Связанные печатью

Эрдар медленно закрыл глаза. Кольцо на моём запястье стало горячим, как уголёк, но, клянусь, не от злости. Уши у него порозовели.

Селеста не засмеялась. Она смотрела на меня, и лицо у неё стало совсем другим: не обида и не гнев, а холодное внимание человека, который только что понял, что противник стоит чего-то.

— Благодарю за честность, госпожа Ветрова, — сказала она ровно. — Запомню.

И отвернулась. Достойно, не торопясь. Я бы на её месте швырнула в меня тарелкой. Почему-то это было хуже.

Эрдар сел рядом со мной молча. Подвинул мне хлеб. Помолчал и сказал только:

— Серые, потому что в бою не заметно.

— Конечно, — кивнула я. — Для боевых действий носки — самое важное.

Он не ответил. Кажется, впервые за неделю ему нечего было сказать.

Вечером мы сидели над рецептом в моей комнате, потому что только там хватало места для всех колб: он на единственном стуле, я на кровати, между нами разложенные листы. Свет спиртовки дрожал на его лице. Говорили мало. Он диктовал пропорции, я записывала, иногда спорила, и он, к моему удивлению, соглашался, если я была права. К девяти ударил звонок, и коридоры затихли. К одиннадцати мы разошлись каждый к себе и легли, разделённые стеной и шестью шагами.

Тревожный колокол ударил на рассвете, и мне показалось, что он звонил уже давно.

Я выскочила в коридор в рубашке и шали. Эрдар стоял в дверях в расстёгнутой куртке, с мечом в руке, и по лицу было видно, что он не спал вообще. Внизу уже топали сапоги. Потом по лестнице взлетел Рик, молодой стражник в синем плаще, и остановился на площадке, переводя дух.

— Нелли Грасс, — выдохнул он. — Артефакторы, третий курс. Ей двадцать два. Нет в комнате. Постель смята, окно открыто…

— Опять пепел? — спросил Эрдар.

— Пепел на подоконнике. Но это не всё. — Рик сглотнул. Он посмотрел на Эрдара, потом на меня. Потом на мой узел волос, который за ночь превратился в рыжеватое гнездо. — Сосед по этажу видел у её двери девушку. Со спины, факел у лестницы как раз погас. Невысокую. Рыжеватую. Волосы узлом, набок.

Тишина стала такой густой, что я слышала, как кольцо тихо звенит на запястье.

— Видел, как та стучала, — договорил Рик. — Почти в полночь.

Эрдар медленно повернул голову ко мне.

Глава 5. Подозреваемая

— Нет, — сказала я. — Нет, нет и ещё раз нет. Это не я.

— Я ничего не говорил, — ответил Эрдар.

— Ты так посмотрел, что можно было не говорить.

Рик кашлянул и сообщил, что капитан Вейс ждёт госпожу Ветрову в караульне. Немедленно. Я показала на свою рубашку и шаль, и он отвёл глаза с таким видом, будто это что-то меняло. Пяти минут мне хватило, чтобы натянуть платье и затянуть узел на голове так, что заболела макушка. Дверь я не закрывала: шесть шагов до Эрдара, а за ними сто, и ни одного лишнего.

Караульня оказалась низкой комнатой у ворот. Там пахло сырым сукном и вчерашним чаем. Капитан Вейс, широкий, лысеющий, с лицом человека, которого за неделю будили уже четыре раза, сидел за столом. Рядом писарь точил перо. В углу на лавке, подальше от печки, устроился господин Кальвер из попечительского совета: сухой, прямой, с повязанной щекой. Одну ладонь он прижимал к скуле, а слушал так, будто слова были монетами, которые надо пробовать на зуб. Эрдар встал у стены, скрестив руки. Его никто не звал, но и выгонять его никто не рискнул.

— Имя, курс, — сказал капитан.

— Вы знаете.

— Для протокола.

— Лина Ветрова. Третий курс алхимии. Рыжеватая, невысокая, по описанию вашего свидетеля.

Писарь перестал скрипеть. Капитан посмотрел на меня тяжело, как на осадок, который не желает растворяться.

— Где вы были этой ночью между одиннадцатью и часом?

— Спала.

— Кто подтвердит?

— Стена, — сказала я. — Она у меня очень надёжная. Каменная.

— Стена не даёт показаний, госпожа Ветрова.

— Жаль. Она бы вам рассказала, как я храплю.

Это была ошибка. Шутка вышла слишком звонкой для комнаты, где четверть часа назад обсуждали пропавших девушек. Капитан подался вперёд и положил на стол ладони размером с хорошую сковороду.

— Вы знали Ферн?

— Сталкивалась в лазарете.

— Грасс?

— Она одалживала мне весы. Я вернула.

— Вы были в комнате Ады Ферн. Видели подоконник. Мы знаем, что вы алхимик, а на подоконниках остаётся пепел. Скажите, госпожа Ветрова, что оставляет после себя такой пепел? Серый, без запаха?

Под столом я стиснула пальцы так, что побелели костяшки. В голове крутились три варианта: расплакаться, оскорбиться или напомнить, что рыжих девушек в академии человек сорок. Расплакаться я не умею, оскорбиться было нечем, а сорок рыжих почему-то никого не убеждали. Четвёртого варианта не нашлось, а время шло, как кислота по стеклу.

— Зола, — сказала я. — Щёлок. Любая выжженная кость… А вот скажите, как ваш свидетель разглядел мой узел, если факел у лестницы погас?

— Луна в окне, — буркнул капитан. — Он говорит, фигура стояла чётко, как вырезанная. Только края будто дрожали, как отражение в воде. Решил, что со сна.

— Дрожали, — повторил Эрдар от стены. — Все края или только контур?

— Я не спрашивал.

— Спросите.

Капитан поморщился, но кивнул писарю, и тот что-то пометил. Я запомнила это, хотя не поняла зачем. Просто чутьё алхимика: если в растворе что-то дрожит, значит, там идёт реакция. На меня Эрдар не посмотрел, но кольцо на запястье на секунду потеплело, будто он тоже об этом подумал.

— Капитан, — раздалось от двери. — Пожалуйста.

В проёме стоял проректор Крейн, опираясь на трость с серебряным набалдашником. Плащ он накинул на плечи как попало, а седеющие волосы торчали, будто его тоже подняли среди ночи. В другой руке он держал дымящуюся кружку.

— Альден, не вмешивайтесь, — буркнул капитан.

— Не вмешиваюсь. Приношу чай. — Он прохромал к столу и поставил кружку передо мной. — Девочка с рассвета на ногах, а вы допрашиваете её, как контрабандиста с бочкой. Я знаю её с первого курса. Она вернёт вам весы, даже если вы забудете, что их одалживали.

— Три студентки, господин проректор.

— И я знал каждую по имени, — тихо ответил Крейн. — Поэтому прошу вас: осторожнее с четвёртой.

Он сказал это мягко, но капитан всё равно отвёл взгляд и потёр переносицу. Кружка согрела мои ладони. Мята. Я вцепилась в неё, как в перила.

— Я обязан, — проговорил капитан Вейс. — Свидетель опознал её по узлу. Ночью, у двери. Описание есть описание. Если она…

— Она была со мной.

Эрдар не повысил голос. Он оттолкнулся от стены и шагнул к столу, и писарь невольно подобрал локти.

— Что? — спросил капитан.

— Всю ночь. Она была со мной.

Говорят, бывает тишина, в которой слышно, как падает пылинка. Эта была другой. В ней слышно было, как за дверью караульни кто-то охнул. Я только сейчас заметила, что дверь приоткрыта, а в щели торчат три головы: двое боевиков и девица с факультета целительства, которую я не знала по имени. Крейн поперхнулся воздухом и схватился за набалдашник. Кальвер на лавке медленно опустил руку со щеки.

— Эрдар, — медленно сказал капитан. — Вы понимаете, как это звучит?

— Понимаю, как это звучит. И как это есть. — Он вытянул левую руку. На запястье мерцало золотое кольцо с серой тенью. — Печать. Сто шагов, не больше. От моей двери до комнаты Грасс двести двадцать. Отмерьте. Если бы госпожа Ветрова ушла одна, на сто первом шаге она орала бы на весь коридор. Я с вечера не выходил. Не спал. Слышал бы.

— Слышали бы что?

— Крик, — сказал Эрдар. — Или как кто-то лезет в мою ванную. Больше туда не ведёт ничего.

Рик в углу уставился на потолок с вниманием человека, нашедшего там сокровище. Капитан молчал. Потом шумно выдохнул, повернулся к писарю и велел записать: «Подозреваемая находилась в пределах ста шагов от господина Эрдара». Писарь покраснел до корней волос.

— Что вам известно о пепле? — спросил капитан уже у Эрдара.

Я перестала дышать. Кружка в моих руках дрогнула, и чай плеснул на пальцы.

— Ей известно ровно столько же, сколько мне, — сказал Эрдар, не глядя на меня.

Кальвер на лавке чуть скривился. От зуба или от этих слов, понять было нельзя, и я не стала проверять. Но капитан уже отвернулся.

— Хорошо, — проворчал он. — Из академии никому не уходить. Тебе, Ветрова, особенно. И держитесь на виду, оба.

— Нам и так трудно этого не выполнить, — сказал Эрдар.

Когда мы выходили, Кальвер поднялся с лавки и негромко сказал капитану в спину:

— Совет соберётся к вечеру. Я буду настаивать, чтобы проверку алхимиков провели как можно скорее. Не через месяц, Вейс. Раньше.

Он говорил, глядя в пространство, но мне показалось, что последнее слово предназначалось моей макушке.

Крейн вывел нас из караульни, ласково придерживая за локоть сначала меня, потом, поколебавшись, и Эрдара. «Вот видите, всё разъяснилось», — повторял он. Ему кивали. Но с лестницы уже кричали: «Слышали? Всю ночь!» — и слова эти летели вниз по коридору быстрее нас.

К завтраку весь Арвенхолл знал, что Ветрова провела ночь у Эрдара. К десяти знали, что свидетелей у Эрдара оказалось больше, чем ему хотелось бы. К полудню Ренвик из боевиков подмигнул мне на лестнице, а я чуть не уронила на него колбу с кислотой. Для всякого, кто занимается алхимией, это был знак величайшего самообладания.

Мира налетела на меня у входа в столовую. Она схватила меня обеими руками и затащила за колонну, прижав к холодному камню.

— Всю ночь, — выдохнула она. В её глазах плясало такое счастье, что мне захотелось окатить её водой. — Всю! Лина!

— Мира, пропала Нелли.

— Я знаю, знаю! Я плакала, я за неё помолилась, я принесла Тильде тёплый платок. — Она вытерла невидимую слезу. — А теперь рассказывай.

— Нечего рассказывать. Печать. Сто шагов. Он не врал.

— Конечно, не врал. Он очень честный мальчик. — Она вскинула брови. — Вы ненавидите друг друга? Расскажи кому-нибудь другому. Ты слышала, как он это сказал? «Она была со мной». Лина, да мужчины на балах так не говорят!

— Мужчины на балах говорят «разрешите пригласить». А это был допрос.

— Допрос, — мечтательно повторила Мира. — Я бы сама не отказалась от такого допроса.

— Мира!

— Ну что? — Она хихикнула и тут же посерьёзнела. — Лина, я тебе верю. Но и ты мне поверь: что-то у вас не так просто, как ты говоришь. Он на тебя смотрит. Когда ты не видишь.

Я хотела ответить что-нибудь язвительное, но в горле стояло что-то противное, как сухая корка.

Тео поймал меня в дверях. В руках у него был кожаный блокнот. Он помахал им, как мокрым платком.

— Лина, умоляю, не убивайте его хотя бы до обеда, — сказал он. — У меня ставки меняются каждый час. «Месяц» упал, «неделя» вообще вымерла, зато появилась новая строка. Угадаешь какая?

— Не хочу.

— «Кто кого соблазнит первым». Коэффициент пять к одному.

— На кого ставите?

— На табуретку, на которой он сидит в твоей комнате. Устойчивая вещь.

Я пошла дальше, не удостоив его ответом. Но смеяться мне уже хотелось, хотя повода не было.

У входа в зал стояла леди Селеста Дорн. Она держала перчатки в обеих руках и сжимала их так, что кожа на пальцах скрипела. Лицо у неё было белое, как лист бумаги, только на скулах горели два тонких пятна. Она смотрела на Эрдара, который шёл по коридору в двадцати шагах позади меня: не потому, что хотел, а потому, что кольцо не отпускало. Он остановился. Она перевела взгляд на меня.

Ни слова. Ни насмешки. Селеста медленно разгладила перчатки, кивнула нам обоим как людям, с которыми только что подписала бумагу, и ушла по коридору, не оглянувшись. Мне вдруг захотелось окликнуть её и сказать, что всё не так. Но я не знала, как оно на самом деле, а значит, не знала и что говорить.

Днём я заглянула в лабораторию, где мастер Фелл молча подвинул мне тигель, как будто я никуда и не исчезала. На третьей минуте работы к нам присоединился Эрдар, который встал в трёх шагах, чтобы не мешать. Он ничего не сказал, а я не стала спрашивать.

Вечером, когда ударил звонок и коридоры башни затихли, я наконец повернулась к нему у двери своей комнаты.

— Ты сказал капитану, что мне известно столько же, сколько тебе.

— Да.

— Значит, ты соврал.

— Нет. — Он потёр шрам на левой ладони, тот самый, который я заметила ещё на экзамене. — Я сказал полуправду. То, что вы были рядом со мной, правда. А то, что пепел вам знаком не больше, чем мне, ложь. Мы оба это знаем.

Он поднял на меня золотые глаза. Спокойные, как у человека, который давно решил не раздражаться.

— Я солгал ради вас наполовину, — сказал он. — Вторую половину правды теперь должны мне вы.

Глава 6. Сделка

— Вы говорите как господин Бракк, — сказала я. — Тот тоже начинает со слова «должны».

— Кто это?

— Мой кредитор. Он хотя бы приносит конфеты в день платежа.

— Конфет у меня нет. — Эрдар не шевельнулся. — Зато есть хорошая память на то, что вы сказали про зольный щёлок. Мастер Фелл жжёт кости по четвергам, а пепел у вас под ногтями был во вторник.

Я открыла дверь комнаты и кивнула внутрь:

— Заходите. В коридоре у стен уши, а у вас, судя по слухам, и без того безупречная репутация.

— Моя репутация уже не моя забота.

— Вот и посмотрим, не станет ли она моей.

Он вошёл и остановился у окна, не позволяя себе сесть без приглашения. Табуретку в моей комнате он, видимо, считал частью дипломатии. Я села на кровать, и колбы на подоконнике звякнули.

— Предложение, — сказала я. — Мы расследуем вместе. Всё, что касается дела, говорим друг другу прямо. Без «полуправды».

— Всё, что касается дела.

— Не всё на свете. Только дело.

— А кто решает, что оно дело?

— Оба. Если мы расходимся, значит, вопрос спорный, и мы спорим. Громко, зато честно.

Он задумался. Печать на его запястье, хорошо видная под закатанным рукавом, мигнула и погасла: ровная золотая нить с серой тенью, ни тепла, ни холода.

— Пепел вам знаком, — сказал он. Не вопрос.

— Знаком. Откуда, пока не скажу. Если окажется, что это нужно для дела, скажу первой.

— Это уже честность?

— Это честность, которая знает свои границы. У вас, между прочим, тоже есть то, о чём вы молчите. Сегодня вы три раза потёрли ладонь, а в библиотеке чуть не раскрошили полку.

Он убрал руку за спину. Я вырвала из блокнота страницу с расчётами для эликсира, приложила к колену и написала сверху: «Сделка». Потом по пунктам:

«1. Расследуем вместе.

2. По делу не лжём.

3. Не язвить до завтрака».

Эрдар прочёл через моё плечо. Он стоял так близко, что жар от его рукава ощущался, как от печки в хорошо протопленной аптеке.

— Третий пункт — это про кого?

— Это про вас.

— Я не язвлю.

— Вы с утра до вечера говорите «как пожелаете, леди Ветрова» таким голосом, что у меня сворачивается молоко.

— У вас нет молока.

— Видите? Вот.

Уголок его рта дёрнулся. Он взял перо, перечеркнул «не язвить» и вывел: «Не язвить друг другу до завтрака». Потом, подумав, дописал пункт четыре: «Не трогать мои носки».

— Я их не трогала!

— Вы упоминали их при трёхстах свидетелях.

— Это было упоминание, а не покушение.

Но я подписалась. Рядом он поставил размашистое «К. Эрдар», твёрдое, с острыми углами, как у человека, привыкшего подписывать приказы. Листок на секунду тепло засветился между нашими пальцами и остыл. Печать, похоже, решила, что мы наконец занялись общим делом.

— Комната Нелли Грасс опечатана, — сказал он. — Стража сменится в полночь, а от полуночи до часа обходы редкие. До этого они пьют чай в караульне.

— Откуда вы знаете?

— Боевой факультет ходит в дозор по очереди. Вчера я сам стоял там.

— Я не пойду туда с пустыми руками.

— У нас есть отмычка.

— Какая отмычка?

В дверь постучали: два коротких, потом длинный, как будто кто-то выстукивал мелодию. Эрдар открыл. В коридоре стоял Тео Варрен, одной рукой он прикрывал блокнот, другой протягивал тонкую медную проволоку с кольцом на конце.

— Не спрашивайте, — сказал он. — Я ничего не слышал, ничего не видел и вообще пришёл за солью. Это щуп для печатей, он снимает стражные узлы, пока не истёк час. Вернёте до рассвета, а то у меня зачёт по артефактам.

— Тео, — сказал Эрдар.

— Я твой друг, а не идиот. Если ты задумал ночную прогулку со своей женой по принуждению…

— Тео.

— …то я ставлю на то, что вы вернётесь с пользой. — Он подмигнул мне. — Лина, береги его. Он у нас единственный огнеупорный.

Проволока перекочевала ко мне. Тео исчез так быстро, что колбы не успели затихнуть.

В половине двенадцатого мы вышли. По коридору башни, по лестнице, через двор, где ветер с моря забирался под воротник холодными пальцами. У арки на восточной стороне горела единственная лампа. Эрдар знал каждый поворот и каждый тёмный угол, а я шла в двух шагах позади и считала: сто, девяносто, снова сто. Ни разу не потянуло. Он нарочно шёл медленно.

— Если нас поймают, — шепнула я, — придётся объяснять, что всю ночь мы были вместе, но в другом месте.

— Не язвить до завтрака.

— Это была не язвительность, а справка.

Он промолчал, но печать на моём запястье потеплела ровно настолько, чтобы я заметила.

Комната Нелли оказалась в западном крыле, в конце длинного коридора с плохими лампами. На двери висела восковая печать капитана Вейса и тонкая нить сторожевого узла от косяка к косяку. Эрдар приложил ладонь к дереву, прислушался, кивнул. Я поднесла щуп к узлу, как показал Тео, и осторожно провела по нити. Воск хрустнул, нить сползла на пол, дверь поддалась.

Внутри пахло ржавчиной, чернилами и чем-то сладковатым: Нелли варила воск для артефактов. Постель так и осталась смятой. На столе лежали недоделанные медные шестерёнки, а рядом стояли маленькие весы, которые Нелли столько раз одалживала мне. Стало неловко: я пришла сюда не как подруга, а как воровка.

— Окно, — тихо сказал Эрдар.

Оно было открыто, как и написали в протоколе. На подоконнике лежала полоска серого пепла длиной в две ладони. А вокруг кто-то начертил серебряным порошком круг, и круг слабо светился, как лунная дорожка на воде.

— Сторожевой контур, — сказал Эрдар. — Это Вейс. Тронешь пепел, и в караульне зазвенит колокол.

— Тео про него не говорил.

— Тео не знал.

Я присела на корточки, достала из кармана пузырёк с пеплом Ады и рядом, под лупой, захваченной из лаборатории, сравнила крупинки. Пепел в пузырьке состоял не из пыли, а из ровных зёрнышек, одинаковых, как просеянных через сито. На подоконнике Нелли лежали точно такие же.

— Вы видели, как ложится пепел, когда что-то сгорает? — спросила я.

— Видел.

— Он рыхлый. Хлопья, комки, как попало. А этот ровный, будто его высыпали из ложки.

— Откуда вам это известно?

— Из наблюдений. — Я поймала его взгляд. — По делу. Хорошо. Что это за пепел, я не знаю. Но уверена, что он ненастоящий, и у меня есть способ проверить. Для этого придётся коснуться его.

— Нет. — Он шагнул вперёд. — Контур поднимет всю стражу. Нам не объяснить.

— Не поднимет.

— Откуда такая уверенность?

— Вот это я и хочу показать. Отвернитесь.

— Нет.

Мы смотрели друг на друга долго, для ночной вылазки слишком долго. В его глазах отражалась лампа, золотым отблеском, и ещё что-то, чему я не нашла названия. Он не пытался оттащить меня от окна и не угрожал. Он просто стоял, как стоят у края скалы, когда знают, что внизу вода, но не знают, насколько глубоко.

Если он увидит, всё станет на свои места: и взрыв, и серый налёт на осколке, и мой зольный щёлок. Если не увидит, мне придётся делать это под его взглядом, всё равно. Я сдалась.

— Кайрен, — сказала я, и имя странно легло на язык, как незнакомая специя. — Отвернись. Пожалуйста.

Он замер. Будто я не просила, а ударила. Потом медленно, словно проверяя, не ослышался, повторил:

— Кайрен.

— Что, не твоё?

— Это имя, — сказал он. — До сих пор вы звали меня «Эрдар», как стену.

— Вы тоже говорили «леди Ветрова», как диагноз.

— Лина, — сказал он, и «вы» исчезло так просто, словно его никогда и не было. — Я не отвернусь. Но и мешать не стану.

Мы оба заметили. Оба промолчали.

«Ты, — подумала я. — Теперь «вы» оставим для ссор». Как запасную посуду: на каждый день не нужна, а в плохой вечер пригодится.

Это было больше, чем я ожидала. Я протянула руку. Мой дар шевельнулся где-то в ладони, как заспанный кот: он не любил, когда его будят без нужды.

Серебряная линия круга дрогнула, едва мои пальцы оказались над подоконником. По ней один за другим побежали короткие огоньки, как по фитилю. Я не успела отдёрнуть руку. Круг погас целиком, словно кто-то задул свечу. На камне остался потемневший порошок, мёртвый, как пыль в старой тигельной.

В коридоре не прозвенело ничего.

Я коснулась пепла. Пальцы не ощутили ни тепла, ни холода, но дар отозвался: тонкая нить протянулась от кончиков пальцев вглубь серой полоски и вернулась ко мне с чужим привкусом. Как после долгого выпаривания на дне колбы остаётся белая корка соли. Это была не пустота, какую оставляет моё гашение. Мой пепел всегда чистый, как зола от сгоревшей бумаги. Этот хранил на себе след чужой магии, выжженной и высушенной. Слабая память о тёплом, живом, целительском. И ещё о чём-то металлическом, звонком, как струна.

Два разных дара, сожжённых и перемолотых в порошок.

Мне стало дурно. Я отдёрнула руку и вытерла пальцы о подол.

— Это не мой, — сказала я, и голос прозвучал сипло. — Не такой, как мой. Его сделали. Кто-то вытянул из девушек магию, выжег до дна и высыпал остаток на подоконник, чтобы он походил на след моего гашения. Он мёртвый. В нём нет ни одной живой нити.

— Ты уверена?

— Я чувствую его, как ты чувствуешь огонь. Он собран из нескольких даров сразу: лекарский, артефакторский… Как сплав.

Я подняла голову. Кайрен смотрел не на пепел и не на меня, а на подоконник, где только что светился сторожевой круг. Теперь на тёмном камне не осталось ни искры. Он видел всё: как погасла серебряная линия под моей рукой, как не зазвенел колокол, как я вздрогнула.

Он молчал. Печать на его запястье, видная в свете лампы, стала почти белой, такой горячей, что жар чувствовался через ночной воздух.

— Кайрен.

— Охранные чары, — медленно произнёс он, — не гаснут от случайного прикосновения. Их гасит либо мастер, либо…

Он не договорил, а когда заговорил снова, голос его был ровным и очень тихим.

— Пепельный дар. За него ссылают в обитель.

Глава 7. Проклятый дар

Я ждала продолжения, как ждут, пока в колбе осядет муть: сделать уже ничего нельзя, остаётся смотреть, что всплывёт. В голове сами собой выстроились картинки. Капитан Вейс. Повозка без окон. Мама, которая читает на кухне письмо из академии при одной свече, потому что масло теперь экономят.

— Если собираешься идти к Вейсу, — сказала я, — иди сейчас. Пока я не придумала, как уронить тебя с лестницы.

— Вы всегда так шутите, когда вас собираются сдать?

«Вы». Холодное, ровное, как лёд на луже. Я уже знала, что оно означает: когда Кайрен злится, он прячется за «вы», как за щит. Только на кого злится, понять не могла.

— Не знаю, — ответила я. — Меня раньше не сдавали. Это впервые.

Он потёр левую ладонь большим пальцем, коротко и резко, как стряхивают с руки воду. Потом заговорил снова, и щит опустился: «ты» вернулось само, без всякого уговора.

— Я не пойду к Вейсу, Лина.

— Почему?

— Потому что кто-то делает этот пепел не из любви к искусству. — Он кивнул на подоконник. — Он хочет, чтобы Вейс нашёл тебя. Если тебя увезут, этот кто-то выиграет дважды. Получит виноватую и избавится от единственного человека, который на ощупь отличает его подделку от настоящего. Моя стража этого не умеет. Ты умеешь.

— То есть я для тебя полезный инструмент.

— Ты единственная, кто видит его след.

— Инструмент.

— Пусть так. — Уголок его рта дёрнулся. — Но по пункту третьему до завтрака ты язвить не должна. А уже почти утро.

Я хотела сказать что-нибудь в ответ, но поняла, что у меня трясутся колени. Не от страха. Страх как раз кончился, и на его месте стало пусто и звонко, как в тигле после опыта. Я села на край табурета Нелли, который стоял у стола с недоделанными шестерёнками, и подождала, пока пол перестанет качаться.

— Теперь выбираемся, — сказал Кайрен. — Чары на двери?

— Щуп нашёл узел, он его снимал. Закрыть обратно тем же концом, только против хода.

— Покажи.

Я показала. Мы вернули печать Вейса на дверь, и она щёлкнула в нужном месте с таким достоинством, будто и не уходила. Остался круг на подоконнике: чёрный порошок, мёртвый, как зола в давно остывшем очаге.

— Вейс увидит, — сказала я.