
Полная версия:
Муж Против Развода
Я замерла. На мгновение мне показалось, что я ослышалась.
— Мама и папа? Сюда?
— Да. Я написал им несколько недель назад, пригласил погостить. Они согласились. Прибудут послезавтра к обеду.
— Ты... — я не находила слов. — Ты пригласил моих родителей?
— Ты скучала по ним. Я помню, ты говорила. И я подумал, что будет хорошо, если они приедут.
Я смотрела на него и пыталась понять, что чувствую. Радость — да. Я действительно скучала по маме, по папе, даже по несносному Теодору. Прошло почти четыре месяца со свадьбы, и я не видела их. Письма — это не то. Письма не пахнут мамиными духами и не смеются папиным раскатистым смехом.
Но была и тревога. Родители в замке — это значит, что мне придется играть роль. Быть любящей женой, счастливой герцогиней. Улыбаться, когда мама будет спрашивать, как у нас с мужем, и говорить «все хорошо», хотя на самом деле ничего не хорошо. Хотя на самом деле я считаю дни до того момента, когда смогу уйти.
И еще — Артур сделал это сам. Без моей просьбы. Проявил инициативу. Он стал слишком внимательным в последнее время, слишком заботливым. Это усложняло все.
— Спасибо, — выдохнула я, надеясь, что голос звучит искренне. — Это... это очень неожиданно.
— Я хотел сделать тебе приятное. — Он подошел ближе. — Ты не рада?
— Рада. Просто... я давно их не видела. Немного волнуюсь.
— Не волнуйся. — Он мягко коснулся моего плеча. — Все будет хорошо. Я распоряжусь подготовить покои для гостей. Пусть погостят, сколько захотят.
— Спасибо, — повторила я. — Правда, Артур.
Я заставила себя улыбнуться. И знала, что улыбка выглядит настоящей — я хорошо научилась этому за последние два месяца. Смешивать правду с ложью. Улыбаться, когда внутри холод. Говорить «спасибо», когда на самом деле хочется сказать «отпусти меня».
Он кивнул, довольный. И в его глазах было что-то, от чего у меня на мгновение сжалось сердце. Надежда. Он надеялся, что приезд моих родителей сделает меня счастливее. Что это растопит лед между нами.
Он не знал, что лед был мне нужен. Лед защищал меня. Лед помогал мне думать.
— Я пойду, распоряжусь насчет ужина, — сказал он. — Ты, наверное, хочешь подготовиться.
— Да. Надо... надо все продумать.
Он вышел, а я осталась стоять посреди гостиной, глядя на закрытую дверь. Родители здесь. Через два дня. И мне придется смотреть в глаза маме и говорить, что у меня все хорошо. Что я счастлива. Что я люблю своего мужа.
Я не знала, смогу ли.
***
Следующие два дня прошли как в тумане. Я пыталась работать, но мысли разбегались. Мой план — тот самый план, который я выстраивала по кирпичику, — требовал доработки. Приезд родителей спутывал карты.
Когда Артур уедет на границу — а все донесения говорили о том, что это случится в ближайшие недели, — у меня будет окно. Может быть, месяц. Может быть, два. Ровно столько, сколько продлится карательная экспедиция против кочевников. К тому времени мои финансы должны быть в полном порядке. Документы от Блэквуда — готовы. Путь отхода — продуман.
Я планировала уехать на юг. Госпожа Винтер обещала помочь с жильем — у нее былисвязи, она знала людей. Адвокат Блэквуд готовил бумаги для развода — тихо, без огласки. Никто не должен был знать, пока все не будет готово.
А потом — свобода. Не та свобода, о которой я говорила Артуру. Не «свобода выбирать его». Свобода от него. От этого замка. От этого брака.
Потому что я знала, что будет дальше. Знала так же точно, как знала, что солнце встает на востоке. Артур уедет. На пороге появится Анжелика Крисли — с ее сладкой улыбкой, с ее фальшивыми слезами, с ее «старой дружбой». И все начнется заново. Его холодность. Его отсутствие. Его неспособность быть мужем. И мои слезы в подушку. И мое одиночество в огромном замке.
Я не могла пройти через это снова. Не могла.
Поэтому я готовилась. И приезд родителей был лишь временным препятствием. Нужно было пережить его. Сыграть роль. И дождаться, когда они уедут.
Сарра взяла на себя подготовку покоев. Она лично проверила каждую комнату, каждую простыню, каждую подушку. Заказала на кухне все любимые блюда графини и графа — я когда-то рассказывала ей об этом, и она запомнила. Удивительная женщина. Единственная в этом замке, кому я доверяла безоговорочно.
Сарра знала о моих планах. Не все — я не рассказывала ей о Блэквуде и о разводе. Но она знала, что я хочу уехать. Знала, что я готовлюсь. И молча помогала — не задавая вопросов, не высказывая суждений. Просто делала то, что я просила.
— Сарра, — спросила я ее накануне приезда родителей, — ты помнишь мою маму?
— Да, ваша светлость. Вы беспокоитесь?
— Да. Она поймет, что со мной что-то не так. Она всегда понимает.
Сарра поправила складку на покрывале.
— Вы можете рассказать ей столько, сколько сочтете нужным. Или не рассказывать ничего. Это ваш выбор, ваша светлость.
— Мой выбор, — повторила я. — Да. Мой.
В день приезда я проснулась рано. Долго стояла перед шкафом, выбирая платье. Хотелось одеться так, чтобы мама ничего не заподозрила — чтобы она увидела перед собой счастливую, цветущую молодую жену, а не женщину, которая планирует побег.
В итоге выбрала светло-зеленое платье с серебряной вышивкой — не слишком парадное, но и не слишком простое. Сарра помогла мне уложить волосы, и я долго смотрела на себя в зеркало.
Оттуда на меня глядела молодая женщина с карими глазами и каштановыми волосами. Не девочка, которой я была четыре месяца назад. Не та Роза, что рыдала в подушку после первой брачной ночи. Другая. Взрослая. Серьезная. С жесткой складкой у губ, которой раньше не было.
Мама заметит. Она всегда все замечает.
Но она не узнает всего. Потому что я не скажу.
***
Карета показалась на дороге около полудня. Я стояла на ступенях замка, рядом с Артуром, и сердце колотилось где-то в горле.
Первым из кареты вышел отец — высокий, статный, с легкой сединой на висках, в своем любимом темно-синем сюртуке. За ним — мама, в элегантном дорожном платье цвета лаванды, с неизменной жемчужной брошью на воротнике. И следом — Теодор, мой младший брат, пятнадцатилетний вихрь, который еще на ходу поправлял сбившийся воротник.
— Роза! — мама всплеснула руками, и ее голос — такой родной, такой знакомый — ударил меня прямо в сердце. На мгновение вся моя броня, весь мой холод дали трещину.
Я не помню, как сбежала по ступеням. Помню только, что оказалась в ее объятиях, уткнувшись лицом в лавандовый шелк, вдыхая запах ее любимых духов — роза и бергамот, тот самый аромат моего детства. И на одно короткое мгновение мне захотелось забыть обо всем: о планах, о деньгах, о разводе. Просто быть дочерью. Просто быть рядом с мамой.
— Девочка моя, — шептала она, гладя меня по голове. — Как ты выросла. Как изменилась.
— Мама...
— Тише, тише. Дай посмотреть на тебя.
Она отстранилась, взяла мое лицо в свои теплые ладони и долго вглядывалась. Потом улыбнулась — немного грустно, немного удивленно.
— Ты стала другой, — сказала она тихо. — Взрослой.
— Прошло четыре месяца, мама.
— Я знаю. Но все равно... — она не договорила. Просто еще раз обняла меня.
Отец подошел, поцеловал меня в лоб.
— Роза. Ты прекрасно выглядишь.
— Спасибо, папа.
Артур спустился к нам и приветствовал гостей — сдержанно, но тепло. Я заметила, как мама внимательно разглядывает его, ее взгляд скользил по шрамам на лице, по грубоватым чертам. Интересно, что она думает? Видит ли она то, что видела я в первые дни? Сурового, холодного воина, который не годится в мужья юной девушке? Или что-то другое?
— Добро пожаловать в замок Альба, — сказал Артур. — Для нас с Розой большая честь принимать вас.
— Спасибо, ваша светлость, — отец поклонился. — Рады быть здесь.
Теодор тем временем уже крутился вокруг, разглядывая башни замка. Его восторги немного разрядили обстановку, и я была благодарна брату за это.
***
Обед накрыли в малой столовой — без излишней помпезности, по-семейному. Артур сел во главе стола, я — по правую руку, родители — напротив, Теодор — рядом с отцом.
Первые минуты прошли в обычной светской болтовне. Как доехали? Хорошо, дороги сухие, погода прекрасная. Как чувствуют себя родственники? Все здоровы, благодарят за приглашение. Как прошел сезон в Лотарингии? Отлично, урожай зерна обещает быть рекордным.
Я слушала и почти не участвовала в разговоре. Смотрела на маму, на папу, на Теодора — и пыталась запомнить этот момент. Когда они уедут, когда я уеду — кто знает, когда мы увидимся в следующий раз? Возможно, очень не скоро.
Мама, как всегда, была безупречна. Даже после двух дней дороги она выглядела так, словно только что вышла от портнихи. Отец, напротив, был слегка растрепан — он никогда не заботился о внешнем виде. Теодор, устав от взрослых разговоров, уткнулся в тарелку с жарким.
— Роза, — вдруг обратилась ко мне мама, — расскажи, как ты проводишь время? Чем занимаешься?
Я замешкалась с ответом. Рассказывать правду было нельзя. Но и полная ложь была опасна — мама чувствовала фальшь.
— Я... помогаю по хозяйству, — сказала я осторожно. — Учусь управляться с замком. Изучаю...
— Она изучает финансы, — спокойно закончил за меня Артур. — Герцогиня взяла на себя проверку замковых счетов и, надо сказать, делает это весьма успешно.
Я удивленно посмотрела на него. Он говорил это с гордостью. С настоящей гордостью. Словно хвалился мной перед моими родителями.
— Финансы? — отец поднял бровь. — Вот как. Это неожиданно, Роза. Ты никогда не любила цифры.
— Я и сейчас не люблю, — сказала я чистую правду. — Но это необходимо.
— Похвально, — сказала мама. — Хорошая жена должна разбираться в делах мужа. Но не забывай и о других своих обязанностях.
Я поняла намек и почувствовала, как щеки заливаются краской. Обязанности. Дети. Продолжение рода. Тема, которую мама не могла не затронуть.
— Всему свое время, — сказала я.
— Время идет быстро, — мягко заметила она.
Я промолчала. Артур перевел разговор на другую тему, и я мысленно поблагодарила его.
***
После обеда мужчины отправились смотреть оружейную — Теодор буквально тащил Артура за рукав, а отец шел следом, посмеиваясь. Мы с мамой остались в гостиной.
Сарра принесла чай и удалилась. Я сидела в кресле у камина, сжимая в ладонях горячую чашку, и ждала. Мама расположилась напротив — прямая как струна, элегантная, с тем самым проницательным взглядом, от которого у меня с детства по спине бежали мурашки.
— У тебя красивый дом, — сказала она наконец.
— Это не мой дом, мама. Это дом Артура.
— Это твой дом, Роза. Ты герцогиня Альба. Все, что здесь есть, — твое.
Я промолчала. Формально она была права. Но по сути — я никогда не чувствовала этот замок своим. И уже не почувствую.
— Расскажи мне, — мама отставила чашку, — как у вас с мужем?
Вот он. Вопрос, которого я ждала и боялась.
— Хорошо, — сказала я.
— Роза. Я твоя мать. Меня не нужно обманывать.
Я выдержала паузу. Потом — тщательно отмеренная смесь правды и лжи:
— Все сложно, мама. Артур... он хороший человек. Он старается. В последнее время он стал намного внимательнее. Но...
— Но?
— Но я не знаю, люблю ли я его.
Это была правда. Самая страшная, самая глубокая правда. Я действительно не знала, люблю ли я мужа. И именно поэтому я должна была уйти. Потому что оставаться в браке без любви — значит обречь и себя, и его на пожизненное несчастье.
Мама долго молчала. Потом пересела ближе — со своего кресла на диван, рядом со мной. Взяла мою руку в свои.
— Расскажи все, — попросила она. — С самого начала.
И я рассказала. Не все — но многое.
Я говорила о том, как выходила замуж с надеждой. О том, как Артур был холоден в первые месяцы — не груб, нет, но отстранен, словно я была не женой, а предметом обстановки. О том, как я пыталась быть хорошей герцогиней. О том, как он уезжал — снова и снова. О том, как я плакала по ночам от одиночества.
Я не говорила о перерождении. Не говорила об Анжелике — это имя еще ничего не значило в этой жизни, и объяснять его появление было бы слишком сложно. Не говорила о том, что уже пережила все это однажды и знаю, чем все закончится: потерей ребенка, лихорадкой, смертью.
Но то, что я рассказала — о холоде, о расстоянии, о боли — было правдой. И мама это почувствовала.
Она слушала не перебивая. Только иногда сжимала мою руку сильнее.
— А потом, — продолжала я, — что-то изменилось. Буквально в один день. Он стал другим. Внимательным, заботливым. Начал дарить цветы, приглашать на прогулки. Это было... странно. Пугающе.
— Пугающе? Почему?
— Потому что я не понимала, зачем ему это. Словно он что-то задумал. Словно я должна быть благодарна, а я не могу. — Я отвела взгляд. — Я так долго ждала этой заботы, что когда она пришла — я уже закрылась.
Мама молчала. Потом тихо спросила:
— Ты хочешь уйти от него?
Я замерла. Вот он, главный вопрос.
— Я думала об этом, — призналась я. И это тоже было правдой. — Я даже готовилась.
— Готовилась? Как?
— Изучала финансы. Консультировалась с адвокатами. Хотела быть независимой, чтобы иметь возможность уйти, если... если все станет слишком плохо.
Я не сказала, что готовлюсь не «если», а «когда». Не сказала, что мой план уже почти готов. Но мама смотрела на меня, и мне казалось, что она видит больше, чем я говорю.
— А сейчас? — спросила она. — Ты все еще хочешь уйти?
Я почувствовала, как внутри все сжимается. Если я скажу «да» — она попытается переубедить меня. Будет говорить о долге, о чести, о том, что брак — это навсегда. Если я скажу «нет» — она не поверит. Потому что мои глаза говорят обратное.
Я выбрала третий путь.
— Я не знаю, мама. Я запуталась. Иногда мне кажется, что я могу полюбить его. Иногда — что я никогда не смогу. Я пытаюсь разобраться в себе. Поэтому я и работаю. Поэтому и учусь. Чтобы у меня было время подумать.
Мама посмотрела на меня долгим взглядом. Потом встала, подошла к окну и некоторое время смотрела в сад.
— Я хочу рассказать тебе кое-что, — сказала она. — О твоем отце. О нас.
Я насторожилась.
— Что?
— Ты знаешь, что наш брак тоже был устроен родителями?
— Да, конечно.
— Ты знаешь, что я не любила Генри, когда мы поженились?
Вот это было новостью.
— Нет. Ты никогда не говорила.
— Потому что это было не важно. — Она обернулась. — Мне было семнадцать, когда меня выдали за твоего отца. Он был старше на десять лет, вдовец, угрюмый, вечно занятый делами поместья. Первый год я чувствовала себя самой несчастной женщиной в империи.
— Мама...
— Подожди. — Она подняла руку. — Я тоже плакала по ночам. Я тоже думала, что совершила ужасную ошибку. Я даже написала письмо своей тетке в столицу с просьбой забрать меня. Но не отправила.
— Почему?
— Потому что твоя бабушка — моя мать — сказала мне то, что я запомнила на всю жизнь. Она сказала: «Лилиана, брак — это не про любовь. Брак — это про долг. Любовь придет потом, если ты будешь исполнять свой долг. А если не придет — ты все равно будешь достойной женой и матерью, и это лучше, чем быть влюбленной дурочкой, которая потеряла честь».
Я слушала, и что-то внутри меня сжималось. Долг. Честь. Слова, которые я слышала с детства. Слова, которые никогда не казались мне такими тяжелыми, как сейчас.
— И ты осталась?
— Да. Я осталась. Я перестала ждать любви и начала просто жить. Готовить, заниматься домом, помогать твоему отцу. И знаешь что?
— Что?
— Через год я поняла, что люблю его. Не за что-то. Не потому, что он стал другим. А просто потому, что он был моим мужем. Потому что он был хорошим человеком, который заботился обо мне — не словами, а делами.
Я молчала. Слова мамы звучали убедительно. Но они были о ней — не обо мне.
— Я рада за тебя, мама, — сказала я осторожно. — Правда, рада. Но...
— Но?
— Но я не ты.
Она посмотрела на меня долгим взглядом.
— Ты когда-нибудь хотела уйти от папы? — спросила я. — По-настоящему? Не просто написать письмо и не отправить, а собрать вещи и уйти?
— Никогда, — твердо сказала мама. — Даже в самые трудные времена.
— Никогда-никогда?
— Никогда. Потому что я знала: мой долг — быть с ним. Мой долг — любить его, даже когда это трудно. Мой долг — рожать ему детей и воспитывать их. Это то, ради чего женщина выходит замуж, Роза. Не ради бабочек в животе. Ради семьи. Ради дома. Ради детей.
Вот оно. То, ради чего она завела этот разговор. Она говорила о долге, но имела в виду меня. Она хотела, чтобы я осталась. Чтобы я смирилась. Чтобы я исполняла свой долг, как она когда-то.
— Мама, — сказала я тихо, — а если я не такая сильная, как ты? Если я не смогу?
— Сможешь. — Она вернулась на диван, взяла мои руки. — Ты моя дочь. Ты сильнее, чем думаешь.
— Ты не понимаешь. — Я покачала головой. — Дело не в силе. Дело в том, что я не хочу так жить. Я не хочу ждать год, два, десять лет, когда придет любовь. Я не хочу просыпаться каждое утро рядом с человеком, к которому ничего не чувствую, и говорить себе: «Это мой долг».
— Но это действительно твой долг, — тихо сказала мама.
— Почему? — я подняла на нее взгляд. — Почему это мой долг? Кто это решил? Ты? Бабушка? Общество? Закон? Разве я не имею права на счастье?
— Счастье — это не то, о чем пишут в романах, Роза, — мамин голос стал жестче. — Романы пишут старые девы, которые никогда не были замужем. Настоящее счастье — это когда твой муж возвращается домой уставший и грязный, а ты даешь ему чистое полотенце и горячий ужин. И он смотрит на тебя с благодарностью.
— И этого достаточно? Благодарного взгляда?
— Этого более чем достаточно. — Она сжала мои пальцы. — Послушай меня, дочка. Ты сейчас запуталась. Ты молода, ты неопытна. Но поверь моему опыту: любовь приходит через долг, а не до него. Твой муж — хороший человек. Я видела, как он смотрит на тебя. Дай ему шанс. Дай себе шанс. Не убегай.
Я долго молчала, глядя на наши переплетенные пальцы. У мамы были красивые руки — ухоженные, с изящными кольцами. У меня — такие же. И все же мы были разными. Она нашла свое счастье в долге. А я...
Я не знала, смогу ли.
— Я попробую, — сказала я наконец. — Правда, попробую.
Это была ложь. Мягкая, сострадательная ложь, сказанная для того, чтобы мама не волновалась. Я не собиралась пробовать. Я собиралась уходить. Но ей я этого сказать не могла.
Мама улыбнулась, явно приняв мои слова за чистую монету.
— Вот и умница, — она обняла меня. — А теперь давай выпьем еще чаю. И расскажи мне про эти твои финансы. Я, признаться, ничего в них не понимаю, но мне интересно.
И я начала рассказывать — о бирже, об акциях, о госпоже Винтер, о процентных ставках и облигациях. Мама слушала, кивала, задавала наивные вопросы. И я была благодарна ей за это — за то, что она позволила перевести разговор в безопасное русло.
Но внутри меня росло глухое, тяжелое чувство.
Мама не поняла. Мама не могла понять. Ее мир был миром, где долг важнее чувств, где брак — это навсегда, где женщина не имеет права выбирать. Но мой мир был другим. Я уже жила в том мире — и я знала, что не хочу в него возвращаться. Не хочу снова быть послушной женой, которая ждет мужа у окна и плачет в подушку. Не хочу снова терять ребенка из-за стресса и одиночества. Не хочу снова умирать от лихорадки в пустом замке, пока мой муж воюет на границе.
Я не могла сказать ей это. Но я знала: когда придет время, я уйду. Даже если это разобьет ей сердце.
***
Вечером мы снова собрались в столовой. На этот раз атмосфера была теплее — все уже освоились. Отец и Артур обсуждали военную тактику. Теодор, уставший после экскурсии, клевал носом над десертом. Мама улыбалась.
Я смотрела на них и думала о том, как все могло бы быть иначе. Если бы я любила Артура, этот вечер был бы идеальным. Семья вместе. Тепло, уют, смех. Но я не любила его. И притворство давалось все тяжелее.
После ужина Артур подошел ко мне в коридоре.
— Как прошел день? — спросил он. — Ты довольна?
— Да, — сказала я. — Спасибо, что пригласил их. Это много значит для меня.
— Я рад. — Он помолчал. — Твоя мама... она тебя любит. Это видно.
— Да. Она меня любит.
— И ты похожа на нее.
Я улыбнулась — автоматически, не задумываясь.
— Ты делаешь мне комплимент?
— Констатирую факт.
Мы постояли несколько секунд в молчании. Я чувствовала, что он хочет сказать что-то еще — что-то важное. Но я не была готова это услышать. Поэтому я просто кивнула и ушла в свою спальню.
За закрытой дверью я прислонилась лбом к прохладному дереву. Сердце колотилось быстро-быстро.
Скоро. Уже скоро. Нужно только дождаться, когда родители уедут. Нужно только дождаться, когда Артур отправится на границу. А потом — свобода.
Я открыла потайной ящик в столе и достала папку от Блэквуда. Прошение о разводе. Основание: длительное отсутствие мужа, пренебрежение супружескими обязанностями, моральная жестокость. Блэквуд говорил, что с такими бумагами у меня есть все шансы. Особенно если Артур будет на границе и не сможет явиться в суд.
Я перечитала документы. Все было готово. Не хватало только подписи — и нужного момента.
Захлопнув папку, я убрала ее обратно в ящик. Повернула ключ. Повесила его на цепочку, под платье.
Мама говорила о долге. О любви. О том, что нужно дать мужу шанс.
Но я уже дала ему шанс. В другой жизни. И он его упустил.
Второго шанса не будет.
***
На следующее утро я спустилась к завтраку с легкой головной болью — следствие беспокойной ночи. Все уже были в сборе: родители, Теодор, Артур.
— Доброе утро, милая, — отозвалась мама.
— Ты сегодня поздно, — заметил Теодор с набитым ртом. — Я уже успел в оружейную сходить и обратно.
— Ты ходил в оружейную без герцога? — нахмурился отец.
— Герцог разрешил.
— И все равно, это неприлично.
— Ничего страшного, — Артур махнул рукой. — Мальчику интересно.
Теодор просиял. Я смотрела на них и чувствовала странную отстраненность. Словно я была здесь, но в то же время — где-то далеко. Уже уехала. Уже была в столице. Уже жила своей новой, свободной жизнью.
После завтрака отец изъявил желание осмотреть конюшни. Артур вызвался сопровождать его, и я знала, что они пропадут там на несколько часов. Теодор увязался за ними. Мы с мамой остались вдвоем.
— Давай прогуляемся по саду, — предложила она. — Покажешь мне свои розы.
Я согласилась. Мы пошли по знакомым дорожкам, мимо кустов, мимо фонтана. Я показывала маме цветы, рассказывала о садовнике, который служил здесь уже двадцать лет. Но мысли мои были далеко.
— Роза, — вдруг сказала мама, — я хочу, чтобы ты кое-что поняла.
— Что?
— Ты можешь изучать финансы. Можешь работать. Можешь строить карьеру — если твой муж не против. Но никогда не забывай о главном.
— О чем?
— О своем долге. — Она взяла меня за руку. — Твой долг перед мужем — любить его. Твой долг перед семьей — родить детей. Все остальное — вторично. Финансы, биржа, акции — это все исчезнет, Роза. Деньги приходят и уходят. А семья — это навсегда.
Я молчала. Вчера она уже говорила это — почти теми же словами. Но сегодня они звучали жестче.
— Я не говорю, что ты должна быть рабыней, — продолжала мама. — Я не говорю, что ты должна терпеть унижения или жестокость. Но твой муж не жесток. Твой муж — хороший человек, который любит тебя. И твой долг — ответить ему тем же.
— Даже если я не чувствую любви?
— Даже если. Чувства придут. А если нет — ты все равно будешь достойной женой. Брак — это не только про радость. Это про ответственность. Ты взяла эту ответственность, когда сказала «да» у алтаря. Теперь неси ее с честью.
Я посмотрела на маму — на ее спокойное, красивое лицо, на седые нити в волосах, на морщинки вокруг глаз. Она верила в то, что говорила. Искренне, глубоко, без тени сомнения. Она прожила так всю жизнь — и была счастлива.
Но я не могла так.
— Я поняла, — сказала я. — Спасибо, мама.
И я поняла. Просто поняла другое. Поняла, что мы говорим на разных языках. Что ее правда — не моя правда. Что ее долг — не мой долг. И что чем скорее я уйду, тем лучше для нас обеих.
Мама обняла меня, и я позволила ей. Стояла, чувствуя тепло ее рук, и думала о том, как скоро все закончится. Родители уедут. Артур уедет. И я уеду.
И начнется новая жизнь.
***
Поздней ночью, когда все разошлись, я сидела в своем кабинете и смотрела на огонь в камине.
Родители были здесь всего второй день, но эти дни истощили меня. Постоянное напряжение, постоянная игра. Я должна была улыбаться, когда хотелось плакать. Говорить «все хорошо», когда внутри была пустота. Притворяться любящей женой, когда я считала дни до побега.

