
Полная версия:
Муж Против Развода

1 глава.
От лица Розы Альба
Я открыла глаза и увидела балдахин.
Темно-синий бархат, расшитый серебряными нитями. Фамильный герб Альба — скрещенные мечи на фоне горного пика.
Я закричала. Или попыталась — из горла вырвался только хрип.
Я села. Руки тряслись. Сердце колотилось где-то в горле. Я ощупывала себя — живот плоский, тело легкое, никакой боли, никакой лихорадки.
Комната была та же. Герцогская спальня в замке Альба. Но что-то было не так. Свет — он был не тот. Запах — он был другой. Все было так, каким я помнила это... когда?
Я встала — босая, в ночной рубашке, которая была мне слегка велика. Подошла к окну. Отдернула штору.
Внутренний двор. Утро. Слуги у конюшни запрягают лошадей. На плацу тренируется стража. Капитан Маркус размахивает руками, командуя. Все как всегда. Кроме...
Я присмотрелась. Фонтан. Его починили. Я помнила, что фонтан был сломан — трещина пошла после прошлогодних морозов. Но сейчас вода била исправно. И еще — клумба у восточной стены. Розы, которые я велела посадить три месяца назад. Их не было. Вместо них рос старый кустарник, который я приказала выкорчевать.
Что за чертовщина?
Я опустила взгляд на свои руки. Кольцо. Обручальное кольцо — серебро с гербом Альба. Я помнила, как в лихорадке оно соскользнуло с исхудавшего пальца и упало на пол. Элиза подняла его и положила на столик у кровати. Но сейчас оно было на месте.
Я умерла. Я помнила, как умерла. Я видела темноту, чувствовала, как уходит жизнь. Я попрощалась с мужем.
Но я была жива.
И тут оно хлынуло — все сразу.
Свадьба. Первая брачная ночь. Холодные месяцы ожидания. Беременность. Анжелика. Выкидыш. Лихорадка. Смерть.
***
Первые месяцы брака я старалась изо всех сил.
Вставать приходилось ни свет ни заря. Замок Альба был огромным — не чета нашему скромному графскому поместью. Здесь было больше ста слуг, три кухни, две библиотеки, оружейная, конюшня на сорок лошадей, псарня, соколятня. Всё это требовало надзора. Всё это требовало твердой женской руки.
Я училась всему на ходу. Бухгалтерские книги, которые вел старый мажордом, поначалу казались мне китайской грамотой. Я просиживала над ними до полуночи, сверяя расходы на зерно, фураж, свечи, жалованье прислуги.
Ключница, госпожа Марта, сухопарая женщина с вечно поджатыми губами, поначалу смотрела на меня с откровенным недоверием. Думала, наверное, что юная герцогиня — пустышка, которая будет только мешать. Но я не отступала. Записывала каждое имя, запоминала каждую мелочь. У кухарки Агнесс — больная мать в деревне, ей нужен лишний выходной раз в месяц. У старшего конюха Томаса — сын-подросток, которого пора пристраивать в ученики к кузнецу. У горничной Элизы — слабые легкие, ей вредно работать в сырых помещениях.
Через два месяца Марта посмотрела на меня с чем-то похожим на уважение.
— Вы хорошо справляетесь, ваша светлость, — сказала она однажды после утреннего обхода.
— Спасибо, Марта, — ответила я, и в груди потеплело.
Но мои старания замечали все, кроме одного человека. Кроме того, ради кого я все это делала.
Герцог почти не бывал дома. Через неделю после свадьбы его вызвали в столицу — какое-то важное совещание с императором. Потом — инспекция северных фортов. Потом — очередная стычка с кочевниками на перевале. Он приезжал на три дня, на пять, максимум на неделю, и снова исчезал.
Каждое его возвращение я встречала в холле. С улыбкой. С вопросом о здоровье. С докладом о делах в замке. Он слушал, кивал, иногда говорил: «Хорошо, продолжайте в том же духе». И уходил к себе в кабинет.
Иногда мне казалось, что я — не жена, а управляющая, которую наняли для ведения хозяйства.
Но я не жаловалась. Я помнила наставления матушки: «Мужчина ценит в женщине терпение. Не будь навязчивой. Дай ему время».
И я давала ему время. Я ждала.
Вечерами, когда он возвращался из поездок, я садилась рядом с ним у камина. Он просматривал какие-то бумаги, карты, донесения. Я брала вышивание или книгу и сидела тихо, боясь нарушить его покой. Иногда я начинала рассказывать ему о том, что случилось за день, — о сгоревшем пироге, о новом сорте роз, который высадил садовник, о том, как младший конюх влюбился в дочку кузнеца.
Мне казалось, что эти истории делают нас ближе. Что так и выглядит семейная жизнь — муж работает, жена делится мелочами. Что именно из таких мелочей и строится близость.
Но однажды, рассказывая о том, как повар пересолил суп и весь замок хохотал, я заметила, что герцог меня не слушает. Его взгляд был прикован к карте. Он даже не кивал — он просто меня не слышал.
Я замолчала на полуслове. Он не заметил.
Потом, конечно, он поднял голову:
— Вы что-то сказали?
— Нет, милорд. Ничего важного.
Я больше не рассказывала ему о мелочах. Я вообще старалась меньше говорить в его присутствии. Мне казалось, что его тяготит моя болтовня.
А позже я поняла главное: ему было неинтересно. Я была неинтересна. Вся моя жизнь, все мои мысли, заботы и радости — все это пролетало мимо него, как осенние листья мимо окна.
Он исполнял супружеский долг — раз в две-три недели, когда бывал дома. Всегда молча. Всегда сдержанно. Иногда мне казалось, что он смотрит сквозь меня — на стену, на герб, на что-то, видимое ему одному. Он ни разу не поцеловал меня за пределами спальни. Ни разу не сказал, что я красивая. Ни разу не спросил, о чем я думаю, чего хочу, о чем мечтаю.
Но я все еще надеялась. Я говорила себе: он просто такой человек. Военный. Привыкший к дисциплине и одиночеству. Он не умеет выражать чувства, но это не значит, что их нет. Надо только подождать. Надо только постараться еще немного.
И однажды, думала я, он посмотрит на меня — и увидит. По-настоящему увидит.
Он посмотрел. Но это было потом. И совсем не так, как я мечтала.
***
Это случилось через четыре месяца после свадьбы.
Герцог вернулся из очередной поездки особенно мрачным. На границе было неспокойно — кочевники объединились под началом какого-то нового вождя и начали крупные набеги. Он почти не выходил из кабинета, совещался с офицерами, рассылал гонцов.
А я узнала, что беременна.
Уже неделю меня мутило по утрам. Грудь стала чувствительной, появилась странная слабость. Старая Марта, ключница, первая заметила — посмотрела на меня за завтраком, когда я отодвинула тарелку с яичницей, и понимающе кивнула.
— Позвать доктора, ваша светлость?
Доктор — пожилой господин Винсент, служивший семье Альба еще при отце герцога, — подтвердил мои догадки. Срок маленький, около месяца, но сомнений нет. Я жду ребенка.
Я помню, как сидела в кресле после его ухода и не могла поверить своему счастью. Ребенок! У меня будет ребенок. Наследник герцога Альба. Маленький человечек, который будет любить меня просто за то, что я его мама.
Я хотела сразу побежать к мужу. Поделиться новостью. Увидеть его лицо — может быть, впервые за все время он улыбнется мне.
Но я не пошла. Испугалась.
Что, если он не обрадуется? Что, если он посмотрит на меня своим обычным холодным взглядом и скажет: «Хорошо, я обеспечу все необходимое»? Или того хуже — промолчит? Или скажет, что сейчас не время, слишком сложная обстановка на границе?
Я решила подождать. Выбрать подходящий момент. Когда он будет в настроении, когда отдохнет, когда мы останемся вдвоем.
Момент все не наступал. Дни шли, а герцог был занят, раздражен, недоступен. Я носила свою тайну в себе — драгоценную, хрупкую, страшную. И чем дольше я молчала, тем тяжелее становилось сказать.
В ту ночь я проснулась от того, что меня снова тошнило. Осторожно, чтобы не разбудить мужа, я выбралась из постели и подошла к окну. Открыла створку — холодный ночной воздух хлынул в комнату. Я стояла и смотрела на луну, кутаясь в плед.
И вдруг заплакала.
Это были не тихие, сдержанные слезы, которые я позволяла себе в подушку. Это были рыдания — беззвучные, сотрясавшие плечи. Я не могла остановиться. Я плакала от страха, от одиночества, от усталости. От того, что я жду ребенка от человека, который меня не любит. От того, что я не знаю, как сказать ему об этом. От того, что впереди — неизвестность, и мне страшно.
Я стояла у окна и думала о своей матушке. Как она носила меня? Как отец смотрел на нее, когда узнал? Она рассказывала: он взял ее на руки и закружил по комнате, а потом побежал звонить в колокол, чтобы объявить всему поместью.
А мой муж спит. И ему все равно.
Я услышала за спиной шорох. Обернулась — герцог повернулся на другой бок. Мне показалось или он смотрит на меня?
Нет. Спит. Или притворяется.
Я простояла у окна до рассвета. А утром герцог уехал на очередные две недели. И я ничего ему не сказала.
***
Он вернулся холодным октябрьским вечером. Я встретила его в холле, как всегда — с улыбкой, с бокалом подогретого вина, которое он любил после дороги. Смотрела на него и гадала: скажет ли он что-нибудь? Заметит ли, что я похудела? Что под глазами тени?
— Добрый вечер, милорд. Как прошла поездка?
— Приемлемо, — ответил он, снимая перчатки. — Ужин подавайте в кабинет, у меня много работы.
— Конечно, милорд.
Но я не ушла. Я стояла перед ним, сжимая руки, и чувствовала, как колотится сердце. Сейчас или никогда. Сейчас. Скажи. Просто скажи...
— Милорд, — выдохнула я, — я должна вам кое-что сообщить.
Он поднял бровь. В его карих глазах мелькнуло что-то — может быть, раздражение от того, что его задерживают от работы.
— Слушаю.
— Я... я жду ребенка. Доктор Винсент подтвердил. Примерно два месяца.
Повисла пауза. Тишина, в которой я слышала, как трещат дрова в камине и как где-то далеко лает собака.
— Хорошо, — сказал он. — Я обеспечу все необходимое. Распорядитесь, чтобы доктор регулярно вас осматривал.
И всё. Он кивнул мне — коротко, по-деловому — и ушел в кабинет. Его шаги затихли в конце коридора, а я все стояла в холле, глядя ему вслед.
«Я обеспечу все необходимое». Словно я просила новую карету. Словно я сообщила ему о поломке в конюшне. Словно речь шла не о нашем ребенке, а о статье расходов.
«Хорошо». Он сказал «хорошо». Не «я счастлив». Не «это чудесная новость». Не «иди ко мне, дай я тебя обниму». Просто «хорошо».
Я поднялась в спальню. Села на край постели — той самой, где он исполнял свой супружеский долг раз в две недели, глядя в стену. И разрыдалась.
В тот вечер что-то сломалось во мне окончательно. Какая-то последняя, тонкая, как паутинка, ниточка надежды. Я больше не верила, что он меня полюбит. Я больше не верила, что стану для него кем-то бо́льшим, чем управляющая замком и мать его наследника.
Но у меня будет ребенок. Мой ребенок. Маленькое существо, которое будет любить меня. И я буду любить его — больше всего на свете. Я отдам ему всю ту любовь, которую мой муж отверг.
Я говорила себе это, вытирая слезы. Я убеждала себя, что этого достаточно. Что я справлюсь.
А потом в нашем доме появилась Анжелика.
***
Это был холодный ноябрьский вечер. Ветер выл в трубах, дождь хлестал по стеклам. Я сидела в малой гостиной, перебирала детские вещи — мы с горничной как раз начали готовить приданое для малыша. Крошечные распашонки, чепчики, пеленки — я перебирала их и улыбалась.
В замке было тепло и тихо. Герцог только что вернулся из поездки по северным фортам — усталый, продрогший. Я сама принесла ему горячего вина в кабинет. Он даже кивнул мне почти любезно.
И вдруг — шум в холле. Голоса. Звонкий женский смех.
Я насторожилась. Отложила шитье и вышла в коридор.
Внизу, в холле, рядом с моим мужем стояла женщина. Молодая, стройная, светловолосая. На ней было дорожное платье из синего бархата — слишком нарядное для дороги, слишком дорогое для обычной посетительницы. Ее лошадь, которую как раз уводил конюх, была породистой, с блестящей шерстью и серебряной сбруей.
Она обнимала моего мужа.
Обнимала. Моего мужа. В моем доме.
Я замерла на лестнице. Сердце бешено колотилось.
— Артур! Сколько лет! — щебетала она, отстраняясь и разглядывая его. — Ты совсем не изменился! Все такой же мрачный и красивый!
Герцог не улыбался, но и не отстранял ее. Он стоял спокойно, руки за спиной, и смотрел на нее с каким-то странным выражением.
— Анжелика, — произнес он. — Какими судьбами?
Анжелика. Я вспомнила — он упоминал это имя однажды. Дочь какого-то барона, соседка по северным землям. Они росли вместе, играли в детстве. Он говорил о ней мельком, без особого интереса. Я тогда не придала значения.
Но теперь она стояла в нашем холле и смотрела на моего мужа так, словно имела на это право.
Я спустилась. Медленно, стараясь не показать волнения. Сложила руки на животе — в защитном жесте.
— Милорд? — позвала я тихо.
Он обернулся. Наши взгляды встретились.
— Роза, — сказал он. — Познакомься. Это Анжелика Крисли, дочь моего старого соседа. Она поживет у нас некоторое время.
Он сказал это так просто, так буднично. Словно речь шла о том, чтобы приютить бездомного котенка. Словно не требовалось спросить моего мнения. Словно это не был наш общий дом.
Я посмотрела на Анжелику. Она улыбалась — лучезарно, открыто. Но в ее голубых глазах мелькнуло что-то такое, от чего у меня по спине пробежал холодок.
— Добро пожаловать в наш дом, — сказала я ровно, как подобает хозяйке.
— О, вы, должно быть, Роза! — она всплеснула руками. — Артур рассказал мне о вас!
«Артур». Она назвала его по имени. Не «герцог», не «милорд» — просто «Артур». Так, как имела право называть его только я, его жена.
Я улыбнулась. Герцогине не пристало показывать ревность.
— Надеюсь, вам будет удобно, леди Крисли. Я распоряжусь, чтобы вам приготовили комнату.
— О, пожалуйста, зовите меня просто Анжелика! — она подошла ко мне и взяла за руки. — Мы ведь теперь почти семья, правда?
Почти семья.
Я выдержала ее взгляд. Не отвела своего. Я была дочерью графа Лотаринского и женой герцога Альба. Я не позволю какой-то провинциальной баронессе унизить меня.
— Комнату, — повторила я, мягко высвобождая руки. — Слуги проводят.
Я развернулась и ушла. С прямой спиной. С гордо поднятой головой.
Но внутри меня все дрожало.
***
Анжелика освоилась в замке с пугающей быстротой.
Уже через три дня она знала, где находится библиотека, оружейная, конюшня, малая и большая столовые. Через неделю — имена всех слуг. Через две — распорядок дня герцога.
Это последнее я заметила особенно отчетливо. Анжелика появлялась именно там, где был Артур. Утром, когда он выходил на прогулку перед завтраком, она уже сидела в саду — свежая, в легком платье, с книгой в руках. Днем, когда он работал в кабинете, она находила повод зайти — то спросить совета о каком-то мифическом наследстве, то попросить книгу из его личной библиотеки. Вечером, когда он отдыхал у камина, она садилась напротив и начинала вспоминать детство.
— А помнишь, Артур, как мы лазали на старый дуб? Ты упал и разбил колено, а я перевязывала тебе рану своим платком!
— Помнишь, как ты учил меня стрелять из лука? Я все стрелы переломала, а ты злился, но не показывал виду!
— А помнишь, как мы играли в свадьбу? Ты был женихом, а я невестой. Кто бы мог подумать, что ты женишься на другой!
Это последнее она сказала со смехом, но взгляд, брошенный на меня, был острым как бритва. Мол, смотри, что ты у меня украла.
Герцог слушал. Иногда улыбался — редко, скупо, но улыбка все равно пробивалась сквозь его обычную холодность. Они говорили о вещах, которых я не знала и не могла знать. О людях, с которыми я никогда не встречалась. О местах, где я никогда не была.
Я сидела в углу с вышиванием и чувствовала себя лишней. Чужой в собственном доме.
Я пыталась быть разумной. Говорила себе: она просто подруга детства. Они выросли вместе. Естественно, у них есть общие воспоминания. Это ничего не значит. Герцог — мой муж, и он никогда не давал повода сомневаться в его верности.
Но потом я стала замечать другое.
То, как она смотрела на него. Не как на друга детства. Как на мужчину. Долгие, задерживающиеся взгляды. Быстрые улыбки. Поправленные волосы и прикушенные губы.
То, как она касалась его. При каждом удобном случае. Поправить воротник. Смахнуть пылинку с плеча. Дотронуться до руки, когда смеялась над его словами.
То, как она одевалась. Ее первые наряды были скромными — дорогими, но сдержанными. Но прошла неделя, и она начала выходить к ужину в платьях с глубоким декольте, с открытыми плечами, с прозрачными вставками. Она красилась. Душилась. Она явно старалась выглядеть привлекательной.
Для кого? Ответ был очевиден.
И еще — ее фразы. Она постоянно подчеркивала, как давно знает герцога. Как хорошо его понимает. Как много у них общего.
— О, Артур никогда не любил сладкое, — говорила она, отодвигая от него десерт. — Я это с детства помню. Правда, дорогой?
«Дорогой». Она назвала его «дорогой». Прямо при мне.
Герцог не поправлял ее. Не делал замечаний. Вообще не замечал, что что-то не так.
Или делал вид, что не замечает.
***
«Мама, я устала. Я больше не могу. Он холоден как лед, а в нашем доме живет женщина, которая смотрит на него голодными глазами. Я не знаю, что делать. Я думала, что смогу завоевать его любовь. Я ошиблась».
Я дописала, сложила письмо, но не отправила. Просто положила в шкатулку и заперла.
На следующий день я потеряла ребенка.
***
Это случилось рано утром. Солнце еще не встало, за окнами висел серый ноябрьский туман. Я проснулась от боли — резкой, режущей, внизу живота.
Сначала я подумала, что это обычное недомогание. Такое бывает на ранних сроках, говорил доктор. Но боль не проходила. Она усиливалась — волнами, спазмами, от которых темнело в глазах.
Я попыталась встать — и вскрикнула. По ногам потекло теплое. Я опустила взгляд и увидела кровь.
Много крови. Слишком много.
— Помогите, — прошептала я. А потом закричала: — Помогите! Кто-нибудь!
Дверь распахнулась. Кажется,Сарра была где-то рядом. Она увидела меня — и побледнела как полотно.
— Ваша светлость! Боже мой! Я сейчас, я позову доктора!
Дальше все было как в тумане. Крики, беготня, чьи-то руки, которые поднимали меня и укладывали обратно. Боль — белая, ослепляющая, разрывавшая тело изнутри. И кровь — теплая, липкая, пропитывавшая простыни.
Я помню, как появился герцог. Его лицо — бледное, напряженное. Он что-то говорил, но я не слышала слов. Он держал меня за руку — впервые за долгие месяцы он держал меня за руку не по обязанности, а по-настоящему, сильно, почти до боли.
— Роза, — повторял он. — Роза, держись. Врач сейчас придет.
Но врач уже пришел. Старый доктор Винсент колдовал надо мной, что-то делал, давал какие-то капли. Его лицо было мрачным.
— Простите, — прошептала я, глядя на мужа. — Простите... я не смогла...
— Молчи, — хрипло сказал он. — Молчи, все будет хорошо. Врач сделает все возможное.
Но я знала — хорошо не будет. Я чувствовала, как жизнь уходит из меня. Не только ребенка — моя собственная жизнь, моя душа, моя надежда. Все утекало вместе с кровью.
Я потеряла сознание. А когда очнулась — был уже вечер. В комнате горела свеча. У постели сидела Сарра. Она плакала.
— Ваша светлость, — она сжала мою руку. — Простите... ребенок...
Я закрыла глаза. Ребенка нет. Моего маленького, моего родного, моего единственного. Того, кого я уже любила больше жизни. Того, кто должен был любить меня.
— Доктор сказал... — Сарра всхлипнула, — доктор сказал, что это из-за стресса. Из-за волнений. Вы слишком много нервничали, ваша светлость.
Стресс. Волнения. Да, я много нервничала. Я плакала ночами. Я смотрела, как чужая женщина охотится за моим мужем. Я слушала, как родной человек называет меня «капризной девчонкой».
И мое тело не выдержало. Оно предало меня. Оно убило моего ребенка — моего малыша, который был ни в чем не виноват.
— Мне очень жаль, ваша светлость, — прошептала Сарра.
Я ничего не ответила. Просто лежала и смотрела в потолок.
В тот день я умерла в первый раз.
***
Следующие дни я почти не помню. Я лежала в постели и смотрела в стену. Ела, когда приносили еду. Пила, когда подавали воду. Но внутри меня была пустота. Огромная, черная, всепоглощающая.
Герцог приходил. Садился у постели. Держал за руку. Что-то говорил. Я не слушала. Какая разница, что он говорит? Ребенка не вернуть.
Я знала, что Анжелика уехала. Слуги рассказали — герцог выгнал ее в тот же день, когда я потеряла ребенка. Грубо, без церемоний. Она плакала, кричала, что-то требовала. Он просто велел страже вывести ее за ворота.
Но мне было все равно. Она уехала, но ребенок не вернулся. Ее выгнали — но что это меняло? Муж, который не смог защитить меня при жизни моего малыша, теперь прогонял ту, из-за кого я страдала. Слишком поздно. Слишком.
Если бы он сделал это раньше. Если бы он послушал меня. Если бы он обнял меня вместо того, чтобы говорить «повзрослей». Если бы...
Бесконечные «если бы», которые крутились в голове, как заезженная пластинка.
Герцог пытался разговаривать. О чем — не помню. Кажется, о том, что все наладится. Что у нас еще будут дети. Что нужно только время.
«У нас будут дети». Я смотрела на него — и не видела. Чужой человек. Холодный, покрытый шрамами мужчина, с которым я прожила почти год и которого так и не смогла полюбить по-настоящему.
Нет, это неправда. Я любила его. В том-то и дело. Я любила его, а он растоптал мою любовь. Растоптал молча, спокойно, без злобы — просто потому, что не умел по-другому. Или не хотел.
И теперь, когда я смотрела на него, я не чувствовала ничего. Даже боли. Даже обиды. Только пустоту.
Наверное, в этом и есть настоящая смерть любви. Не в ненависти, не в разочаровании. А в пустоте. В звенящем, ледяном безразличии.
***
А потом началась лихорадка.
Сначала доктор думал — обычная простуда. Организм ослаблен после выкидыша, иммунитет на нуле, неудивительно, что я подхватила инфекцию. Он прописал теплое питье, травяные отвары, покой.
Но мне не становилось лучше. Температура поднималась все выше. Я металась в бреду, то проваливаясь в тяжелое забытье, то выныривая из него на несколько минут.
В бреду я видела маму. Она сидела у моей постели и гладила меня по голове, как в детстве, когда я болела. Я видела Теодора — он вырос, стал высоким, красивым юношей, и смотрел на меня с тревогой.
Я видела нашего ребенка. Маленького, с темными волосами, как у отца. Он звал меня, тянул ручки, но я не могла до него дотянуться.
И еще я видела герцога. Он был рядом — я знала это, хотя в бреду мне казалось, что это сон. Он держал меня за руку. Иногда что-то говорил. Его голос пробивался сквозь горячечный туман:
— Роза... прошу тебя... держись...
Я пыталась ответить, но губы не слушались. Я хотела сказать: «Зачем ты здесь? Ты же не любишь меня. Ты никогда меня не любил. Уходи. Оставь меня в покое».
Вместо этого из горла вырывались какие-то бессвязные звуки.
Однажды ночью — или днем? я уже не различала — я открыла глаза и увидела его лицо. Он сидел на краю постели, бледный, осунувшийся, с темными кругами под глазами. Его карие глаза смотрели на меня — и в них было что-то... странное. Что-то, чего я никогда не видела раньше.
Страх. Настоящий, животный страх.
— Роза, — прошептал он. — Не уходи. Пожалуйста. Я знаю, что я... я был дураком. Я все исправлю. Только не уходи.
Я хотела рассмеяться. Исправить? Что можно исправить, когда ребенок мертв? Когда любовь умерла? Когда я сама уже почти на том свете?
Но смеяться не было сил. Я просто закрыла глаза и провалилась в темноту.
***
Вся моя жизнь — точнее, та жизнь, которую я уже прожила, — пролетела перед глазами, как страшный сон, от которого наконец проснулась.
Я опустилась на пол. Прислонилась спиной к стене. Обхватила колени руками. И засмеялась.
Это был нервный, истерический смех — смех человека, который только что понял, что получил второй шанс.
Я жива. Я снова здесь. В этом замке, с этим мужчиной, в этой проклятой ситуации. Но теперь я знаю, что будет дальше. Я знаю каждую ошибку, которую совершила в прошлой жизни. Каждую иллюзию, которой тешила себя. Каждую надежду, которая разбилась.
В прошлой жизни я была наивной девочкой, которая верила в любовь. Которая думала, что терпением и кротостью можно завоевать сердце мужчины. Которая ждала, надеялась, плакала в подушку и в итоге потеряла все — ребенка, здоровье, жизнь.
Теперь все будет иначе. Я не повторю своих ошибок. Я не позволю снова себя сломать. Я не стану ждать любви от человека, который не способен ее дать.

