Нюх и ложь.

Ева Ланская

Нюх и ложь.

Нюх на ложь. Истинная для главного ищейки

Ева Ланская

Она варит яды, которые невозможно учуять. Он чует любую ложь.

В портовом Нижнем Арвене умирают оборотни, и убийцу не выследить: отрава глушит запах. Глава Ночного сыска альфа Бран Гаррет узнаёт в ней формулу семьи Вейс и приходит за Агатой, дочерью каторжника, которого сам когда-то отправил на солеварни.

Вместо тюрьмы суд назначает древнюю клятву поручительства: Агата помогает следствию, а Бран отвечает за неё головой. Её ледяная вежливость против его портовых шуточек, общая лаборатория и общая неприязнь. А потом на ключице Агаты проступает метка истинной пары, которая даёт альфе право забрать её в стаю.

Агата прячет метку. И ещё одну тайну, о которой не солжёшь мужчине с таким нюхом.

Содержит откровенные сцены. 18+

Глава 1. Лавка на Солёной лестнице

Дождь начался ещё до сумерек и к ночи разошёлся по-настоящему. Вода не просто лилась — она искала щели, продавливала черепицу, стучала по жестяному козырьку над дверью, будто просилась внутрь. Я зажгла вторую лампу и передвинула её ближе к прилавку, чтобы свет ложился на весы. Подкрутила фитиль. Пламя выровнялось, перестало коптить стекло.

Лавка пахла сушёной ромашкой, камфарой и старым воском. Ещё — мокрым камнем от стен, но это уже от дождя. На Солёной лестнице все дома тянули сырость по кирпичу, как фитиль тянет масло. Я привыкла. За шесть лет в этой лавке я научилась различать, где пахнет дождём, а где — плесенью, и знала, что плесень заводится в юго-восточном углу, за бочонком с гусиным жиром. Раз в месяц я протирала стену уксусом.

Раскрыла амбарную книгу, пересчитала банки с настойкой девясила. Четырнадцать. За прошлую неделю ушло три: две — госпоже Лемм, у которой внук кашлял так, что дрожали стёкла, и одну — портовому лекарю, рыжему нервному коротышке, который вечно спорил о цене, но всегда платил. Я сделала пометку в графе «расход» и уже потянулась за баночкой с сушёным тысячелистником, когда с улицы донёсся низкий мужской голос. Слов было не разобрать, только интонация — спокойная, с ленцой.

Я не стала подходить к окну. На Солёной лестнице редко случалось что-то, во что стоило бы вглядываться. Скрипнула половица под моим табуретом. Я перевернула страницу и достала из ящика чёрную клеёнчатую книжечку — ту, куда записывала всё подряд: расход трав, наблюдения за погодой, заметки о покупателях, рецепты, которые приходили в голову посреди ночи. Раскрыла на чистой странице. «Девясил — минус три. Заказать у Исы корень окопника. Проверить банки с гусиным жиром на предмет прогоркания». Почерк у меня был мелкий, ровный, без нажима — отец говорил, что я пишу как счетовод, а не как аптекарь. Мама смеялась и добавляла, что счетоводы хотя бы не переписывают рецепты по четыре раза.

Колокольчик над дверью звякнул, когда между порывами ветра выпала тишина.

Сначала — запах. Мокрый табачный лист, кожа, что-то звериное, тёплое, как нагретая шерсть. Потом — фигура. Дверь распахнулась, впустив ветер с пригоршней дождя, и он заслонил собой весь проём. С кожаной куртки текло. Капли скатывались по латунным пуговицам, собирались на обшлагах, падали на дощатый пол.

— Госпожа Вейс, — произнёс он. Голос оказался ниже, чем я ожидала, с хрипотцой, будто он недавно говорил на ветру. — Доброй ночи.

Я подняла голову. Он вытащил из кармана короткую трубку — грушевое дерево, обкуренное дочерна, — и сунул в зубы. Не зажёг. Просто держал, сжимая чубук в углу рта, и от этого его широкая физиономия стала ещё шире. Потом вынул трубку, постучал ею о каблук, выбивая налипший табак, и шагнул внутрь.

— Доброй ночи, — ответила я. — Если вы за настойкой от простуды, у меня закрыто. Но на пороге я бы не советовала стоять: сквозняк.

Он шагнул ещё на шаг. Половицы отозвались низким скрипом. Дверь за ним осталась приоткрытой — в щель потянуло холодом и дождём.

— Закройте, будьте любезны, — сказала я. — У меня травы отсыревают.

Он послушно толкнул дверь пяткой. Та захлопнулась с глухим стуком. Я проводила взглядом лужицу, которая тут же натекла с его сапог.

— Я не за настойкой, госпожа аптекарша.

Я знала, кто он. В Нижнем Арвене не было человека, который не знал бы Брана Гаррета. Глава Ночного сыска, альфа серых волков, тот, кто вынюхивает ложь по запаху, как ищейка — след. Я видела его раньше: на суде, в порту, один раз — у здания совета, когда он смеялся с двумя докерами, запрокинув голову. Теперь он стоял в моей лавке, огромный, медвежеватый, в потёртой кожаной куртке с латунными пуговицами, одна из которых была чужой — меньше других и с другой гравировкой, — и от него пахло дождём и холодным табачным листом «Чёрный якорь». Я узнала сорт: резкий, с гвоздикой, его курили портовые грузчики.

— Чем обязана? — спросила я.

Он не ответил сразу. Прошёлся вдоль полок, не торопясь, заложив руки за спину. Сапоги оставляли мокрые следы на дощатом полу. Я следила за ним, не поворачивая головы, — боковым зрением.

— Хорошая у вас лавка, — сказал он. — Чисто. Всё по баночкам, по коробочкам, как у старой девы в приданом.

— Благодарю.

Он остановился у пристенного стола. Там, под стеклянным колпаком, висели латунные аптекарские весы с медными чашками. Отец купил их за три месяца до моего рождения — у старьёвщика на Рыбном рынке, ещё с клеймом какого-то аптекаря из Верхнего Арвена. Я помнила, как он протирал чашки замшей, пока мама кормила меня с ложки. Колпак я не снимала уже шесть лет — с тех пор, как отца отправили на солеварни.

— Отцовские весы? — спросил он.

— Да.

Он кивнул, будто ожидал именно этого. Перевёл взгляд на полку с готовыми снадобьями — микстуры от кашля, мази на гусином жире, капли для глаз. Пальцем не трогал, но взглядом перебирал, как перебирают товар на прилавке.

— А это что? Женьшень?

— Девясил. Женьшень — на верхней полке, в синей банке.

— Девясил, — повторил он, пробуя слово на вкус. — И от чего он?

— От кашля.

— От кашля, — он хмыкнул. — Полезная штука. У меня в стае один парень кашляет так, что стены трясутся. Может, и ему взять?

— Если кашель сухой — да. Если влажный — лучше грудной сбор.

Он покосился на меня с интересом.

— А вы дотошная.

— Это моя работа.

Он прошёл дальше. Дошёл до маминой жестяной коробочки на краю прилавка — выцветшая надпись «Пастилки Луизы Ферн, Верхний Арвен» едва читалась под слоем облупившейся краски.

— А это?

— Имбирь в сахаре. Семейный рецепт.

— Можно?

— Угощайтесь.

Он взял кусочек, подбросил на ладони, отправил в рот. Прожевал. Брови поползли вверх.

— Острый, — сказал он. — Хорош. Прямо в жабры бьёт.

— Мама добавляла перец.

— Не боитесь, что гость поперхнётся?

— Вы не похожи на человека, который может поперхнуться имбирём.

Он рассмеялся — негромко, но так, что склянки на полке отозвались тихим звоном. Я машинально взяла кусочек имбиря из коробочки и положила в рот. Сахар хрустнул на зубах, имбирь обжёг язык. Я всегда ела имбирь, когда нужно было успокоиться. Мама говорила, что он прочищает голову. Сейчас мне это было нужно.

Бран подошёл к прилавку и положил на него сложенный лист бумаги.

— Ордер, — сказал он. — На обыск и задержание. Статья двести двенадцатая Хартии: «Причинение вреда подданным посредством запрещённых составов». Мера пресечения — задержание до выяснения. Подписано судьёй Минц, если вам интересно.

Я не взяла лист. Пусть лежит. Достала из-под прилавка тонкие лайковые перчатки — я всегда надевала их, когда работала с ядами или когда ждала неприятностей. Натянула на пальцы, расправила манжеты. Кожа была мягкой, почти невесомой, но руки в ней чувствовали себя спокойнее.

— Задержание, — повторила я. — По какому обвинению?

— Пока ни по какому. Подозрение в причастности к отравлениям. Третий оборотень умер сегодня ночью.

Он всё ещё улыбался. Голос его звучал дружелюбно, почти тепло.

— Сочувствую, — сказала я. — Но чем здесь поможет моя лавка?

Пальцы его легли на край прилавка. Медленно, будто пробовали дерево на крепость.

— Яд, которым отравили всех троих, варили по формуле семьи Вейс. А формула эта, госпожа аптекарша, хороша тем, что напрочь глушит запах. Наш сыск берёт след по запаху, вы же знаете. А тут — глухо. Как в бочке с дёгтем. Три тела, и ни одной зацепки для носа. — Он покачал головой. — Первый — старый Ярл Окри, держал аренду на пакгауз у Восточного пирса. Второй — Лисса Март, молодая волчица, гоняла баржи на Близнецах. Третий — докер Орви Сток, сегодня ночью, прямо в порту, у всех на глазах. Трое за две недели. Стая рычит, госпожа аптекарша. Ещё немного — и начнут искать виноватых в человеческом квартале.

Я смотрела на его руки — широкие ладони, короткие пальцы, мозоли на костяшках. Руки человека, который привык работать кулаками, а не бумагами.

— Вот я и подумал: кто у нас в городе понимает в ядах без запаха? — Он наклонился чуть вперёд. — И пришёл к вам. Прямиком, как чайка на требуху.

Дождь ударил в ставни. Я выдержала паузу, досчитав до трёх.

— Хотите чаю? — спросила я.

Он замолчал на секунду. Потом снова рассмеялся — теперь громче, от души.

— Чай, — повторил он. — Мне только что сказали, что моей формулой травят оборотней, а она предлагает чай.

— Вы пришли с ордером. Ордер — не меч. Обыск можно проводить и за чаем.

Он наклонился вперёд. Запах табачного листа стал отчётливее: гвоздика, дымная горечь, что-то ещё — кажется, анис.

— А вы не промах, госпожа аптекарша.

— Полагаю, это входит в стоимость чая, — сказала я.

Он улыбнулся шире.

— Я слыхал, что вы вежливая. Но не думал, что настолько. В порту говорили — дочка Вейса холодная, как рыбий глаз. А вы мне чай предлагаете.

— В порту много чего говорят.

— Верно. — Он постучал пальцем по ордеру. — Ладно. Давайте ваш чай. А заодно и поговорим.

Я поднялась. Медленно, не отрывая от него взгляда, подцепила дужку очков двумя пальцами и сняла их. Серебряная цепочка скользнула по шее — мамина цепочка, та, на которой раньше висел ключ от кассы, пока я не приспособила её под очки. Ключ теперь лежал в шкатулке, а цепочка осталась при мне. Я положила очки на прилавок. Мир поплыл: его лицо стало мутным пятном над тёмным силуэтом.

— Вы всегда снимаете очки, когда не хотите видеть собеседника? — спросил он.

— Только когда собеседник мне неприятен.

Он хмыкнул.

— Честно. Это я ценю. Море всё на берег выносит, госпожа аптекарша. Рано или поздно.

Я прошла за прилавок, к маленькой жаровне в углу. Чайник был ещё тёплым. Достала две чашки, жестяную банку с заваркой, бросила по щепотке. Вода залилась в чашки с тихим шипением. Движения были спокойными, размеренными. Руки не дрожали. Это было главное.

— Садитесь, — сказала я, кивнув на табурет у прилавка. — Скажите, что именно вы ищете.

Он сел. Табурет под ним скрипнул жалобно.

— Сначала — вопросы. Потом — обыск. Вы ведь не против?

— Смотря какие вопросы.

Я поставила чашку перед ним. Он взял её, обхватил ладонями, не пил. Трубку сунул обратно в карман.

— Начнём с простого. Где вы были сегодня между закатом и полуночью?

— Здесь.

— Одна?

— Да.

— Кто-нибудь может подтвердить?

Я замерла на секунду. Приказчик ушёл в восемь. Соседка за стеной — глуховатая вдова гончара — в такую погоду спит как убитая. Дождь. Только дождь.

— Нет, — сказала я. — Вряд ли.

Он отпил чай, не сводя с меня взгляда. Я не видела глаз, но чувствовала — смотрит.

— Вы понимаете, как это звучит?

— Понимаю. Но это правда.

— А формула Вейсов? Кто её знал?

Я взяла свой чай. Сделала глоток. Горячо. Хорошо.

— Это семейная формула. Мой отец разработал её за годы до ареста. Я помогала с записями. Больше — никто.

— Никто, — повторил он. — Совсем никто?

Я смотрела в чашку. Тёмная жидкость отражала свет лампы.

— Формулу никто, кроме семьи, не видел.

Жар поднялся по шее. Я почувствовала, как кожа на щеках наливается теплом.

— Ну-ну, — тихо сказал он.

И замолчал.

Я держала чашку обеими руками. Смотрела в сторону полок, где стояли банки с сушёным тысячелистником и корнем валерианы. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Ровно семь банок с тысячелистником. Я пересчитала их одними губами, без звука.

Тишина в лавке стала густой, как застывающий в плошке пчелиный воск.

— Вот тут вы соврали, — произнёс он.

Я не ответила.

— Все ваши ответы пахнут правдой. Кроме этого.

Он поднялся. Табурет отъехал с коротким скрипом. Я услышала, как он обходит прилавок — медленно, не приближаясь вплотную. Остановился у меня за спиной. Я смотрела прямо перед собой.

— Вы соврали, госпожа аптекарша. И даже не попытались скрыть.

Я сжала зубы. Воздух в лавке стал густым от его близости. Он не касался меня, но я чувствовала тепло, будто у спины горел очаг.

— Вы ошибаетесь, — сказала я ровно.

— Я не ошибаюсь. Нюх на ложь — это моя работа. — Он обошёл меня и снова встал напротив. Теперь я видела его смутно, но видела: широкий разворот плеч, лохматую бороду, светлые глаза. Он улыбался. Широко, щедро, как человек, которому только что сообщили хорошую новость. — От вас сейчас пахнет кислым, госпожа аптекарша. Как от прокисшего пива. Это запах лжи. Я его ни с чем не спутаю.

Я молчала.

— Скажите ещё раз, — предложил он. — Может, на этот раз выйдет. Может, я ошибся.

Я подняла подбородок.

— Будьте любезны, приступите к обыску. Или покажите, что в ордере написано про допрос.

Он усмехнулся. На этот раз — без смеха, коротко и оценивающе.

— А вы мне нравитесь, — сказал он. — Честное слово. Стоит тут, прямая как мачта, и торгуется.

— Я не торгуюсь. Я прошу соблюдать процедуру.

Он перестал улыбаться. Лицо его сделалось серьёзным, но усмешка не ушла — затаилась в уголках губ, как осадок на дне склянки, который видно, только если встряхнуть.

— Процедура простая, — сказал он. — Вы едете со мной. Лавку обыщут без вас. Или при вас — как пожелаете.

— А если я не пожелаю ехать?

— Тогда я надену браслеты и повезу силой. Мне бы не хотелось.

Я смотрела ему в лицо. Без очков черты расплывались, но я всё равно видела главное: он не блефовал.

Внутри всё сжалось.

— Скажи ему про формулу.

— Поздно. Он учуял ложь. Теперь только держать лицо.

Я подавила их усилием воли, как всегда. Никто снаружи не должен слышать этих голосов.

Бран сунул руку в карман и вытащил арестантский браслет — тонкую серебряную цепочку с замком, какие надевают на запястье магически одарённым, чтобы глушить их способности. Браслет качнулся в его пальцах, поймав свет лампы.

— Дайте мне руку, госпожа аптекарша.

Я не двинулась.

— Это обязательно? — спросила я.

— Обязательно. Вы алхимик с доступом к ядам, а я хоть и волк, но не бессмертный.

Я медленно протянула левую руку. Он взял её — осторожно, почти бережно. Пальцы у него были горячими, как нагретый камень. Я почувствовала мозоли на его ладони, когда он обхватил моё запястье.

Замок щёлкнул.

Браслет сел плотно, но не туго. Серебро холодило кожу. Я ощутила, как по телу расходится слабая волна магического подавления — будто кто-то накрыл меня мокрым одеялом. Чары, вплетённые в металл, отрезали доступ к резерву. Теперь я не могла бы зажечь и простейшего алхимического огня.

Бран отступил на шаг и посмотрел на меня.

— Вот и всё, — сказал он. — Теперь поедем.

Я надела очки. Цепочка качнулась, мазнула по шее холодком. Мир вернул чёткость: его лицо, мокрое от дождя, рыжеватая борода, глаза цвета воды у пирса, нос, перебитый дважды и смотрящий чуть вправо. Левого уха не хватало — мочка была откушена, и шрам на хряще белел старой кожей. Он смотрел на меня с интересом, без злорадства.

Я закрыла мамину жестянку, сунула в карман плаща. Стянула лайковые перчатки, сложила их на край прилавка. Потом обошла лавку и погасила обе лампы — сначала ту, что над прилавком, потом ту, что у стола с весами. В темноте запахло горелым фитилём.

— Снаружи ждут мои люди, — сказал Бран. — Они проведут обыск. Аккуратно, не сомневайтесь. Всё опишут.

Я кивнула. Сняла с крючка у двери связку ключей, заперла замок сама. Проверила, хорошо ли сидит задвижка. Дождь сек по козырьку, ветер рвал капюшон моего плаща.

На крыльце стояли двое — молодые волки в таких же кожаных куртках, что и у Брана. Один держал фонарь, другой — планшет с бумагой. Оба посторонились, пропуская меня.

Бран шагнул в дождь первым, не оглядываясь. Я пошла следом. Браслет тихо звякнул на запястье. Ветер бросил в лицо пригоршню дождя.

— Знаете, госпожа аптекарша, — сказал он, не оборачиваясь, — из всего, что вы мне сегодня сказали, чай был самой приятной частью.

Я ничего не ответила. Дождь стучал по козырьку, как в начале вечера, но теперь этот звук казался мне другим — глуше, тяжелее. Почти как шаги за спиной.

Глава 2. Голова за голову

Стук костяшек был сухой и ровный, как дождь по жести. Тейн Ольх сидел на краю скамьи у стены пакгауза и гонял счёты слева направо, не глядя. Я узнал бы этот звук из сотни.

Я стоял у стола пристава, грел руки о кружку с пойлом, которое здесь называли чаем, и ждал, когда введут госпожу аптекаршу. Пойло пахло жжёной рожью и кислой заваркой. Не ложью, просто дрянью.

Суд Равных Улиц помещался в бывшем шерстяном складе у Таможенной площади. Южная стена до сих пор пахла овчиной, если прижаться к кладке носом. Скамьи для публики в понедельник в восемь утра пустовали, лампы дрожали на сквозняке, а над судейским столом висела старая карта города, ещё до Хартии. Портовые кварталы на ней закрасили синим, краска облупилась, и Нижний Арвен казался покрытым чешуёй.

— Чего считаешь? — спросил я, не оборачиваясь.

— Убытки, — ответил Тейн.

— Чьи?

— Твои. Если судья Минц решит, что ты зря притащил единственного алхимика, способного разобрать этот яд.

— Судья Минц меня любит.

— Судья Минц однажды влепила тебе двадцать плетей за мешок гвоздей.

— Поэтому и любит. Я был самый честный воришка в порту: признался сразу.

Тейн поднял глаза. Светло-карие, внимательные, с вечной прищуркой человека, который ищет ошибку в столбце цифр.

— Ты не меняешься.

— А зачем? Мне и так хорошо.

Отец Тейна служил счетоводом при портовых складах, и счёты эти помнили времена, когда зерно мерили мешками, а не векселями. Тейн был мой бета, мой казначей, моя тень и единственный оборотень в Нижнем Арвене, который умел молчать дольше меня.

Сегодня он молчал как-то по-особому. Достал из-за пазухи тетрадку в клеёнчатой обложке, чиркнул карандашом и захлопнул. Я успел заметить только столбцы: имена наших волков, суммы, даты.

— Что за книга?

— Журнал расходов.

— Ты ведёшь расходы посреди суда?

— Я веду их всегда.

— Дай глянуть.

— Не дам.

— Я альфа.

— А это бухгалтерия, — сказал Тейн, пряча тетрадь. — Тут альф нет.

Я собирался взять своё по праву старшего, но дверь отворилась, и вошла Аурелия Минц.

Ей было семьдесят четыре. Время её не состарило, а высушило, слой за слоем, пока не остались жилы да кости. Маленькая, прямая, как трость, в чёрной мантии с потёртым меховым воротом. Седина под судейской шапочкой, выцветшие голубые глаза с прищуром торговки, которую ничем не удивишь.

— Гаррет, — сказала она. — Опять вы.

— Доброе утро, ваша честь. — Я улыбнулся во весь рот. — Вы сегодня краше зари над Восточным пирсом.

— Угу. Всё такой же льстец. Помню, как вы мне в тринадцать лет сказали, что моя табакерка — самое красивое, что вы видели в жизни.

— Так и было. — Я покосился на серебряную табакерку с якорем и весами, которую она как раз достала. — И сейчас хороша.

— Табакерка — да. А вы — нет.

— Ваша честь, вы разбиваете мне сердце.

— У вас нет сердца, Гаррет. У вас насос для портовой воды. — Она втянула понюшку, поморщилась, чихнула. Пальцы у неё были в табачной пыли, с выпуклыми венами. — Где задержанная?

— Сейчас введут.

Дверь отворилась снова, но вошёл не пристав, а Северин Корх.

Он двигался мягко, как кот по карнизу. Сюртук цвета мокрого асфальта, дорогое сукно, белоснежный платок. Волосок к волоску, лицо гладкое, ясные голубые глаза, как на плакатах у портовой управы: «Хартия Равных Улиц — залог процветания». Я такие лица не люблю. Слишком чистые, как вымытая тарелка.

Я вдохнул и не учуял ничего.

Ни одеколона, ни пота, ни чернил. У советников пахнет сургучом, старым сукном и бумажной пылью. От этого не пахло никак, будто в зал вошла дыра в воздухе.

Амулет, подумал я. Верхний город любит такие штуки, от сглаза и от наших носов. Дорого, но он потянет.

— Господин Гаррет, — сказал он бархатным голосом. — Рад видеть вас в добром здравии.

— Советник. Ты чего в такую рань? Твоя братия раньше полудня из перин не вылезает.

— Дело семьи Вейс мне не чуждо. Я узнал о задержании Агаты и счёл долгом присутствовать.

— А ты не опоздал? Задержание было ночью.

— Мне сообщили только час назад.

— И ты сразу примчался. Благородно. — Я осклабился. — У нас говорят: советник в суде что чайка над баржей, шуму много, а рыбы не прибавится.

Улыбка его стала суше на волосок. Никто бы не заметил. Я заметил.

Ввели госпожу Вейс.

Двое моих волков провели её через боковую дверь. Она шла сама, держа спину как кочергу, и на запястье позвякивал браслет-подавитель. Тот же строгий пучок, те же очки на серебряной цепочке. Под глазами тени, а лицо ровное, как вода в бочке.

Увидела меня, и подбородок поднялся на полпальца. Я оценил.

Потом увидела Корха.

Остановилась на полушаге. Сняла очки, убрала в карман плаща, цепочка мазнула по щеке серебряной искрой. И посмотрела на него мимо лица, в мутное пятно, которое теперь было на его месте.

— Гата, — сказал Корх и шагнул к ней. — Милая. Ты хорошо себя чувствуешь?

— Меня зовут Агата, советник Корх. Будьте любезны, запомните.

— Мы же договорились: Северин. Или Север, как раньше.

— Мы давно не виделись. С тех пор многое изменилось.

Улыбка его не дрогнула. Он только повернул на пальце перстень с дубовым листом, будто тот жал.

Пристав усадил её на скамью для задержанных. Она оправила юбку и сложила руки на коленях. Корх остался у окна.

— Докладывайте, — велела судья.

Я изложил дело как учили в порту: коротко, по пунктам, не привирая. Три трупа за две недели. Ярл Окри, старик, держал аренду пакгауза у Восточного пирса. Лисса Март, молодая волчица, гоняла баржи на Близнецах. Орви Сток, докер, двоюродный брат Яроша Корня из моей стаи, умер вчера ночью. Все трое оборотни, все от яда, который глушит запах так, что сыск не берёт след.

— Яд сварен по формуле семьи Вейс, — сказал я. — Я проверил круг: Ансельм на солеварнях, дочь торгует снадобьями на Солёной лестнице. Больше некому.

— И вы решили, что дочь травит оборотней?

— Я решил, что дочь знает, кто травит. И молчит.

— Молчит или вы не спрашивали?

— Спрашивал. Она солгала.

Судья подняла бровь.

— Вы уверены?

Я посмотрел на задержанную. Она сидела прямо, но правая рука нырнула в карман плаща, туда, где в лавке исчезла жестяная коробочка с имбирём. Достала не коробочку, только коснулась края, и всё.

— Я чую ложь, ваша честь. Вы знаете.

— Знаю. — Судья вздохнула. — Поэтому вы в тринадцать лет и признались в гвоздях, хотя вас никто не ловил. Боялись, что я унюхаю враньё.

— А вы меня выпороли.

— И правильно. — Она усмехнулась уголками губ. — Что предлагаете? Камеру с волчьим камнем, пока не заговорит?

— Нет, — сказал я, и это «нет» вышло быстрее, чем я успел подумать.

Судья заметила. Глаза блеснули.

— Почему?

Потому что она не похожа на убийцу. Потому что она налила мне чаю. Потому что она не просила пощады, а просила соблюдать процедуру, и это было самое честное, что я слышал за полгода. Но говорить такое в суде нельзя.

— Потому что если посадить единственного алхимика, способного разобрать яд, следующего оборотня мы не заметим, — сказал я. — Умрёт, и всё. Без следа.

Судья кивнула. Думала о том же.

— Что скажете, госпожа Вейс?

Та поднялась. Очки не надела, смотрела на судью чуть набок, как смотрят, когда слушают внимательнее оттого, что не видят.

— Я не травила этих людей, ваша честь, и не знаю, кто это сделал. Но я знаю формулу. Если сыск позволит мне работать, я пойму, кто мог её повторить.

— Позволит, — сказал я.

— Помолчите, господин Гаррет. С вами потом.

Судья взяла ещё понюшку и посмотрела на неё так, как смотрят на сомнительный вексель.