Нюх и ложь.

— Иса, — сказала я. — Зачем вы пришли?

— А ты думала, я тебя одну к волкам отпущу? — Она подошла и встала рядом, бесстрашно оглядев стаю. — Я им сказала: тронете мою Агатушку — я вам скалкой по башке.

Бран посмотрел на неё с интересом.

— А вы, значит, та самая травница?

— А ты — тот самый волчище, который мою подругу в наручниках таскал?

— Я, — сказал Бран.

— Ну и рожа у тебя, — сказала Иса. — Как у человека, который неделю не спал.

— Это комплимент? — спросил Бран.

— Это наблюдение.

Я не удержалась и улыбнулась. Иса это заметила.

— Ты что, улыбаешься? — удивилась она. — Значит, всё не так плохо.

— Всё плохо, — сказала я. — Но я жива.

— И то хлеб. — Иса сунула мне корзину. — Вот, принесла пирожки. Горячие. С капустой и рыбой. Ешь, а то ты со вчерашнего дня ничего не ела.

Я взяла корзину. От неё пахло тестом, маслом и рыбой — так по-домашнему, что у меня защипало в носу.

— Спасибо.

— Не за что. — Иса повернулась к Брану. — А ты, волчище, если хоть раз её обидишь, я тебе не только скалкой.

— А чем ещё? — спросил Бран с улыбкой.

— У меня есть настойка на перце. Очень жгучая. — Она похлопала по карману юбки. — Попробуешь — неделю сидеть не сможешь.

Тейн, стоявший рядом, вдруг кашлянул.

— Это, пожалуй, излишне.

Иса посмотрела на него. Увидела серый жилет, нарукавники, аккуратные манжеты. Потом перевела взгляд на его лицо, и на секунду её брови приподнялись.

— А ты кто такой?

— Тейн Ольх, — сказал он. — Бета Ночного сыска.

— Бета? — Она оглядела его с ног до головы. — Ты больше на счетовода похож.

— Я и есть счетовод. В некотором роде.

— Ну, счетовод, — Иса вдруг смутилась, поправила косынку. — Тогда держи пирожок. Ты тоже бледный.

Она вытащила из корзины пирожок и протянула ему. Тейн посмотрел на него так, будто ему дали живую рыбу.

— Благодарю. Но я не голоден.

— А я не спрашивала. Ешь.

Он взял. Осторожно, двумя пальцами, как берут хрупкую вещь. Иса фыркнула.

— Не развалится. Это тесто, а не глина.

Тейн откусил. Прожевал. Потом кивнул.

— Хорошо.

— То-то же.

Я перевела дух. Напряжение на пирсе немного спало. Даже стая притихла, разглядывая эту странную женщину со скалкой, которая кормила бету сыска пирожками.

Бран повернулся к оцеплению и махнул рукой двоим сыскным в штатском, которые держались у тумб.

— Март, Олле, — крикнул он. — Тело — в ледник сыска. Ярош, проследи, чтобы твои люди разошлись. У пирса оставить пост до утра.

Ярош дёрнул плечом, но спорить не стал. Волки за оцеплением начали расходиться — медленно, нехотя, как отступающий прилив.

— А теперь едем, — сказал Бран. — Вам нужно согреться.

— У меня нет дома, — сказала я. — Моя лавка опечатана.

— Я знаю. Поехали ко мне.

Я посмотрела на него.

— Вы приглашаете меня в дом над доками?

— Да. Там есть лаборатория. И печь. И чай.

— Чай, — повторила я. — Звучит почти как угроза.

— Это обещание.

Иса, услышав это, подошла и взяла меня под руку.

— Я с вами.

— Иса…

— Нет. Я тебя одну с ним не оставлю. У него взгляд, как у кота, который уже решил, где будет спать.

Бран засмеялся.

— Я не кот, госпожа травница.

— А кто?

— Волк.

— Тем более.

Я сдалась. В конце концов, с Исой было спокойнее. Она умела говорить то, о чём я молчала, и делать вид, что не боится.

— Хорошо. Поехали.

Тейн коротко кивнул сыскным, дождался, пока они с Ярошем двинутся к телу, и только потом повернулся к Исе.

— Госпожа Брам?

— Просто Иса.

— Иса, — повторил он, и это слово прозвучало у него неуверенно. — Не хотите ли вы поехать с нами? В пролётке тесно, но мы поместимся.

Иса посмотрела на него, потом на меня.

— Ладно. Поеду. Но только ради Агатушки.

— Ради Агатушки, — повторил Тейн, и я заметила, как он поправил манжету, хотя она была идеально чистой.

Мы пошли к пролётке. Дождь не унимался. Я обернулась на пирс. Тело Орви Стока всё ещё лежало на досках, накрытое парусиной, но теперь вокруг него были только сыскные. Волки уходили.

— Не оборачивайся, — тихо сказала Иса.

— Почему?

— Потому что они это запомнят. А тебе ещё с ними жить.

Я не обернулась.

Мы сели в пролётку. Бран устроился напротив, Иса рядом со мной, Тейн — у окна. Колёса застучали по булыжнику. Внутри пахло мокрой шерстью, пирожками и табаком.

Бран помолчал, глядя в окно, потом перевёл взгляд на меня.

— Пока вы там работали, — сказал он негромко, — я хотел показать вам кое-что. Но сначала ответьте: вы заметили уведомление у Орви?

— Да. О пересмотре аренды. С печатью Совета.

— Такие же письма были у двух других жертв. У Ярла Окри и Лиссы Март. У каждого в кармане.

Я замерла.

— И вы молчали?

— Я не молчал. Я проверял.

— И что выяснили?

Бран посмотрел на меня в упор.

— Все трое держали аренду в порту. И все трое получили это уведомление за неделю до смерти. Подпись на всех трёх — советник Корх.

В пролётке стало тихо. Только дождь стучал по крыше, и где-то под сиденьем поскрипывала старая рессора. Я почувствовала, как имбирь во рту потерял сладость и остался только перец — злой, жгучий, мамин.

Я достала из кармана книжечку. Пальцы дрожали, но я заставила их писать ровно.

«У всех жертв — уведомления о пересмотре аренды. Подпись: советник Корх.»

Потом закрыла книжечку и сунула её обратно. Руки были холодные, но я не стала их греть. Пусть мёрзнут. Так легче не думать о том, что я сама отдала формулу человеку, который теперь, возможно, убивает.

— Госпожа Вейс, — позвал Бран.

Я подняла голову.

— Что?

— Вы дрожите.

— Это от дождя.

— Это от страха.

Я не ответила. Он снял куртку и протянул мне.

— Наденьте.

— Не нужно.

— Это не для вас. Это для меня. Если вы заболеете, я не смогу вас допросить.

Я взяла куртку. Она была тяжёлая, пахла табаком, кожей и печным теплом. Я накинула её на плечи и нащупала на борту латунную пуговицу — меньше остальных, с другой гравировкой. Чужая пуговица. Тейн пришил. Я провела по ней пальцем и почему-то успокоилась.

Иса посмотрела на нас и тихо хмыкнула.

— Ну вот. Уже и куртку отдал. А говорил, что не кот.

Бран улыбнулся.

— Я не кот, госпожа травница. Я волк. А волки своих не бросают.

— Своих? — переспросила я.

— Поручённых, — поправился он.

Я отвернулась к окну. Вода стекала по стеклу, и город за ним был мутным. Я закрыла глаза. Под веками стоял пирс, тело Орви Стока и седьмой шаг — моя поправка, мой имбирь, моя работа, которую я отдала в чужие руки.

Об этой поправке знали трое. Я. Отец. И Северин Корх.

Я открыла глаза. Дождь всё стучал по крыше пролётки. Я смотрела на мокрые улицы и молчала. Почти спокойно.

Глава 4. Цветы от советника

Ледник стоял под зданием Ночного сыска, как погреб под сараем: спускаешься по каменным ступеням, и каждая следующая холоднее предыдущей.

Тейн шёл впереди с фонарём и считал вслух:

— Четырнадцать. Пятнадцать. Здесь скользко, госпожа Вейс, держитесь за стену. Шестнадцать.

Я держалась. Стена была мокрая и пахла ржавым железом.

Внизу он поднял фонарь повыше. Длинный свод, побелённый известью. Под потолком ряд кованых крюков для туш, на каждом иней, как шерсть. В углу бочки с рассолом. У правой стены стол из цельных досок, такой, что на нём можно было разделывать быка, а можно было расставить весы. Справа жаровня, слева бадья с водой, над ней медный рукомойник.

— Печь топили вчера, — сказал Тейн. — Если угодно, растопим сильнее. Список недостающего я составил. — Он вынул из жилета листок. — Двадцать две позиции. Одиннадцать уже доставлены.

На столе стоял бархатный футляр с вензелем «А.В.». Мой, отцовский. Рядом, ровно в ряд, мои склянки, которые волки вынесли из лавки: притёртые пробки, мои бумажные этикетки. Кто-то разложил их по алфавиту. Я посмотрела на Тейна.

— Ваша работа?

— Я не знаю вашего порядка, — сказал он. — Алфавит — единственный, который не оскорбляет никого.

— Он не оскорбляет, — согласилась я. — Но я переставлю.

— Разумеется.

Он поклонился, оставил фонарь и ушёл. Я слышала, как он считает ступени наверх. Семнадцать, как выяснилось.

Я надела перчатки. Тонкая лайка села по руке, как вторая кожа. Потом посчитала крюки под потолком. Девять. Склянки переставила: кислоты слева, щёлочи справа, настои в середине, сверху то, что боится света. Ряд из семи банок тысячелистника, привезённых из лавки, поставила на нижнюю полку. Семь. Хорошее число. Оно держит.

Потом достала образец осадка с пирса, серый налёт с губ Орви Стока, запечатанный в пробирку, и принялась за работу.

Яд разбирался легко, и это было хуже всего. Каждый шаг я узнавала, как почерк. Основа отцовская: паслён, белый корень, вытяжка из морской травы, которую отец называл «солёной тишиной». Потом мои четыре года ученичества в страже. Потом седьмой шаг, имбирный стабилизатор, мой, девятнадцатилетний, гордый. Я смотрела на синюю реакцию в пробирке и думала: красиво сделано. И от этой мысли хотелось вымыть руки, хотя перчатки были на мне.

Но в осадке было ещё кое-что. Лишняя нота, которой в формуле не было. Мелкие серые крупинки, которые не растворялись ни в воде, ни в спирте. Я растёрла одну между пальцами в перчатке, поднесла к фонарю. Потом капнула кислоты. Крупинка вспенилась и пошла тёмной нитью.

— Глухоцвет, — сказала я вслух.

Серый глухоцвет. Трава, которая растёт на солёных болотах за городом и глушит запах: ничего не меняет, просто накрывает, как ватой. Его используют при перевозке свежей рыбы и для обоняния больных, у которых нюх мучает. Я знала его с детства. Мама сушила его пучками и клала в ящики с чаем, чтобы чай не пах соседними.

В моей формуле глухоцвета не было. Седьмой шаг делал яд беззапашным сам по себе. Кто-то добавил глухоцвет сверху, как второй замок на дверь, которая и так заперта.

Против волков.

Я достала книжечку.

«Глухоцвет в осадке. Не мой. Добавлен позже. Зачем второй замок, если ключ один? Значит, его не доверяют седьмому шагу. Или не мне. Или боятся именно носа».

Глухоцвет продавался по лицензии совета. Это я знала твёрдо: четыре года в страже, и ни одного пуда без печати. Реестр держала Ферда Лун.

Я не хотела идти к Ферде Лун.

Я посидела с этой мыслью, как сидят с больным зубом. Потом сняла перчатки, убрала пробирку в футляр, повязала платок и поднялась наверх. Семнадцать ступеней.

Бран сидел в дежурной комнате сыска, ногами на соседнем стуле, и ел варёный картофель из горшка, макая его в соль.

— Куда это вы, госпожа аптекарша?

— В стражу. Мне нужен реестр лицензий.

— Я бы послал Тейна.

— Реестр не выдадут Тейну. — Я поправила платок. — Выдадут мне, но, боюсь, не сразу.

Он отложил картофелину.

— Вот как. Бывшая начальница?

— Вы читали дело.

— Я его не читал. Я его закрыл. — Он улыбнулся, широко, с зубами, и я отметила, что улыбка у него вышла чуть шире положенного. — Дайте, пойду с вами. Постою у двери. Для красоты.

— Благодарю, нет.

— Вы под клятвой, госпожа Вейс.

— Я под клятвой не ходить за пределы города. Улица Стражи — в пределах города.

Он хмыкнул и взялся за картофель.

— Тейн вас отвезёт. И ждёт у крыльца.

Я хотела возразить, но он уже не смотрел на меня. Он смотрел в горшок, и в этом было что-то странное. Будто думал о другом.

Стража помещалась в сером здании с узкими окнами и гербом над дверью: весы и щит. Я не была здесь шесть лет. Лестница пахла мастикой и лампадным маслом. Дежурный, молодой, с прыщом у носа, спросил, к кому. Я сказала. Он посмотрел на мою фамилию в книге визитов, потом на меня, потом снова в книгу.

— Присядьте, — сказал он. — Я сообщу.

Я не присела. Я стояла и считала плитки в полу. Шестьдесят четыре до окна.

Ферда Лун вышла сама. Высокая, костлявая, в тёмно-зелёной куртке, лупа на шнурке, стальные волосы ёжиком. На правой кисти тот же старый ожог, белый, лоснящийся. Он у неё появился на моих глазах, когда мне было двадцать. Она тогда не вскрикнула. Только сказала: «Вейс, подайте нейтрализатор».

— Вейс, — сказала она.

— Госпожа Лун. Добрый день.

— Не добрый. Проходите.

Её кабинет не изменился. Те же шкафы с реестрами, тот же запах сургуча и уксуса, та же чернильница в виде совы, которую она ненавидела и никогда не меняла: подарок. Она села за стол и не предложила сесть мне. Я села сама.

— Вы пришли по делу оборотней, — сказала она.

— Да.

— Я слышала, вас взял на поруки Гаррет. — Она сняла лупу с шеи и положила на стол. — Не думала, что доживу.

— Я тоже, — сказала я.

Она хмыкнула. Почти не заметила, что хмыкнула.

— Чего вы хотите?

— В яде, которым отравили троих, есть серый глухоцвет. Не из моей формулы. Мне нужны выдачи за последние два года по лицензиям совета. Кому, сколько, когда.

— Вы просите реестр.

— Я прошу вас.

Она смотрела на меня долго. Зеленоватые глаза, холодные, внимательные. Так она смотрела на реакцию, которая шла не так.

— Вы меня подвели, Вейс, — сказала она.

— Я знаю.

— Нет, не знаете. Я вам доверила второй ключ от запасника. Я вам готовила место заместителя. Вы были лучше всех, кого я учила. И в день, когда вашего отца осудили, вы пришли и положили мне на стол лицензию, как будто это бумажка из лавки. И ушли.

— Вы меня уволили, госпожа Лун.

— Я приняла вашу отставку.

— Вы написали «по несоответствию».

Она замолчала. Потом вдруг встала, повернулась спиной, достала с полки толстую книгу в зелёном переплёте и бросила на стол.

— Реестр глухоцвета. Смотрите здесь. Не выносите. Записи делайте при мне.

Я открыла. Колонки, столбики, мелкий её почерк. Год за годом: «аптека Бурдэ, три фунта», «лавка Лерна, два», «Городская лечебница, пуд». Пальцем я шла по датам и считала. Нормальный расход на город за год: около восьми пудов. Дальше я увидела то, чего не ожидала.

— Здесь пятнадцать, — сказала я.

— Двадцать один за последний год, — ответила Ферда. — Я пересчитывала.

— Откуда рост?

— Оттуда. — Она ткнула пальцем в нижнюю строку. «Порт. Склады Восточного пирса. Лицензия совета №412». — Порт стал брать впятеро больше, чем нужно для рыбы. На рыбу идёт щепотка, Вейс. Вы это знаете. А они берут мешками.

— Кто подписал лицензию?

— Совет. Подпись общая. Конкретного человека не назову, потому что не знаю. Совет голосует списком.

— Но кто-то вносит список.

— Кто-то вносит, — сказала Ферда. — Я полгода пишу запросы, мне отвечают, что мои запросы «излишне подозрительны». Мне пятьдесят четыре года, Вейс. Меня давно так не называли. — Она сухо усмехнулась и снова села. — Вы пришли за тем же, за чем пришла бы я. Вам нужен смотритель. Он ведёт склады.

— Кто?

— Пальм. Годрик Пальм. Жулик, контрабандист, прикормленный. Все знают. Никто не берёт.

Я записала: «Порт. Склады Восточного пирса. Лицензия №412. Смотритель: Пальм». Подчеркнула. Рука не дрожала. Хотя ложь про имбирь, про седьмой шаг, про то, кому я отдала, стояла в горле комком, и этот комок я пока не могла проглотить.

— Госпожа Лун, — сказала я. — Позвольте один вопрос.

— Попробуйте.

— Вы шесть лет считали меня виноватой?

Она посмотрела на меня. Потом на реестр.

— Я считала, что вы что-то знаете, — сказала она. — И не говорите. Это не одно и то же.

Я закрыла книгу. Встала. Поблагодарила её. Она не ответила. Только когда я уже взялась за ручку двери, сказала в спину:

— Имбирь у вас всё ещё в кармане?

Я обернулась. Она смотрела не на меня, а в окно.

— Да, — сказала я.

— Хорошо, — сказала Ферда Лун. — Пусть будет.

На крыльце Тейн стоял с зонтом и ровно ничего не делал. Он был из тех людей, которые умеют стоять так, что на них смотришь и не видишь. Я отдала ему платок и заметила, что глаза у меня сухие. Хорошо.

В пролётке я перелистала записи. Тейн молчал минут десять. Потом сказал:

— Склады Восточного пирса — это Пальм. Я проверял вчера. Но он не единственный, кому там открывали двери. Склад номер девять, который он занимает, оформлен на подставную контору. Контора называется «Северный причал».

Он сказал это спокойно, как называют цену на рыбу. Я подняла глаза.

— Чья контора?

— Я не знаю, — сказал Тейн. — Пока.

Он поправил манжету. На ней не было пятна.

Бран ждал нас в дверях сыска. Он стоял, привалившись плечом к косяку, с короткой трубкой, не раскуренной, и я поняла, что он давно не сидел спокойно.

— Ну? — сказал он.

— Порт, — сказала я. — Пальм. Контрабанда глухоцвета на склад номер девять.

— Пальм, — повторил Бран. Что-то в его лице стало мягче и опаснее одновременно. — Давно хотел с ним поговорить.

— Позвольте уточнить, господин Гаррет. Я не говорила, что Пальм виновен. Я сказала, что он возит глухоцвет.

— Это почти одно и то же.

— Это совершенно разное.

— Ага. — Он выбил трубку о косяк. — Тейн, возьми двоих, посиди у склада. Только сидеть. Если дёрнется, не трогай. Я хочу, чтобы он привёл нас дальше.

— Понял, — сказал Тейн.

Я поднялась в лабораторию. Работы было много, и я хотела её.

К вечеру на столе стояли три пробирки с разными разбавлениями. Я взвешивала глухоцвет на отцовских весах. Латунные чашки, колпак из стекла. Отец купил их за три месяца до моего рождения: «потому что у ребёнка должен быть дом, где всё взвешено». Мама смеялась: «Ты бы и ребёнка взвесил». Он говорил: «Взвесил бы. Пять фунтов с четвертью, самое то».

Я потёрла переносицу. Очки, на цепочке, лежали на столе. Я их сняла часа два назад, не помню зачем. Мир размылся, и стало легче. Размытый ледник был теплее.

Наверху хлопнула дверь. Потом чьи-то шаги, лёгкие, неторопливые. Не Тейн: Тейн ступал, как будто боялся спугнуть половицы. Не Бран: тот шёл, как падает шкаф.

— Агата.

Я надела очки. Он стоял на последней ступени, с букетом в руке.

Белые астры. Тугие, прохладные, с капельками дождя на лепестках. И сам он, как с плаката о Хартии: пшеничные волосы, голубые глаза, сюртук цвета мокрого асфальта, белый платок, перстень с дубовым листом. Узкое лицо, открытое, ясное. Всё то же. Шесть лет, а он ни на день не постарел, только стал ещё лучше выглядеть.

— Северин, — сказала я.

— Как ты тут? — Он обвёл взглядом свод, иней на крюках, склянки. — Господи. Тебя поселили в леднике.

— В лаборатории.

— В леднике, Агата. Милая. — Он подошёл, положил цветы на край стола, подальше от реактивов, и я отметила эту аккуратность. Он всегда был аккуратным. — Я только что из совета. Не мог не прийти. Ты как?

— Хорошо, благодарю.

— Ты неважно выглядишь.

— Это свет.

— Это не свет. — Он взял мою руку. Я успела надеть перчатку, и он держал её через лайку, бережно, как держат больную птицу. — Я хотел сказать тебе, что я на твоей стороне. Что бы ни говорили. Что бы ни вынесло следствие. Помнишь, как я защищал твоего отца?

Я помнила.

В леднике пахло железом, рассолом, остывшей золой. Лилиями пахли только астры на столе: от них шёл тонкий, чистый, слегка сладкий дух. А от самого Северина не пахло ничем. Совсем. Как от вымытой тарелки.

Я не волк, мне нечем было понять, что это значит. Я только отметила пустоту, как отмечают тишину.

— Помню, — сказала я. — Вы очень старались.

— Опять на «вы», — сказал он с мягкой укоризной. — Мы же были помолвлены.

— Были.

— Я не отказывался от этого. Это ты отказалась. Я понимаю. Тогда было больно. — Он отпустил мою руку и отвернулся к столу. — Скажи мне, что сказал Гаррет? Я слышал, он тебя допрашивал. Я не хотел, чтобы ты была одна. Я предлагал себя в поручители, ты знаешь. Он отказал.

— Судья отказала.

— Судья, — сказал он тоном, каким говорят про погоду. — Он её уговорил. У него это ловко выходит. Ты ему доверяешь?

— Мне нечего доверять, господин Корх. Я под клятвой.

— Агата. — Он повернулся. Голубые глаза были тёплые. — Скажи правду. Он тебя обижает?

За дверью, наверху, кто-то громко поставил кружку. Потом ещё раз. Потом долго, нарочито громко хлебнул, и в ледник, как в трубу, спустился этот звук: бульк, долгое глотание, выдох довольного человека, которому спешить некуда. Бран пил чай прямо над лестницей. Я знала, что он там. Конечно, он там.

— Нет, — сказала я. — Господин Гаррет ведёт себя безупречно.

Северин поднял бровь.

— Безупречно, — повторил он. — Про Гаррета. Ты меня удивляешь.

— Я стараюсь быть справедливой.

— Ты всегда была. Это в тебе моё любимое.

Он смотрел на меня тем взглядом, которым смотрят на вещь, не решаясь сказать, что она твоя. Я вдруг поняла, что мне душно. Лабораторный холод, а душно.

Я решилась. Лучше сейчас. Сказать быстро, пока есть сила.

— Северин. Мне нужно спросить вас об одной вещи.

— Конечно.

— Шесть лет назад. Формула. Вы тогда сказали, что она ушла.

Он не шевельнулся. Только ресницы, длинные, светлые, чуть дрогнули.

— Ушла, — сказал он.

— Кому?

Тишина длилась ровно столько, сколько нужно было, чтобы не показалось, что он думает. И чтобы показалось, что ему больно.

— Агата, — сказал он тихо. — Я не хотел тебе этого говорить. Я думал, ты не должна. Тебе и так досталось.

— Позвольте уточнить. Это значит, что вы знаете.

— Я знаю. Я выяснял. Всё это время. Я не мог оставить это так. — Он взял астры, повертел, положил обратно. — Была одна портовая фигура. Смотритель складов на Восточном пирсе. Годрик Пальм. Он тогда уже подрабатывал посредником, продавал всякое. Формулы в том числе. Мне сказали, что именно он вышел на рынок с твоей. Не твоим именем. Но по описанию... Я думаю, он получил её у кого-то из лавки. Возможно, у подмастерья.

— У подмастерья.

— Или у кого-то из стражи. Я пока не знаю. Но Пальм. Это я знаю точно.

Я смотрела на него. Мне нужно было, чтобы он договорил, и я молчала. Он вздохнул, коснулся пальцем уголка глаза.

— Прости, что я так поздно. Я пробовал выйти на него сам, но он осторожен. Теперь у тебя есть сыск. Пусть они берут.

— Благодарю.

— Не надо благодарить. — Он вдруг шагнул ближе, голос стал совсем тихим. — Я делаю это не за благодарность. Просто я хочу, чтобы ты была в безопасности.

Тепло его рукава у моего плеча. Красивая рука с перстнем: дубовый лист, который я видела вчера на уведомлении в кармане мёртвого. Ну и что. Печатка совета. У всех советников.

— Мне нужно работать, — сказала я.

— Конечно. — Он отступил. — Не буду мешать. Если что-нибудь понадобится, любая бумага, любой допуск, любая рекомендация, ты знаешь, где я.

— Знаю.

— Астры твои любимые.

— Да, — сказала я. И, как ни странно, не покраснела. Я любила астры. Просто они мне не нравились. Это разные вещи.

Он ушёл. Шаги по лестнице, лёгкие, ровные. Наверху ему что-то сказали, и он ответил вежливо и спокойно, и дверь закрылась.

Я осталась у стола. Букет лежал белый, как ледяная шапка.

Он назвал мне Пальма. Это было правдоподобно. Пальм — жулик, контрабандист, Ферда Лун назвала то же имя. Всё сходилось. Сходилось слишком аккуратно, и я почувствовала это в зубах: как ноет, когда рядом что-то неправильно.

— Это не он, — сказал первый голос.

— Это он, — сказал второй. — Ферда Лун подтвердила. Тейн подтвердил. Северин.

— Северин не подтверждал. Он рассказывал.

— Он помогает.

— Он помогает слишком вовремя.

Я стиснула пальцы. Потом достала жестянку, мамину, с выцветшей надписью «Пастилки Луизы Ферн, Верхний Арвен», и положила в рот кусочек имбиря. Сладкое для языка, острое для сердца. Так она говорила.

Сверху опять громыхнула кружка. Я подняла голову.

— Господин Гаррет! — сказала я в потолок. — Вы можете спускаться. Я одна.

Пауза.

— Я не подслушивал, — донеслось сверху.

— Разумеется.

— Я чай пил.

— Три минуты кряду.

— Горячий был.

Я позволила себе улыбнуться. Одним уголком, в пустом леднике, где никто не видел.

Он спустился. Встал на последней ступеньке, чуть сутулясь, огромный, в рубахе навыпуск, с кружкой в кулаке. Втянул носом воздух и скривился.

— Лилии, — сказал он. — Терпеть не могу.

— Это астры.

— Астры, — буркнул он. — Ну да. — Он помолчал. — Странно, госпожа аптекарша. Я рядом с ним стоял на суде и не чуял ничего. И сейчас он тут стоял, а в носу пусто. Только цветы.

— Вы сами сказали на суде: амулет.

— Сказал, — согласился он. — Ну да.

Он смотрел на астры. Потом на меня.

— Что он вам сказал?

— Что формула ушла через Пальма.

— Через Пальма. — Бран кивнул. — А вы?

— Я поблагодарила.