Нюх и ложь.

— Это я слышал.

— Тогда вы знаете, что я сказала правду.

Он ничего не ответил. Только поставил кружку на стол, рядом с цветами, и вдруг взял один астровый лепесток, оторвавшийся и упавший на доски, повертел в толстых пальцах.

— Не мои цветы, — сказал он. — Но красивые.

— Это не мои тоже.

Это вышло само. Я прикусила язык, но было поздно. Бран поднял бровь.

— Не ваши?

— Я сказала лишнее.

— Вы сказали, что это не ваши любимые.

— Я сказала, что не мои.

— А зачем тогда «твои любимые»?

— Вы слышали.

— Я чай пил, — повторил он, и улыбнулся так широко, что стало видно щель между зубами слева. — А уши, госпожа аптекарша, у меня казённые, их не выключишь.

Я отвернулась к столу и взялась за пробирки. Пальцы были тёплые. Странно: минуту назад холодные.

— Вам пора, — сказала я. — Мне надо работать.

— Пора, — согласился он. — Ужин будет в девять. Придёте, если не засидитесь. Если засидитесь, Тейн принесёт.

— Благодарю.

— Не за что. Это по службе. — Он взялся за перила. — Госпожа Вейс.

— Да?

— Если он ещё придёт, — сказал Бран, и голос у него изменился, стал ровным, без смеха, — скажите мне до того, как он войдёт. Не после.

— Это просьба?

— Это инструкция.

— Приму к сведению, господин Гаррет.

— Примите, — сказал он и поднялся наверх.

Я сидела над весами до глубокой ночи. Ужин принёс Тейн: тушёная капуста, хлеб, кружка морса. Он поставил поднос на край стола, постоял и сказал:

— Госпожа Вейс. Вы часто забываете есть.

— Откуда вы знаете?

— Я считаю. — Он поправил жилет. — Простите. Привычка.

— Благодарю вас, господин Ольх.

Он ушёл. Я съела капусту, не ощущая вкуса, и вернулась к пробиркам.

К полуночи я нашла пропорцию: на фунт основы яда приходилось двадцать два грана глухоцвета. Грамотная, точная, почти красивая дозировка. Так работает человек, который знает, зачем ему добавка. Не жулик с мешком травы. Кто-то, кто понимает химию.

В книжечке я записала: «Пальм не алхимик». Поставила жирную точку.

Сверху ничего не слышалось. Здание сыска ложилось спать: скрипнула лестница, потом замолчала. Я посмотрела на свод, на иней, на стеклянные ряды, на астры, увядающие в тепле жаровни. Подумала про Пальма, про Северина, про то, что сказала Ферда: «Вы что-то знаете и не говорите». Подумала, что не расскажу. Пока не смогу. Во рту стоял имбирь, и я жевала его, пока он совсем не потерял вкус.