Нюх и ложь.

— Вы понимаете, что ваш отец сидит на солеварнях именно за это? За яд без запаха. Судовладелец Ордин Велл, дело шестилетней давности. Вы были на процессе.

— Я помню, ваша честь.

Я тоже помнил.

Шесть лет назад я был замом главы сыска и давал показания в этом самом пакгаузе. Ансельм Вейс на скамье, высокий, как дочь, только седой, с руками в старых ожогах. Твердил «я виновен», а от скамьи тянуло кислым, как от прокисшего пива. Я учуял это за три фразы до приговора. Кто-то в зале врал, и врал нагло. Но дело было громкое, повышение светило, и я сказал себе: старик признался, формула его, чего ещё копать. Закрыл. Получил значок главы.

С тех пор этот запах иногда мне снился.

— Гаррет, — позвала судья. — Вы меня слышите?

— Слышу, ваша честь.

— Я говорю: древняя клятва поручительства. Помните?

Помнил. Закон старше Хартии: поручитель отвечает за поручённого головой и званием. Нарушит поручённый условия, поручитель делит с ним приговор. Буквально, до виселицы включительно. В порту о нём помнили все, хотя лет двадцать им никого не вязали.

— Помню.

— Госпожа Вейс?

— Знаю. Отец рассказывал.

— Тогда слушайте. — Судья встала. Маленькая, а смотрела на нас сверху вниз. — Я не отправлю единственного алхимика в камеру и не отпущу просто так. Агата Вейс остаётся на свободе, пока помогает следствию. Сбежит, солжёт следствию или откажется работать, ответит поручитель.

Она обвела зал взглядом.

— Осталось найти поручителя.

— Я готов, — сказал Корх.

Он шагнул вперёд, плавно, как танцор.

— Ваша честь, я знаю Агату много лет. Был другом семьи, вёл дело её отца. Прошу принять мою кандидатуру.

Госпожа Вейс открыла рот и закрыла.

Я смотрел на Корха. На безупречный пробор, на платок без единой складки, на улыбку, тёплую и заботливую, как у доктора у постели больного.

— Поручитель отвечает головой, — напомнила судья. — Вы понимаете, советник?

— Именно поэтому и предлагаю себя. — Он повернулся к ней. — Гата, я не позволю, чтобы ты осталась с чужим человеком. Господин Гаррет достойный офицер, но он тебя не знает. А я знаю.

— Я не…

— Тихо, — сказал я.

Оба посмотрели на меня. Корх с лёгким удивлением, госпожа Вейс с чем-то, чего я не смог прочесть.

Я шагнул к столу и встал рядом с Корхом плечом к плечу. Он был мне по плечо.

— Поручителем буду я.

— Господин Гаррет, я не хотел вас задеть…

— А ты и не задел. — Я улыбнулся во весь рот. — Просто я её привёл, я за неё и отвечу. У нас в порту так: кто поймал, тот и держит. А ты человек занятой, у тебя совет, бумажки. Куда тебе ещё за поручённой бегать?

— Я найду время.

— Да? И на пирс, к телам, поедешь? И в архив, пыль глотать?

Корх чуть сузил глаза. На миг. Улыбка осталась на месте, но потеплела градусов на пять, не больше.

— Вы сомневаетесь в моей готовности?

— Я сомневаюсь, что ты знаешь, с какого конца браться за труп. А я знаю. Ваша честь, я принимаю клятву.

Судья смотрела на нас так, будто мы два дворовых пса, сцепившихся из-за кости. В углу Тейн раскрыл тетрадку и что-то быстро записал. Я заметил, как он подчеркнул строчку двумя жирными чертами.

— Советник Корх, — сказала судья. — Ваше предложение оценено. Но поручитель один, и господин Гаррет ведёт дело. Клятва ляжет на него.

Корх поклонился плавно, как на приёме у губернатора.

— Как угодно суду. Но я оставляю за собой право помогать госпоже Вейс в частном порядке. Как друг.

— Ваше право. Пристав, соль.

Пристав вынес деревянную плошку с крупной серой солью, неровной, с вкраплениями чёрного перца и крошки лавра. Соль для клятв брали с нижнего слоя, со дна чана, где она пропитывается рассолом до каменной твёрдости. Говорят, такая помнит море лучше любой другой.

Судья бросила щепоть на стол, потом вторую, крест-накрест. Крупинки разлетелись по тёмному дереву, как дробь.

— Подойдите оба.

Я шагнул к столу. Госпожа Вейс встала рядом, плечо в ладони от моего. От неё пахло сушёной ромашкой, старыми книгами и тревогой. Тревога пахнет солью, как портовый ветер.

— Левые руки над солью. Повторяйте. Я, имярек, принимаю поручительство…

— Я, Бран Гаррет, принимаю поручительство.

— Я, Агата Вейс, принимаю поручительство.

— …и клянусь солью, что не нарушу условий. Нарушу, пусть соль выест мне глаза, а поручитель разделит мою участь.

Мы повторили. Голос у неё не дрогнул. У меня тоже.

Судья бросила соли поверх наших рук. Крупинки застряли в волосках на моём запястье, легли на её браслет, в складки рукава.

— Соль приняла. Опускайте.

Госпожа Вейс тут же отступила на шаг. Корх у окна переступил с ноги на ногу, и это было единственное, что выдало его досаду.

— Условия, — продолжила судья, садясь. — Поручитель вправе находиться при поручённой в любое время суток. Поручённая не покидает Нижний Арвен без разрешения и обязана выкладывать следствию всё, что знает. Любое нарушение, и поручитель идёт под суд. Ясно?

— Ясно, — сказал я.

— Ясно, — сказала госпожа Вейс.

— Теперь браслет. Пристав, снимите.

— Я сам.

Она подняла на меня глаза, тёмно-серые, без очков растерянные. Я взял её запястье. Она не вздрогнула. Ключ вошёл в замок, щёлкнул, и цепочка раскрылась.

Кожа под ней припухла, по кругу шла красная полоса, а у самого замка серебро за ночь стёрло ссадину. Госпожа Вейс провела по ней большим пальцем, потом достала очки и надела. Цепочка качнулась.

— Благодарю.

Я отдал браслет приставу и повернулся к Корху.

— Ну что, советник, поможешь следствию? Расскажи, что знаешь о формуле Вейсов.

— Я адвокат, а не алхимик. Знаю только то, что было в деле шестилетней давности.

— А чего в деле не было?

Он улыбнулся открыто и располагающе.

— Если что-то вспомню, непременно сообщу.

— Ты уж сообщи. Люди мрут, пока твоя память просыпается.

Улыбка не сползла. Только кончик большого пальца медленно потёр дубовый лист на печатке, как стирают пятно.

— Заседание окончено, — объявила судья. — Господин Гаррет, задержитесь. Остальные свободны.

Корх поклонился судье, потом госпоже Вейс.

— Я зайду, когда ты устроишься на новом месте. Нам есть что обсудить.

— Как вам будет угодно, советник, — ответила она, глядя в стену позади него.

Он вышел.

— Госпожа Вейс, подождите снаружи, — сказал я. — Тейн проводит.

Она пошла к двери. Тейн двинулся следом, но у порога обернулся. На лице у него крупно читалось: «Ты во что вляпался на этот раз, Бран?»

Я развёл руками.

Судья подождала, пока дверь закроется, и сунула в нос понюшку.

— Садитесь.

Я сел на скамью для задержанных. Дерево ещё хранило след чужого тепла.

— Вы понимаете, что делаете?

— Понимаю.

— Врёте. — Она ткнула в меня пальцем. — Вы никогда не понимаете, что делаете. Потому и живы.

— Потому вы и дали мне поручительство?

— Я дала, потому что вы единственный альфа в городе, который не считает законом то, что сам сказал на прошлой неделе. И потому что девушка не виновата.

Я поднял глаза.

— Уверены?

— Я полвека сужу людей, Гаррет. Видела виноватых с лицами святых и невинных с рожами убийц. Эта не убийца. Что-то скрывает, но другое.

— Что?

— Не знаю. Вытряхнете.

— Я не собираюсь ничего вытряхивать. Сама расскажет.

— Вы всегда были идеалистом. Даже когда воровали гвозди.

— Я их одалживал.

— У склада. Ночью. Без спросу.

— Собирался вернуть.

Она покачала головой.

— Идите. И берегите голову. Пригодится.

— На что?

— Думать. Иногда полезно.

Я дошёл до двери и остановился.

— Ваша честь. Что вы знаете о Корхе?

— То же, что все. Молодой, честолюбивый, метит в портовую знать. Сын обедневшего судейского.

— От него нет запаха. Вообще.

Судья помолчала.

— Амулет. У советников бывают.

— Я так и подумал.

— Но вам не нравится.

— Не нравится, когда люди не пахнут. Это неправильно.

— Вы оборотень. Вам многое не нравится. Идите.

В коридоре Тейн стоял у стены и перебирал костяшки, а госпожа Вейс сидела напротив на скамье, прямая, с руками на коленях. Я подошёл к Тейну и глянул через плечо. Он как раз дописывал что-то в клеёнчатой тетрадке. Я увидел только столбцы: волчьи имена, серебро, даты. Тейн успел её захлопнуть, будто крышку подпола.

— Это что за ведомость? Половина стаи в ней по именам.

— Расходы.

— Вот уж не знал, что у нас такие расходы. Кто-то кому-то должен?

— Пока нет. — Тейн убрал тетрадь во внутренний карман жилета. — Но к первому числу, возможно, будет.

— Это что, спор?

— Статистика, — сказал он с достоинством. — Не твоя забота, Бран. Подробности после закрытия.

Я прищурился. Тейн смотрел поверх моего плеча на потолок с видом человека, у которого совесть чиста, как манжеты. Я решил выяснить позже.

Госпожа Вейс поднялась со скамьи.

— Всё?

— Почти. Едем на Рыбный пирс. Тело Орви Стока там, стая не даёт его убрать, пока алхимик не посмотрит. Ярош Корень уже на месте, и он на взводе.

— Если не приедем через час, причал разнесут, — добавил Тейн, смахнув счёты в карман.

Госпожа Вейс взялась за цепочку очков, привычный жест, который я уже начал узнавать.

— Едем сейчас.

Мы вышли в коридор, и она пристроилась рядом, шаг в шаг, хоть и на полголовы ниже. Пахло сыростью, старым деревом и табаком из зала. Овчиной от южной стены.

— Ну что, госпожа аптекарша? Начинаем работать?

— Начинаем, господин Гаррет.

— Море всё на берег выносит, — сказал я.

Так говорят докеры, когда топят в воде что-то нехорошее, а оно через неделю лежит на отмели. Правда не тонет. Я сам это говорил себе шесть лет, и каждый раз выходило хуже.

— Я выросла в порту, — сказала она.

Мы вышли на крыльцо. Дождь припустил, Таможенная площадь превратилась в озеро с булыжным дном. Я поднял воротник и шагнул к пролётке, когда из-за угла вылетел мальчишка.

Босой, в мокрой рубахе, прилипшей к рёбрам. Бежал, видно, от самого Восточного пирса. Остановился, упёр руки в колени. От него несло рыбой, солью и кровью.

— Господин Гаррет! Там… на Рыбном пирсе… — Он сглотнул. — Стая вынула ножи. Ярош сказал: через полчаса сыска нет, они идут в человеческий квартал. Режут всех, кто попадётся с сургучом Совета.

Я выругался сквозь зубы. Тейн уже вынырнул из-за спины, собранный и злой.

— Тело? — спросил я.

— Орви на досках. Вокруг сорок человек. Кто-то уже подпалил смолу.

Госпожа Вейс стояла на крыльце, и капли стекали по её очкам. Она не вытирала их.

— Пролётка, — сказала она. — Если лошадь не загнать, успеем за двадцать минут.

Я схватил её за локоть и потащил вниз по ступеням.

— Загоним, — сказал я.

Глава 3. Седьмой шаг

Дождь не утих, а перешёл в ту самую морось, которая лезет за воротник и в рукава, сколько ни поднимай плечи. Я сидела в пролётке между Браном и Тейном, сложив руки на коленях, и смотрела, как Таможенная площадь уползает назад мокрым зеркалом. Колёса подбрасывало на булыжнике, из-под копыт летели брызги, и каждый толчок отдавался в пояснице.

Бран молчал. Тейн молчал тоже, но по-другому: тот перебирал в кармане жилета какую-то мелочь, и я слышала тихий перестук, будто камешки катаются в жестяной банке. От Брана пахло мокрой кожей, табаком «Чёрный якорь» и теплом, как от печи, которую долго топили и потом залили водой.

— Долго ехать? — спросила я.

— Минут двадцать, — ответил Бран. — Если лошадь не устанет.

— Лошадь устанет раньше, чем вы.

Он хмыкнул.

— Это комплимент, госпожа аптекарша?

— Это наблюдение, господин Гаррет.

Тейн перестал перебирать мелочь. Я почувствовала его взгляд сбоку, короткий, как у человека, который привык всё считать, даже чужие реплики.

За окнами проплывали кварталы. Сначала каменные дома с закрытыми ставнями, потом лавки с вымокшими вывесками, потом склады, от которых тянуло прогорклым жиром и пенькой. Чем ближе к порту, тем сильнее пахло рыбой. Этот запах я знала с детства: ледяная чешуя на рассвете, соль, впитавшаяся в доски причалов, и сладковатая гниль, которая застревает в горле.

Я сжала пальцы. Лайковые перчатки скрипнули. Я не снимала их с самого суда, и кожа внутри стала влажной.

На Рыбном пирсе нас встретили ещё до того, как пролётка остановилась. Я увидела их через мутное стекло: тёмные фигуры вдоль оцепления, факелы, от которых по лужам бежали рваные отсветы. Волки стаи стояли плотной стеной, и от них пахло мокрой шерстью и напряжением — тем, что поднимается изнутри, как пар над кипящим котлом.

Бран выпрыгнул первым. Подождал, пока я выйду, и встал так, чтобы закрыть меня от толпы. Я оценила это. Не как заботу, а как расчёт: если стая решит рвать, первой должна попасть не я, а он.

— Стойте за мной, — сказал он, не оборачиваясь.

— Я и не собиралась выходить вперёд.

— Вот и славно.

Мы пошли к пирсу. Тейн держался слева, на полшага сзади. Он больше не перебирал мелочь. Его руки были свободны, и это почему-то пугало больше, чем ножи в руках у стаи.

Оцепление было из старых канатов, натянутых между чугунными тумбами. За ними, у самой воды, лежало тело. Его накрыли куском парусины, но ветер задрал край, и я увидела босую ступню с посиневшими пальцами. Рядом горели два фонаря. Пламя металось, и тени от тела плясали по мокрым доскам.

— Господин Гаррет! — раздался злой голос.

Из толпы вышел парень. Худой, жилистый, с тёмными взъерошенными волосами. На правой скуле у него краснела свежая царапина. Глаза жёлто-карие, как у всех оборотней, когда они на грани оборота. Пушок над губой, острый кадык. Я узнала его по описанию: Ярош Корень, двоюродный брат убитого.

— Ты привёз её, — сказал он, и это прозвучало как обвинение.

— Привёз, — согласился Бран. — Она осмотрит тело.

— Она из Вейсов.

— Она алхимик. Единственная, кто может прочесть яд.

Ярош сплюнул на доски.

— Шкура гладкая. Ей нельзя верить.

Бран улыбнулся. Это была та самая улыбка, о которой я уже начинала догадываться: широкая, почти весёлая, и от неё у меня заломило в висках, как от резкого света.

— Ярош, — сказал он негромко. — Ты знаешь, что бывает, когда я улыбаюсь.

Парень дёрнул подбородком, но отступил на шаг.

— Полчаса, — бросил он. — Потом мы сами.

— Потом ты сам пойдёшь в патруль до конца месяца, — сказал Бран. — А теперь отойди и не мешай госпоже Вейс работать.

Я прошла вперёд. Канаты были мокрые и скользкие, пришлось придержать их рукой. Перчатка сразу промокла. За оцеплением пахло иначе: тина, соль, кровь и что-то ещё. Что-то, от чего у меня сжались пальцы, прежде чем я успела понять.

Пустота.

Над телом не пахло ничем. Совсем. Даже мокрые доски и рыбья слизь отступили, будто кто-то вынул из воздуха все запахи разом. Я остановилась и сняла очки. Мир размылся, но это не помогло: пустоту не разглядеть.

— Вы тоже чуете? — спросила я Брана.

Он стоял рядом. Его лицо стало серьёзным.

— Да. Там, где лежит Орви, нос глохнет. Как в камере с волчьим камнем.

— Это яд. Он глушит запахи.

— Знаю. Поэтому мы и не смогли взять след.

Я снова надела очки. Подошла к телу. Парусина была жёсткой, пропитанной солью, и я откинула её до пояса.

Орви Сток лежал на спине, раскинув руки. Рослый, мускулистый. Тёмная щетина на щеках, мокрые волосы, прилипшие ко лбу. На правом предплечье — татуировка-якорь, синяя, с размытым канатом. Глаза открыты, и в них застыло то же выражение, какое я видела у людей, умерших во сне: не испуг, а удивление.

Я присела на корточки. Достала из внутреннего кармана фартука книжечку в чёрной клеёнчатой обложке и огрызок карандаша. Записала: «Орви Сток. Зрачки расширены. Пены нет. Окоченение слабое.»

— Когда его нашли? — спросила я.

— Сегодня утром, — ответил Бран. — Ярош пришёл звать на смену и нашёл здесь, у причальной будки.

— Значит, умер ночью.

Я потянулась к лицу покойного. Пальцы в перчатке коснулись кожи — холодной, как остывший воск. Я провела по шее, нащупала лимфатические узлы. Припухшие. Оттянула нижнее веко: сосуды полопались, белок в красных точках.

— Яд вошёл через рот или через кожу? — спросил Бран.

— Через лёгкие. Смотрите на вены. Они не спались. И этот запах пустоты — он держится над телом, а не исходит из него. Значит, яд испарялся.

— Испарялся?

— Да. Он попал в воздух, а потом в дыхание. Поэтому следов на губах нет.

Я записала в книжечку: «Путь — дыхание. Яд летуч, без запаха.» Потом потянулась к его карманам.

Пальцы нащупали что-то твёрдое. Я вытащила сложенный вчетверо лист бумаги. Развернула. Это было уведомление с печатью Совета: синий сургуч с оттиском дубового листа. Вода размыла чернила, но строки ещё читались.

«О пересмотре портовой аренды. Участок Восточный, причал третий. В связи с…»

Дальше слова расплылись. Я поднесла лист к фонарю. Бумага пахла солью, дождём и пустотой — той же, что стояла над телом.

— Господин Гаррет, — позвала я. — У него в кармане уведомление о пересмотре аренды.

Он подошёл ближе. Наклонился, и его плечо задело моё. Я не отодвинулась.

— Дайте сюда.

Я отдала лист. Он повертел его, понюхал. Лицо его не изменилось, но я увидела, как напряглись желваки.

— И что это значит? — спросила я.

— Потом. Сначала тело.

Я вернулась к работе. Сняла перчатки — они были уже безнадёжно мокрые — и натянула свежую пару. Тонкая лайка легла на пальцы. Тейн протянул мне плоский футляр из тёмной кожи.

— Ваш инструмент, госпожа Вейс. Сыск захватил с собой походный алхимический набор.

Я взяла футляр. Открыла. Внутри, в прорезях бархата, лежали пинцет, стеклянная пластинка, два пузырька с реактивами и вощёная бумага. Старый отцовский набор — я узнала потёртость на уголке футляра и выжженный вензель «А.В.». Отец собрал его, когда получил лицензию, и всегда брал с собой на выезды. Я провела пальцем по вензелю и захлопнула крышку.

— Благодарю.

— Что вы делаете? — спросил Бран.

— Снимаю осадок с губ. Если яд испарялся, часть его осела на слизистой.

— Вы всегда носите с собой пинцет?

— Только когда меня обвиняют в отравлении.

Он хмыкнул. Я услышала, как сзади зашевелилась стая. Кто-то зарычал. Низко, глухо, как прибой под досками пирса. Я не обернулась. Если бы я показала страх, они бы рванули.

Я провела пинцетом по губам покойного. На стекле остался едва заметный серый налёт. Капнула реактив. Налёт вспенился, посинел и тут же опал до прозрачности.

— Есть, — прошептала я.

— Что? — спросил Бран.

— След яда. Совсем мало, но есть.

Я осторожно приложила горловину пузырька к ноздре покойного и надавила. Внутри зашипело — активированный уголь втягивал в себя летучие частицы. Я закрыла горловину пробкой и поднесла пузырёк к фонарю.

— Видите? — я показала осадок на дне. — Это то, что осталось в дыхательных путях.

— И что это?

— Пока не знаю. Но это не чистый яд. Это смесь.

Я записала в книжечку: «Осадок: серый налёт, реакция синяя, быстрая. Похоже на соль из чанов с примесью растительного стабилизатора.»

Потом я поднялась. Ноги затекли. Я пошатнулась, и Бран поймал меня под локоть. Его ладонь была горячей, как печная заслонка.

— Осторожнее, госпожа аптекарша.

— Благодарю, господин Гаррет.

Я высвободила руку. Не резко, но достаточно, чтобы он понял: мне не нужна помощь.

— Что с его руками? — спросил Бран.

Я посмотрела. На ладонях Орви были ссадины, будто он падал и цеплялся за доски.

— Он был ещё жив, когда яд начал действовать. Пытался ползти.

— Куда?

Я огляделась. Вокруг тела, на мокрых досках, виднелись тёмные полосы. Не кровь — что-то другое. Я присела и потрогала. Пальцы стали липкими.

— Это не его. Это смола. Он полз к воде.

Бран посмотрел на пирс, на тёмную воду, на лодки у причала.

— Хотел уйти вплавь. Или добраться до лодки.

Мы помолчали. Дождь шуршал по парусине. Стая снова зашевелилась. Я слышала, как кто-то спросил шёпотом: «Чего она копается?» И ответ: «Пусть копается. Потом мы её…»

Я не дослушала. Приподняла руку покойного. Под ногтями — короткими, с чёрной каймой — застряла крошечная щепка. Я достала её пинцетом и положила на вощёную бумагу.

— Сосна, пропитанная смолой. Он цеплялся за пирс.

Я выпрямилась. Сняла перчатки. Пальцы замёрзли, но я не подала виду. Достала из кармана кусочек засахаренного имбиря, завёрнутый в вощёную бумагу, и положила в рот. Сначала — сладость, густая, обволакивающая, а следом — жгучий перец, мамина добавка. Она всегда говорила: «Сладкое — для языка, острое — для сердца». Я сглотнула. На секунду стало теплее.

— Ну что? — спросил Бран.

— Рецепт изменён, — сказала я. — Но узнаваем.

— Что это значит?

Я помолчала. Потом ответила, тщательно подбирая слова:

— Это формула моего отца. Но не его рука. Кто-то добавил к ней шаг, которого не было в оригинале.

— Какой шаг?

Я сняла очки и протёрла их рукавом. На стёклах остались разводы. Я снова надела их и посмотрела на Брана.

— Стабилизатор на имбирном корне. Он делает яд полностью без запаха.

Бран замер. Я видела, как он втянул воздух, будто хотел учуять ложь. Но я не лгала. Я просто не сказала, чья это поправка.

— И кто мог его добавить? — спросил он.

— Тот, кто знал формулу.

— И кто её знал?

Вот оно. Я почувствовала, как к щекам приливает жар. Не краснею, только не сейчас. Я сжала зубы и заставила себя дышать ровно.

— Семья, — сказала я. — И возможно, кто-то ещё. Нужно проверить в лаборатории.

Это была правда. И это была не вся правда. В лаборатории, наедине с реактивами, я могла бы понять, чья рука вела седьмой шаг. Но я и так знала, чья. Моя. И знала, кому отдала формулу.

Бран смотрел на меня долго. Потом кивнул.

— Продолжим в лаборатории. Здесь слишком много ушей.

Он повернулся к стае.

— Слушайте все! — крикнул он. — Госпожа Вейс осмотрела тело. Она подтверждает: это яд без запаха. Мы ищем того, кто его варит. И мы его найдём. Но пока вы будете резать город, он будет сидеть в тепле и смеяться. Вам это надо?

Толпа загудела. Ярош выступил вперёд.

— А может, это она и варит! — крикнул он. — Вейсы всегда были ядоделами!

— Вейсы были аптекарями, — сказала я. — И если вы дадите мне работать, я докажу, кто из нас прав.

Ярош оскалился.

— Ты, шкура гладкая, ещё заговоришь.

— Ярош! — рявкнул Бран. — Закрой пасть.

— Или что?

— Или я закрою тебе её сам.

Они стояли друг напротив друга, и между ними было не больше трёх шагов. Я видела, как напряглись плечи Брана, как он опустил подбородок, и волосы упали на лоб. Ярош был ниже и худее, но в нём была та злая гибкость, какая бывает у молодых волков, ещё не знающих своих пределов.

— Ярош, — негромко сказал Тейн. — Ты помнишь, что было в прошлый раз, когда ты спорил с альфой?

Парень дёрнулся.

— Я не спорю. Я требую.

— Ты требуешь, — повторил Бран. — А я отвечаю головой за эту женщину. По клятве поручительства. Если она виновна, я умру вместе с ней. Тебе этого мало?

Ярош переступил с ноги на ногу. В толпе кто-то зашептался. Я услышала слово «клятва». Оно подействовало лучше, чем кулак.

— Ладно, — выдавил Ярош. — Но если она сбежит…

— Она не сбежит, — сказал Бран. — Она дала слово суду.

— Слово — это не соль.

— Соль приняла, — сказал Бран. — А теперь отойди.

Ярош отступил. Медленно, как пёс, которого отогнали от кости. Но глаза его всё ещё горели.

Я отвернулась. Подошла к краю пирса и встала лицом к воде. Дождь бил по плечам. Внизу, у свай, плескалась чёрная вода, и от неё тянуло холодом, который шёл не снаружи, а изнутри.

— Госпожа Вейс.

Я обернулась. Бран стоял в двух шагах.

— Что вы нашли? — спросил он тихо.

— Я уже сказала.

— Не всё.

Я молчала. Он ждал.

— В яде есть добавка, — сказала я наконец. — Имбирный стабилизатор. В оригинальной формуле отца его не было. Это всё, что я могу сказать сейчас.

— Почему?

— Потому что если я назову имя сейчас, это будет только моё слово. А вам нужно доказательство.

Бран помолчал. Потом усмехнулся.

— Вы не перестаёте меня удивлять, госпожа аптекарша.

— Это плохо?

— Это неудобно. Вы мне пирс заморозите.

Я невольно фыркнула.

— Это несколько неудобно. Согласна.

Он засмеялся. Громко, раскатисто, и стая за его спиной вздрогнула. Я не поняла, отчего: от смеха или от того, что альфа смеётся над кем-то, кто ещё недавно стоял у тела.

В этот момент с другой стороны оцепления раздался женский голос.

— Агатушка! Ты живая?

Я обернулась. К пирсу, раздвигая волков, шла Иса Брам. Невысокая, пышная, в юбке в цветочек, с корзиной под мышкой. Кудри выбились из-под косынки, щёки раскраснелись от ветра. В свободной руке она держала скалку — буковую, с выжженным по ручке якорем. Мужнину скалку. Йонас выточил её на судне, когда они только поженились, и с тех пор Иса не пекла ничем другим.