двое. Двое, Лина! Раньше там спал один дед в будке, и все были счастливы. Тильда с кухни говорит, что стражу удвоили ночью, приказ спустили сверху, а зачем, не объяснили.

— Ждут ревизию, — сказала я, не отрываясь от письма.

— Ревизию ждут с кислыми лицами, а эти стоят с такими, — Мира сдвинула брови и выпятила челюсть. Человечек над её коленями повторил гримасу, у него это вышло особенно жутко. — И ещё. Старшекурсница из седьмой комнаты не ночевала. Постель не тронута, а соседки клянутся, что с ужина она ушла в читальню и всё.

— Нашла кого-нибудь.

— Я тоже за роман. Ставлю на артефактора. Они обаятельны ровно до первого подарка собственной сборки.

Почерк в письме был мамин, ровный, аптечный, каким пишут дозировки. «Лина, доченька, у нас всё хорошо». Бумага хранила запах её духов. Первая фраза, значит, дальше будет плохо. Дальше было так: господин Бракк, у которого отец в позапрошлом году взял в долг под лавку, пришёл «просто поздороваться», и срок выплаты передвинули с весны на зимние праздники. Отец говорит, чтобы я не вздумала ничего присылать. Отец сам не знает, чем отдавать, но говорит. Приписка внизу была сделана другим, торопливым пером: «Береги стипендию. Она у нас одна».

Я сложила письмо вчетверо и сунула в карман формы. Одна. Как будто я могла забыть.

— Плохие новости? — Мира наконец подняла глаза. Человечек послушно замер.

— Хорошие. Просто с плохим запахом.

— Как твои носки после практикума?

— Как мои носки после практикума, — согласилась я и выплюнула пасту в таз.

Экзамен назывался «совместным». В переводе с языка деканата это значило: алхимиков, которые умеют варить, но не умеют бегать, сводят с боевиками, которые умеют бегать и жечь, но не умеют читать этикетки. Раз в год их запирают в одном зале и смотрят, кто кого переживёт. Провал означал пересдачу. Пересдача стоила денег. Стипендиатам деньги не давали, их у нас вычитали.

К восточному крылу я шла через двор, где ветер с моря трепал полы плащей и норовил забраться под воротник. Арвенхолл стоял на скале, как стоял пять веков, и вся академия топталась на этом камне с видом людей, которым не страшно. У ворот и правда торчали двое в синих плащах. Один смотрел на меня так, будто сверял с описанием. Я на всякий случай поздоровалась. Он не ответил.

Испытательный зал занимал нижний этаж: длинный, как трапезная, с каменным полом, на котором были выбиты круги. У каждого круга стол, жаровня и ведро с песком. Ведро выглядело самым честным предметом в помещении. От дверей до дальней стены было шагов шестьдесят, и всё это пространство гудело, как улей: полторы сотни человек, от восемнадцатилетних первокурсников, которые ещё держались за рукава друг друга, до выпускников с лицами людей, видевших и худшее. На галерее на жёстких скамьях сидела комиссия: мастера всех факультетов, писцы с табличками, целитель на случай, если кого-то придётся выносить. Ректорское кресло пустовало: госпожа Орс, по слухам, являлась только к самому интересному.

Рядом с этим креслом устроился проректор Крейн. Он опирался на трость, как всегда, и помахал мне двумя пальцами: мол, не робей. Я кивнула в ответ. Приятно, когда в комиссии есть хоть один человек, который не жаждет твоей крови. Накануне он даже останавливал нас в коридоре и мягко просил после отбоя не бродить поодиночке: «Времена нервные, дети, не будем их дразнить». Я тогда решила, что это насчёт ревизии.

Пары тянули жребием. Мастер Хольм, лысый и скорбный, как все экзаменаторы, доставал из урны жетон и зачитывал на весь зал. Алхимик варит, боевик бьёт, писец с песочными часами считает минуту. Выдержал купол — зачёт. Не выдержал — пересдача, ведро и целитель.

— Ветрова. Алхимия, третий курс. Пара: Эрдар. Боевой факультет, выпускной.

По рядам прокатилось то, что у людей обычно заменяет свист, когда свистеть неприлично. Я обернулась.

Эрдара я знала так, как знают погоду: издалека и по последствиям. Он стоял у колонны, высокий, тёмноволосый, в чёрной форме с серебряной выпушкой, и спину ему держать не требовалось, она держалась сама. Золотые глаза. Радужка у него не просто была золотой, она казалась подсвеченной изнутри, как янтарь на просвет. Говорили, что его род ведёт счёт предкам от первых драконов, и по лицу было видно, что он помнит каждого.

Он оттолкнулся от колонны и подошёл не торопясь, так что я успела пожалеть обо всём, начиная с утреннего письма.

— Ветрова, — произнёс он, как читают этикетку на склянке. — Алхимия. Стипендия.

— Рост средний, волосы рыжеватые, особые приметы: рабочие, — сказала я. — Вы пропустили.

— Не счёл существенным.

Он не улыбнулся. Я бы удивилась, если бы улыбнулся.

— Задание, — продолжил он, будто я была не человеком, а приложением к заданию. — Защитная взвесь, выдержать прямой удар пламени одну минуту. Рецепт у вас?

— В голове.

— Надеюсь, голова надёжнее, чем рукава.

Я посмотрела на свои рукава. Левый был в жёлтых пятнах от серы. Спорить я не стала, а принялась раскладывать реактивы: серебряная пыль, смола белого кедра, настойка горного льна, три капли жидкого света в тёмной склянке. Основа настаивалась у меня с ночи, а вот сборка требовала рук, внимания и, как назло, тишины.

— Это что? — Он наклонился над столом, и тень от него упала на смолу.

— Смола.

— Я вижу, что смола. Почему она тёмная?

— Потому что настоялась, а не потому, что я пожалела на неё света. Отойдите, вы мне её греете.

— Я не грею.

— Вы дракон. Вы греете по умолчанию.

На соседнем круге кто-то поперхнулся. Эрдар выпрямился. Лицо у него не изменилось, но в золоте что-то сузилось, как зрачок у кошки.

— Подайте пинцет, — сказал он.

— Он у меня в руке.

— Тогда держите ровнее.

— Он ровно.

— Не он. Вы.

Я протянула ему пинцет рукоятью вперёд, с таким видом, будто вручала оружие для дуэли. Он взял, повертел, вернул. Рядом громко звякнуло: у соседей уже что-то горело, и тощий алхимик-второкурсник в панике накрывал это ведром.

— Работайте. И колбу, когда будет готово, держите ровно, если умеете.

— Умею, — сказала я. — Колба, если вам интересно, это такая стеклянная штука. Внутри бывает зелье. Иногда даже полезное.

— Время, — коротко бросил он и отвернулся к кругу, как отворачиваются от неинтересного.

Я стиснула зубы и стала собирать взвесь. Руки у меня работали сами, они умели это лучше головы: смола в серебро, серебро в лён, всё размешать по часовой, пока масса не загустеет до цвета топлёного молока. Над залом висел сладковатый дух палёной травы и чьих-то нервов. Первая пара у дальней стены уже получила зачёт, и боевик поднял партнёршу на руки, как знамя. Вторая пара получила ведро.

Три капли света. Одна, вторая. На третьей я почувствовала то, чего боялась с самого утра.

Дар сидел у меня под рёбрами, как перегретая реторта с притёртой пробкой. Всю жизнь я держала его на привязи, как злую собаку, которая тем злее, чем туже поводок. Пепельный дар. Гасящий. Он глушит чужую магию, как мокрая тряпка гасит свечу, и в королевстве Аверния за него отправляют в закрытую обитель. Обитель, откуда не пишут. Отец, помню, узнал о нём, когда мне было двенадцать, и два дня сидел молча над пустой чашкой, потом сказал только: «Никому. Даже мне не показывай». Я не показывала.

А сейчас нужно было вливать свет в магическую взвесь, то есть работать с магией, возле самого дракона, под взглядами трёх десятков экзаменаторов. Мой собственный дар чувствовал это и рвался к ней, как нос к запаху пирога.

— Спокойно, — пробормотала я сквозь зубы. — Мы тут варим, а не гасим.

— Вы разговариваете с колбой? — спросил Эрдар.

— Это научный метод.

Он ничего не ответил, но уголок рта дёрнулся. Или мне показалось.

Взвесь встала, как надо: густая, перламутровая, с едва заметным мерцанием у краёв. Я перелила её в колбу с широким горлом и подняла перед собой. Над горлышком вспух купол, полупрозрачный, дрожащий, как мыльный пузырь на сквозняке. Он должен был выдержать удар. Должен был.

— Готовы? — спросил мастер Хольм с галереи.

— Нет, — сказала я.

— Да, — сказал Эрдар.

Он отошёл на шесть шагов и поднял левую руку. На раскрытой ладони, от основания большого пальца к мизинцу, белел шрам, неровный, как след от молнии. Пламя вышло из него без вспышки: просто стало, золотое, густое, ровное. Писец перевернул песочные часы. Пламя пошло на купол, и я почувствовала жар сквозь стекло, на лице, на губах, на глазах.

Купол выгнулся. Пошёл рябью. Выстоял. Пять секунд, десять. Я держала колбу двумя руками и не дышала. Пятнадцать. На галерее кто-то одобрительно крякнул. Двадцать.

А потом пламя стало тяжелее. Он прибавил, не знаю, нарочно ли, из скуки или из желания проверить. И у меня внутри лопнула пробка.

Дар вырвался не волной, а выдохом, как бывает, когда долго держишь воздух под водой. Серая холодная тяга пошла из груди в руки, из рук в колбу, и купол перед моим лицом на одно мгновение стал серым, будто его присыпали золой. Пламя Эрдара качнулось, лизнуло край и вдруг пошло обратно по собственному следу. Огонь потянулся ко мне, а я тянулась к нему, и ни один из нас этого не хотел. Тепло ворвалось в меня через открытый рот, словно мушка, случайно залетевшая внутрь.

Колба треснула.

Грохот был такой, что у меня заложило уши. Меня швырнуло назад, на стол, стол поехал, склянки посыпались, а над кругом встало облако дыма, золотое с сизым. Где-то визжали первокурсницы. Кто-то крикнул «Воды!», кто-то, наоборот, «Не лейте!». Я лежала на спине и смотрела в потолок, где под сводом клубился дым, и в этом дыме не было ничего, кроме паники и острого запаха горелой смолы.

— Ветрова! — Мастер Хольм уже бежал по ступеням. — Жива?

— Кажется, — прохрипала я. — Но колбу не обещаю.

Я села. Руки были целы, на пальцах серый налёт: пепел, мелкий, как мука. Я торопливо вытерла ладони о юбку, пока никто не пригляделся, и увидела, как на запястье, там, где кожа тоньше всего, расцветает кольцо.

Оно шло по кругу тонкой нитью, золотой с серой тенью, как будто кто-то обвёл мне руку расплавленным металлом и тут же присыпал золой. На нити проступали знаки, мелкие, острые, какие я видела только в старых трактатах. Не жгло, но грело, ровно и настойчиво, как чужая ладонь.

Я подняла глаза. Эрдар стоял в двух шагах от меня, всё ещё с вытянутой рукой, и смотрел на свою кисть. Такое же кольцо обвивало его запястье, золото с серым.

— Это что, — сказал он очень тихо, — такое.

— Не знаю. Это не по рецепту.

— Я вижу, что не по рецепту.

Он опустил руку, огляделся, и я заметила, как у него на скулах проступили пятна. Не то злость, не то досада, что не успел сделать вид, будто ничего не случилось. Зал замер, полторы сотни человек глядели на нас, и в тишине кто-то особенно звонкий выдал: «Ну наконец-то». Ему тут же отвесили подзатыльник, судя по звуку.

— Что бы это ни было, — произнёс Эрдар ровно, — я не намерен обсуждать это на публике. Ветрова. Вы идёте со мной к ректору.

— Я иду к ректору сама. Вы — это ваше личное дело.

— Тогда я иду один.

Он развернулся и зашагал к дверям. Студенты расступались перед ним, как трава перед ветром. Шестьдесят шагов вдоль всего зала, и каждый он отбивал каблуками. Дверные створки хлопнули за его спиной. Я стояла у разбитого стола, потирала запястье и думала: ну вот, кольцо, ну и что, может, оно ничего и не значит. Оно теплело. Потом ещё. Потом стало горячим.

А потом на запястье затянулся невидимый трос и меня рвануло, как на лебёдке.

Я не успела ни вскрикнуть, ни за что-нибудь схватиться. Ноги оторвались от пола, и я полетела вдоль зала на высоте колена, мимо жаровен, мимо перекошенных лиц, мимо второкурсника с ведром на голове. Студенты прыскали в стороны, кто-то нырнул под стол. Створки дверей распахнулись от моего лица, и я вылетела в коридор, где Эрдар, услышав за спиной шум, как раз обернулся.

Я врезалась ему в плечо. Его развернуло на полоборота, он по привычке боевика перехватил меня за локти, и мы остановились: я прижата лицом к его груди, он держит меня так, будто поймал упавшую со шкафа кошку.

За нами в дверях уже толпились люди. Из зала донёсся рёв. Не аплодисменты, нет, хотя кто-то и хлопал: смех, тот самый, от которого болят рёбра и валятся со скамьи. Кто-то визжал. Кто-то сполз на пол. На галерее мастер артефакторики вытирал слёзы платком размером с простыню. Даже писец, этот ходячий склеп, прикрыл лицо табличкой и трясся.

— Отпустите, — процедила я ему в мундир.

— Это вы на мне висите.

— Я не вишу. Меня притянуло.

— Тогда ослабьте притяжение.

— Как? Я не знаю, как оно включается!

— Вот именно.

Он сказал это сквозь зубы, и я наконец подняла голову. Лицо у него было каменное, но я ждала злости, а он смотрел мимо меня. На моё запястье, где лежала его рука. На кольцо из золота и пепла, на острые знаки, которые мерцали в такт его пульсу. Потом на своё, такое же. Потом снова на моё, медленно, как читают строчку, которую надеялись никогда не увидеть.

Скулы у него дрогнули. Он узнал. Что именно, я не поняла. Но когда он поднял на меня глаза, в этом золоте было то, чего я за три года не видела ни у одного Эрдара. Почти страх.

Глава 2. Сто шагов

К ректору мы шли рядом, потому что иначе не получалось. Стоило Эрдару прибавить шаг, как кольцо у меня на запястье теплело и подталкивало: догоняй. Я догоняла и мысленно желала ему споткнуться на лестнице. Он не споткнулся. Он вообще ступал как человек, у которого нет ни нервов, ни привязанной к нему рыжей катастрофы.

Кабинет ректора Орс находился в северной башне и пах воском и морской солью. Сама она стояла у окна: сухая, прямая, в сером платье без единого украшения. Серебро в её волосах лежало волнами, неподвижными, как лёд на луже.

— Садитесь, — сказала она, не оборачиваясь. — Хохот из восточного крыла я слышала до третьего этажа. Подробности излишни.

Мы сели. Кресла стояли близко, и Эрдар демонстративно отодвинул своё на ладонь. Кольцо тут же нагрелось. Он придвинулся обратно, глядя в пространство с лицом мученика, которого заставили есть овсянку.

Орс наконец повернулась, взяла мою руку и повертела её так, как мастер Хольм вертит подозрительный осадок. Я незаметно подобрала под себя вторую ладонь: серый налёт я стёрла, но мало ли.

— Знаки старые, — произнесла она. — Такой оттенок я вижу впервые. Золото ваше, мастер Эрдар. Серое…

— Реактив, — быстро сказала я. — Серная пыль. У меня весь рукав в ней.

Взгляд у неё был спокойный и очень долгий. Потом она отпустила мою руку.

— Что означают знаки? — спросила она Эрдара.

— Древняя связывающая печать. — Он ответил, не моргнув. — Подробностей не знаю.

— Вы уверены?

— Да.

Ректор помолчала на секунду дольше, чем нужно для простого вопроса. Но настаивать не стала.

— Тогда по порядку. В зале вас рвануло на шестидесяти шагах, потому что свежая печать как свежий раствор: первые часы мечется и не знает своих границ. Теперь она осела. Граница — сто шагов. Дальше будет больно.

— Насколько больно? — спросила я.

— Сейчас узнаете.

Она вывела нас в коридор. Расстояние отмеряла сама, по плитам, считая вслух. Эрдара отправила налево, меня направо и велела идти, пока не остановит.

Первые шаги я чувствовала только, как нагреваются знаки. На семидесятом кольцо потеплело до горячего чая. На девяностом потянуло, мягко, как за рукав. На сотом я успела подумать: «Ну, подумаешь». А на сто первом мне на запястье плеснули кислотой.

Я вскрикнула и схватилась за руку. Слева, из-за поворота, донёсся глухой удар. Кажется, Эрдар впечатал кулак в стену.

— Достаточно, — сказала Орс, и жжение отпустило. — Теперь правила. Первое: сто шагов. Второе: вы переезжаете в соседние комнаты. Третье: ходите на занятия друг друга, иначе одному из вас придётся стоять под дверью. Четвёртое: снять печать можно только к Зимнему балу, и только выполнив совместный проект, который одобрю лично я.

— А если снять раньше? — Эрдар вышел из-за поворота, очень ровный. Пятна на скулах стали багровыми. — Любой мастер артефакторики…

— Пробовали. Печать не поддаётся ни огню, ни кислоте, ни просьбам. — Орс сложила руки. — Магия не ошибается, мастер Эрдар. Ошибаются те, кто ею пользуется.

— У меня выпускной год. Боевые зачёты. У меня помолвка…

— Помолвки переживали вещи и похуже. А вам, госпожа Ветрова, не терпится спросить про стипендию. Спрашивайте.

— Взрыв, — сказала я. — Колба. Вычтут?

— Колба — расходы академии. Экзамен вам обоим засчитают по итогам проекта, а пока условно.

— Условно — это значит, что я могу вылететь.

— Это значит, что у вас есть причина стараться. Разбор происшествия у мастера Хольма в пять. Опоздаете — разбирать будет нечего, он съест вас обоих.

Она ушла, не прощаясь. Мы остались в коридоре. Эрдар посмотрел на меня сверху вниз, и я заметила, что на ладони со шрамом у него побелели костяшки.

— Вы, — сказал он, — сломали мне год.

— Я? Это ваше пламя ударило вдвое сильнее, чем нужно.

— Это был расчёт на выпускной уровень.

— Прекрасно. Вы рассчитали идеально. Печать вам понравилась?

Он не ответил. Развернулся и пошёл, а я пошла следом, потому что выбора у нас не было.

Переезд устроили до обеда. Кастелян, лысый и печальный, как человек, которому за сорок лет ни разу не сказали «спасибо», объяснил по дороге: башня боевиков мужская, и селить меня на общий этаж он не станет даже по ректорскому приказу. Зато на самом верху есть старый гостевой блок, где останавливаются проверяющие из столицы. Там две комнаты и общая умывальня между ними. Вещи Эрдара кастелян перенёс туда ещё утром, пока мы вдвоём сидели у ректора и выясняли, где кончается печать. Меня поселили во вторую, где раньше хранили инвентарь.

Чтобы добраться до верха, нужно было пройти все четыре этажа боевиков. Я тащила ящик с колбами и чувствовала себя экспонатом. Двери открывались одна за другой, из каждой выглядывали головы, и с каждым пролётом гул становился громче, как перед выходом на арену. Какой-то третьекурсник с учебным мечом в руке прислонился к стене и спросил с неподдельным интересом:

— А правда, что вы летели? Или это Эрдар вас тянул на верёвке?

— Это сложный алхимический процесс, — ответила я. — Называется «лебёдка». Хотите посмотреть вблизи, подойдите к его пламени.

Он быстро отошёл. На втором этаже кто-то присвистнул, на третьем кто-то зааплодировал, а на лестничной площадке висел список, написанный углём на двери: «Продержатся: 3 дня — 11 монет, неделя — 14, до бала — 2 (дураки)». Эрдар прошёл мимо него с лицом человека, который запоминает имена.

Мира провожала меня до самого входа, с узлами и сплетнями.

— Тильда говорит, что вся кухня спорила, сколько вы продержитесь, — шептала она, пихая мне в руки подушку. — Я поставила на неделю, ты же упрямая.

— Мира.

— Что? Мне нужна прибыль. Целители вообще мало зарабатывают.

— Ты меня бросаешь одну с драконом.

— Не бросаю. Наведываюсь. Напиши потом, какие у него носки.

У входа в башню на нас налетел Тео Варрен, весёлый, всклокоченный, с чёрными от артефакторной смазки пальцами. Он подхватил мой ящик, не спросив.

— Лучшая новость семестра, — объявил он. — Кайрен, я могу взять на себя оформление свадебного стола?

— Варрен.

— Молчу. Но стол был бы красивый.

Я не успела придумать ответ. Навстречу по лестнице спускалась женщина в платье цвета тёмной сливы, с высоким воротом и без единой складки. Светлые волосы, которые в полутьме лестничной площадки казались тёмными, были убраны в такой тугой узел, что им можно было бы резать масло. Леди Селеста Дорн остановилась на площадке, оглядела мои ящики, мою ступку в одеяле, рукав в жёлтых пятнах и, наконец, Эрдара.

— Кайрен, — сказала она. — Мне сообщили.

— Селеста. Я объясню.

— Не сейчас. И не при зрителях. — Она бросила на меня быстрый взгляд, и в нём не было ни ненависти, ни презрения, одна вежливая констатация. Так смотрят на плохо поставленную мебель. — Госпожа Ветрова, у вас в волосах кусочек стекла.

Я нащупала. Действительно, осколок колбы. Селеста кивнула, будто проверила какой-то пункт, и прошла мимо.

— Она тебя убьёт? — шепнул Тео.

— Нет, — сказал Эрдар. — Хуже. Она будет вежлива.

Ключ от комнаты кастелян выдал мне такой тяжёлый, что им можно было забивать гвозди. Доспехи из кладовой вынесли, но в углу остался нагрудник, и я решила не трогать его из вежливости. Окно выходило на море. Это всё, что я могла сказать в пользу комнаты. Комната Эрдара была за стеной, и дверь он оставил открытой. Я мельком увидела кровать, стол, стул, меч на стене. Ни ковра, ни книги на подоконнике, ни единой чашки. Носки я выяснила быстро: на кровати лежала стопка серых, сложенных ровно, как на смотр. Больше про его вещи сказать было нечего. Комната человека, который собирается уехать, не успев вселиться.

Мои колбы ехали в трёх ящиках, ступка отдельно, и по дороге несколько реактивов решили, что им тесно. От лестничного пролёта до двери за мной тянулся шлейф нашатыря и жжёного сахара. Эрдар шёл через него так, словно я нарочно его травила.

Первая ссора случилась в четыре часа дня, из-за умывальни. Одна дверь вела в мою комнату, вторая в его. Я вошла первой и закрыла замок: серу с рук надо было смыть до разбора, иначе Хольм учует её раньше, чем я рот открою. Он постучал с той стороны:

— Мне через час к Хольму.

— Мне тоже. Представьте себе, с вами в нагрузку.

— Тем более. Мне нужно смыть копоть.

— А мне серу. Потрудитесь подождать.

— Потрудитесь вспомнить, что я переехал раньше вас и до сих пор не умывался.

— Потрудитесь вспомнить, что слово «пожалуйста» существует.

— Пожалуйста, — выговорил он так, как произносят приговор.

Я вырвала из блокнота в кармане фартука листок, написала на нём «Занято: алхимик за работой» и просунула под его дверь. Через минуту листок вернулся. На обороте острым почерком было выведено: «Занято: дракон за ожиданием. У вас вода течёт под дверью, и у меня в комнате мокрый пол». Я глянула вниз. Кран я действительно не закрутила, а порог в этой умывальне был ниже, чем в моей жизни. Я приписала: «Подоткните носком. Серым. Их у вас достаточно», перекрыла кран и отправила листок обратно. Это был самый содержательный разговор за день.

Дальше победил он: вышла я, когда он уже стоял в дверях, и мы вдвоём ввалились в лабораторию Хольма с пятиминутным опозданием, оба мокрые по разным причинам.

Мастер Хольм разбирал на длинном столе остатки моей колбы. Собрали их, похоже, по всему залу: осколки лежали на белой ткани, рядом стоял флакон с реагентом, очки на лбу, в руке пинцет. Хольм был маленький, лысоватый, в вечно закатанных рукавах, и боялись его одинаково и алхимики, и боевики.

— Садитесь, — сказал он. — Нет, не раздельно. Вместе. Иначе мне придётся вас связывать самому.

— Нас уже связали, — отрезал Эрдар.

— Значит, не вам, мастер Эрдар, указывать, как мне вести разбор.

Мы сели на одну скамью. Колено у Эрдара оказалось твёрдое, как ножка стола. Он отодвинулся, я придвинулась обратно. Кольцо тихо согрело нам обоим запястья. Хольм наблюдал за этим поверх очков с интересом натуралиста.