Матрица и Ислам: взлом реальности. Живем ли мы в симуляции? Книга вторая Священные Писания как руководство по эксплуатации.

Разумеется, знание греческого языка не было недоступно всем жителям Палестины. В восточных областях Римской империи существовала многоязычная среда. Поэтому утверждать, будто галилейский рыбак физически не мог знать греческого, было бы исторически неверно. Но между способностью разговаривать на другом языке и созданием сложного литературно-богословского произведения существует существенная разница. Чтобы признать традиционное авторство, нужны свидетельства, связывающие конкретного апостола с конкретным текстом. Само название книги такой связи не устанавливает.

Ещё один важный вопрос — время написания Евангелий. Большинство современных исследователей относит Евангелие от Марка приблизительно к 65–75 годам нашей эры, Матфея и Луку — к 80–90 годам, а Иоанна — к концу I века, иногда допуская начало II века.[21] Это означает, что повествования создавались спустя десятилетия после событий, которые описывают. Если относить распятие Иисуса примерно к 30 году, то Евангелие от Марка отделяет от него около сорока лет, а последние из канонических Евангелий — приблизительно шестьдесят или семьдесят лет.

За такой промежуток времени меняется целое поколение. Люди умирают, общины переселяются, рассказы передаются новым слушателям, появляются новые обстоятельства и вопросы. Устное предание продолжает жить, но его передача уже зависит от памяти рассказчиков, интересов общин и существующих письменных материалов. Именно в этой среде формировались евангельские повествования.

Датировка связана и с историческими событиями, отражёнными в самих текстах. В 70 году римские войска разрушили Иерусалимский храм. Для иудаизма это стало катастрофой, последствия которой ощущались на протяжении многих поколений. В Евангелиях содержатся слова Иисуса о будущем разрушении храма. Например, у Марка читаем:

«Видишь сии великие здания? все это будет разрушено, так что не останется здесь камня на камне» (Марка, 13:2).

В Евангелии от Луки описание приобретает ещё более конкретные черты:

«Когда же увидите Иерусалим, окруженный войсками, тогда знайте, что приблизилось запустение его» (Луки, 21:20).

Историки и библеисты рассматривают эти места при определении времени создания Евангелий. Особенно подробное описание военной угрозы у Луки нередко связывают с осмыслением уже произошедшего разрушения Иерусалима. Вопрос заключается в том, передают ли эти строки пророческие слова, произнесённые до события, или отражают их литературную обработку после катастрофы. Одним только содержанием стиха окончательно решить вопрос нельзя, поэтому исследователи сопоставляют его с другими историческими и литературными признаками. Но сам факт важен: датировка Евангелий устанавливается не церковным преданием, а исследованием языка, источников и исторических обстоятельств их возникновения.

Наконец, остаётся ещё одна проблема — различия между самими Евангелиями. Если бы четыре книги представляли собой независимые записи непосредственных очевидцев, следовало бы ожидать, что каждая из них сохранит собственные особенности свидетельства. Однако при сравнении обнаруживается иная картина: целые эпизоды повторяются с близкими формулировками, тогда как другие события описаны по-разному.

Например, родословие Иисуса в Евангелии от Матфея отличается от родословия у Луки. Матфей ведёт линию от Давида через Соломона, а Лука — через Нафана, другого сына Давида (Матфея, 1:6–16; Луки, 3:23–31). Даже имя отца Иосифа указано по-разному: у Матфея это Иаков, у Луки — Илий. Перед нами не разница в написании одного имени, а две разные последовательности предков. И обе находятся в книгах, которые христианская традиция признаёт богодухновенными.

Не менее заметны расхождения в повествованиях о событиях после распятия. В Евангелии от Матфея женщины у гробницы встречают ангела, который сообщает о воскресении Иисуса. У Марка в гробнице находится юноша в белой одежде. Лука рассказывает о двух мужах в блистающих одеждах, а Иоанн — о двух ангелах, которых Мария видит позднее, когда заглядывает в гробницу (Матфея, 28:1–7; Марка, 16:1–7; Луки, 24:1–7; Иоанна, 20:11–13). Различаются и последовательности отдельных событий. Эти особенности невозможно обнаружить, читая каждое Евангелие отдельно; они становятся очевидными лишь тогда, когда четыре повествования кладут рядом и внимательно сопоставляют.

Именно таким способом работает историческое исследование древних текстов. Оно не начинает с готового убеждения, что традиционное название обязательно соответствует настоящему автору. Оно ищет внутренние свидетельства, изучает древние рукописи, сопоставляет независимые источники и устанавливает, что можно подтвердить документально. В отношении четырёх канонических Евангелий результат оказывается существенно сложнее привычного представления о четырёх людях, которые просто записали увиденное собственными глазами.

Итак, мы имеем четыре греческих повествования об Иисусе, составленные через десятилетия после описываемых событий. Их авторы не представляются в самих текстах именами Матфея, Марка, Луки и Иоанна. Традиционные имена засвидетельствованы в ранней церковной литературе, но прямых авторских подписей не сохранилось. Один из евангелистов открыто говорит об использовании предшествующих рассказов, а сравнение книг обнаруживает как значительные совпадения, так и существенные расхождения.

Но особенно интересное открытие ожидает нас при сопоставлении первых трёх Евангелий. Некоторые их отрывки настолько похожи, что объяснить это простым совпадением независимых воспоминаний трудно. Более того, сходство прослеживается не только в описываемых событиях, но и в последовательности повествования, подборе выражений и самих греческих словах.

Кто же у кого заимствовал? И если евангелисты пользовались уже существовавшими письменными источниками, что это говорит о происхождении текстов, которые впоследствии стали считаться Словом Божьим?

Синоптическая проблема: кто у кого заимствовал

Представьте, что перед вами три книги, написанные якобы разными свидетелями одного события. Вы открываете первую и читаете рассказ. Затем вторую — и неожиданно обнаруживаете не просто похожую историю, а почти те же предложения, те же выражения и ту же последовательность действий. В третьей книге повторяется та же картина. Иногда совпадают целые фразы, а иногда один автор словно сокращает рассказ другого, убирая подробности или заменяя отдельные слова. Какой вывод сделал бы исследователь, обнаружив подобное сходство в трёх древних документах? Скорее всего, он начал бы искать общий письменный источник.

Именно с такой проблемой столкнулись исследователи Нового Завета. Три Евангелия — от Матфея, Марка и Луки — настолько похожи друг на друга, что получили особое название: синоптические, от греческого слова, означающего возможность рассматривать их вместе. Если расположить соответствующие отрывки рядом, обнаруживается удивительная закономерность: совпадают не только события, но и их порядок, построение предложений, отдельные слова и даже особенности греческого текста. Речь идёт не о нескольких случайных совпадениях. Литературная зависимость между этими книгами прослеживается на протяжении значительной части повествования.

Возьмём для примера историю об исцелении прокажённого. У Марка человек подходит к Иисусу и просит очистить его от болезни:

«Если хочешь, можешь меня очистить» (Марка, 1:40).

У Матфея читаем практически те же слова:

«Господи! если хочешь, можешь меня очистить» (Матфея, 8:2).

У Луки просьба звучит так:

«Господи! если хочешь, можешь меня очистить» (Луки, 5:12).

Но совпадение не ограничивается просьбой больного. Во всех трёх повествованиях Иисус протягивает руку, прикасается к человеку и произносит:

«Хочу, очистись» (Марка, 1:41; Матфея, 8:3; Луки, 5:13).

Затем следует исцеление и указание показаться священнику, исполнив предписание Моисея. Три автора не просто сообщают об одном чуде: они воспроизводят практически одинаковую последовательность действий и близкие речевые формулы. Причём на греческом языке сходство ещё заметнее, чем в переводах. Это именно тот материал, с которым работают специалисты, изучающие литературную зависимость древних произведений.

А теперь обратим внимание на различия. У Марка после исцеления говорится, что человек нарушил запрет Иисуса и начал распространять рассказ о случившемся. В результате Иисус уже не мог открыто входить в город (Марка, 1:45). Матфей заканчивает эпизод раньше, не включая эту подробность. Лука сообщает о распространении известий и многочисленных толпах, но добавляет, что Иисус удалялся в пустынные места и молился (Луки, 5:15–16). Перед нами три литературные версии одного повествования: общее содержание сохранено, но отдельные детали отобраны и изложены по-разному.

Подобные совпадения встречаются десятками. Рассказ о расслабленном, которого принесли к Иисусу (Марка, 2:1–12; Матфея, 9:1–8; Луки, 5:17–26), история об укрощении бури (Марка, 4:35–41; Матфея, 8:23–27; Луки, 8:22–25), притча о сеятеле (Марка, 4:1–20; Матфея, 13:1–23; Луки, 8:4–15) — всё это примеры повествований, которые повторяются в трёх Евангелиях с характерными совпадениями и изменениями. Когда таких случаев становится слишком много, объяснение простой случайностью перестаёт работать. Исследователю приходится признать существование литературных связей между текстами.

Здесь и начинается знаменитая синоптическая проблема: какое из Евангелий появилось первым и кто использовал чужой текст при составлении собственного?

На протяжении многих столетий христианская традиция располагала Евангелие от Матфея первым. Но порядок книг в Новом Завете не равен порядку их написания. В XIX веке, после систематического сравнения греческих текстов, всё больше исследователей пришло к выводу, что первым из трёх было написано Евангелие от Марка. Сегодня этот подход известен как теория приоритета Марка и остаётся преобладающим в современной библеистике.[22]

Основания для такого вывода весьма конкретны. Почти всё содержание Марка обнаруживается также у Матфея, Луки или у обоих. При этом Матфей и Лука располагают значительно большим объёмом материала. Если Марк пользовался ими, пришлось бы объяснять, почему он исключил столь важные повествования, как рассказы о рождении Иисуса, Нагорную проповедь и многие притчи. Гораздо последовательнее выглядит обратная картина: Марк создал более раннее и краткое повествование, а Матфей и Лука использовали его как основу, расширив собственными материалами.

Есть и другая закономерность. Когда Матфей, Марк и Лука описывают одни и те же события, порядок эпизодов часто совпадает. Если Матфей отступает от последовательности Марка, Лука нередко сохраняет её, и наоборот. Но Матфей и Лука значительно реже совпадают друг с другом в изменении порядка Марка. Это важный литературный признак: Марк оказывается тем текстом, относительно которого можно проследить работу двух других авторов.

Не менее показательны изменения в самих рассказах. У Марка повествование нередко выглядит более резким, подробным и непосредственным. Матфей и Лука сокращают некоторые эпизоды, перестраивают фразы, уточняют выражения и меняют акценты. Иногда различия затрагивают не только стиль, но и представление об Иисусе.

Например, в Евангелии от Марка, рассказывая о посещении Иисусом родных мест, автор пишет:

«И не мог совершить там никакого чуда, только на немногих больных возложив руки, исцелил их» (Марка, 6:5).

А у Матфея тот же эпизод передан иначе:

«И не совершил там многих чудес по неверию их» (Матфея, 13:58).

Разница невелика по объёму, но существенна по смыслу. У Марка сказано «не мог», у Матфея — «не совершил». В первом случае читатель встречает формулировку, которая может вызвать вопрос о пределах возможностей Иисуса. Во втором подобного выражения уже нет. Если Матфей действительно пользовался Марком, перед нами конкретный пример изменения формулировки более раннего текста. Причём изменение касается не второстепенной географической подробности, а слов, которыми описывается способность Иисуса совершать чудеса.

Ещё один пример связан с рассказом о богатом человеке, который спрашивает Иисуса о вечной жизни. У Марка Иисус отвечает:

«Что ты называешь Меня благим? Никто не благ, как только один Бог» (Марка, 10:18).

У Матфея соответствующий ответ звучит иначе:

«Что ты спрашиваешь Меня о благом? Один только благ» (Матфея, 19:17).

В распространённом критическом греческом тексте Матфея вопрос направлен уже не на то, почему Иисуса называют благим, а на само понятие блага.[23] И вновь изменение затрагивает высказывание, имеющее прямое отношение к пониманию личности Иисуса. Перед нами не просто три человека, независимо вспоминающие разговор. Мы видим тексты, в которых одна и та же сцена получила разные литературные формулировки.

Но на этом синоптическая проблема не заканчивается. Между Матфеем и Лукой существуют совпадения, которых вообще нет у Марка. Причём некоторые из них столь близки по греческому тексту, что требуют отдельного объяснения.

Вспомним известное наставление Иисуса:

«Не судите, да не судимы будете» (Матфея, 7:1).

У Луки находим:

«Не судите, и не будете судимы» (Луки, 6:37).

А вот ещё более выразительный пример. У Матфея Иисус говорит:

«Никто не может служить двум господам… Не можете служить Богу и маммоне» (Матфея, 6:24).

У Луки повторяется то же наставление:

«Никакой слуга не может служить двум господам… Не можете служить Богу и маммоне» (Луки, 16:13).

Таких общих высказываний у Матфея и Луки немало, но в Евангелии от Марка они отсутствуют. Если оба автора использовали Марка, откуда взялся этот дополнительный материал?

Для объяснения таких совпадений исследователи предложили существование ещё одного источника, условно названного Q — от немецкого слова Quelle, означающего «источник». Согласно известной двухисточниковой гипотезе, Матфей и Лука пользовались Евангелием от Марка и ещё одним собранием изречений Иисуса. Этот предполагаемый документ мог содержать наставления, притчи и другие высказывания, впоследствии включённые в оба Евангелия.[24]

И здесь нас ожидает поразительная подробность: ни одной рукописи источника Q не обнаружено. Ни полного текста, ни фрагмента, который можно было бы уверенно идентифицировать как часть этого произведения. Его название условно, предполагаемое содержание восстанавливается путём сопоставления Матфея и Луки, а само существование выводится из литературных совпадений. Это научная реконструкция, а не найденная древняя книга.

При этом гипотеза Q не является единственным объяснением. Некоторые исследователи полагают, что Лука мог пользоваться не только Марком, но и непосредственно Евангелием от Матфея. Тогда необходимость предполагать отдельный утраченный источник исчезает. Такой подход известен как гипотеза Фаррера. Один из её наиболее известных современных защитников, британский библеист Марк Гудакр, посвятил этому вопросу книгу The Case Against Q («Дело против Q»).[25]

Но обратим внимание, что объединяет эти конкурирующие объяснения. В одном случае Матфей и Лука используют Марка и общий дополнительный источник. В другом Лука использует Марка и Матфея. Спор идёт о направлении заимствования и количестве источников. Само наличие тесных литературных связей между Евангелиями является исходным фактом, который и требует объяснения.

Теперь становится понятнее, почему автор Евангелия от Луки в самом начале своей книги сообщает, что «многие начали составлять повествования», а затем говорит о собственном исследовании полученных свидетельств (Луки, 1:1–3). Это описание литературной работы: существовали рассказы, автор их собирал, изучал и располагал в определённом порядке. Именно такую деятельность мы обнаруживаем при сопоставлении синоптических Евангелий.

Получается, что перед нами не три независимых свидетельства, каждое из которых было записано непосредственно со слов очевидца. Перед нами произведения, авторы которых пользовались предшествующими рассказами и, согласно наиболее распространённой научной реконструкции, письменными текстами друг друга. Они выбирали материал, сокращали эпизоды, дополняли повествования и изменяли формулировки. Это не обвинение, основанное на чьём-либо отношении к христианству. Это вывод, вытекающий из сравнения самих греческих текстов.

И здесь возникает принципиальный вопрос. Если Матфей действительно был непосредственным учеником Иисуса, почему его Евангелие столь сильно зависит от произведения, которое церковная традиция связывает с Марком — человеком, не входившим в число двенадцати апостолов? Почему очевидец должен был брать за основу рассказ другого автора, вместо того чтобы самостоятельно изложить события, свидетелем которых он был? Именно литературная зависимость Матфея от Марка стала одной из причин, по которым многие современные исследователи сомневаются в традиционном авторстве первого Евангелия.

Не менее важен вопрос об изменениях. Если более ранний текст Марка содержал слова «не мог совершить там никакого чуда», почему у Матфея они превратились в «не совершил там многих чудес»? Если Марк передал вопрос «Что ты называешь Меня благим?», почему Матфей сформулировал его иначе? Кто из авторов точнее сохранил первоначальные слова Иисуса? И каким образом читатель должен установить это спустя почти две тысячи лет?

Здесь уже невозможно ограничиться утверждением, что все четыре Евангелия одинаково передают события, поскольку между ними обнаруживаются конкретные различия в передаче слов и обстоятельств. Можно верить, что каждый автор руководствовался благими намерениями. Можно считать, что все они стремились сохранить учение Иисуса. Но намерения автора и точность переданного им текста — не одно и то же.

А теперь вернёмся к главному вопросу нашей книги. Если эти произведения являются неизменным Словом Божьим, почему их содержание обнаруживает столь явную зависимость от предшествующих человеческих источников? Почему авторы перерабатывали уже существовавшие рассказы? Почему один из предполагаемых источников, Q, если он действительно существовал, не сохранился? И как определить первоначальные слова Иисуса, если даже канонические Евангелия передают некоторые из них по-разному?

Всё это указывает на процесс формирования религиозного текста, в котором участвовали люди: они собирали сведения, использовали прежние произведения, редактировали повествования и передавали их последующим поколениям. Именно так создаётся и развивается литература. И именно такой процесс обнаруживается при исследовании происхождения синоптических Евангелий.

Но есть ещё одна проблема. Даже если бы удалось установить, кто написал каждое Евангелие и какими источниками пользовался, оставался бы вопрос: дошли ли до нас сами тексты в первоначальном виде? Ведь между древним автором и современным читателем стоят поколения переписчиков, тысячи рукописей и множество разночтений.

И здесь исследование становится ещё интереснее. Потому что рукописей Нового Завета сохранилось огромное количество. Но вместе с ними сохранились и следы многочисленных изменений.

Тысячи рукописей, сотни тысяч ошибок

Представьте, что перед вами книга, которую называют Словом Божьим. Её читают миллионы людей, на её основании строят религиозные учения, определяют, что является истиной, а что заблуждением. Каждое её слово считается важным, а некоторые стихи становятся основанием для целых богословских доктрин. Но однажды вы узнаёте, что первоначального экземпляра этой книги не существует. Вместо него сохранились тысячи рукописных копий, созданных в разные столетия, разными людьми и в разных странах. И когда исследователи начинают сравнивать эти копии, обнаруживается удивительный факт: их тексты расходятся между собой.

Именно так обстоит дело с Новым Заветом.

Сегодня исследователям известны тысячи греческих рукописей Нового Завета — более 5 800, если пользоваться распространённой в научной литературе оценкой, хотя каталог рукописей продолжает пополняться. К ним добавляются многочисленные древние переводы на латинский, сирийский, коптский, армянский и другие языки. Кроме того, отрывки из Нового Завета сохранились в сочинениях раннехристианских писателей, которые цитировали священные тексты в своих проповедях, письмах и богословских трудах. Перед нами огромное письменное наследие, охватывающее многие столетия.

Но здесь возникает проблема, о которой обычный читатель Библии может даже не подозревать. Первоначальные рукописи книг Нового Завета не сохранились. Нет собственноручно написанного Евангелия от Матфея, нет оригинала Евангелия от Марка, нет первоначального экземпляра посланий Павла. Всё, чем располагают исследователи, — это более поздние копии, причём зачастую копии других копий, прошедших через неизвестное количество переписываний.

Самые ранние сохранившиеся свидетельства относятся ко II веку и представлены преимущественно фрагментами папирусов. Более обширные рукописи появляются позднее, а знаменитые почти полные греческие кодексы Нового Завета, такие как Синайский и Ватиканский, датируются IV веком. Между временем создания новозаветных произведений и этими рукописями лежат десятилетия, а в случае больших кодексов — столетия. За это время тексты переписывались многократно, и каждое новое переписывание создавало возможность появления изменений.

И изменения действительно появлялись.

Американский библеист Барт Эрман, профессор Университета Северной Каролины в Чапел-Хилле, посвятил значительную часть своей научной деятельности исследованию рукописей Нового Завета. В книге «Искажённые слова Иисуса» (Misquoting Jesus) он обращает внимание на поразительное обстоятельство: количество известных разночтений между рукописями Нового Завета превышает количество слов в самом Новом Завете.[26]

В греческом тексте Нового Завета приблизительно 138 тысяч слов. А число разночтений исследователи оценивают сотнями тысяч — в научной литературе встречаются оценки от 200 до 400 тысяч и выше. Точное количество установить трудно: необходимо учитывать тысячи рукописей, различные способы классификации изменений и постоянно пополняющиеся сведения о текстах. Но даже приблизительная оценка показывает масштаб проблемы: сотни тысяч текстовых разночтений в рукописной традиции книги, которую считают Божественным Откровением.

Что же означают эти цифры? Неужели переписчики изменили каждое слово по нескольку раз? Нет. Количество разночтений подсчитывается по всей совокупности сохранившихся рукописей. Если одно и то же место переписывалось многократно и в разных копиях появлялись различные написания или формулировки, все эти свидетельства учитываются при исследовании. Поэтому число разночтений нельзя приравнивать к числу испорченных слов в одном экземпляре Библии.

Большинство различий действительно невелико. Один переписчик пропустил букву, другой изменил окончание слова, третий переставил слова местами, четвёртый написал имя немного иначе. Такие ошибки естественны для рукописной передачи. Древние писцы работали без печатных станков, компьютерных редакторов и автоматической проверки текста. Они могли уставать, отвлекаться, неверно прочитать слово или случайно пропустить строку.

Но на этом история не заканчивается. Среди разночтений встречаются изменения, которые невозможно объяснить одной лишь орфографией. В одних рукописях присутствуют целые предложения, отсутствующие в других. Иногда изменяется формулировка высказывания, иногда — отдельные подробности повествования. А в некоторых случаях речь идёт о больших фрагментах, которые столетиями читались как часть Священного Писания, хотя древнейшие сохранившиеся свидетели соответствующего текста их не содержат.

Один из самых известных примеров — окончание Евангелия от Марка.

В большинстве привычных изданий Библии последняя глава этого Евангелия заканчивается двадцатым стихом. В стихах 9–20 рассказывается о явлениях воскресшего Иисуса, поручении ученикам проповедовать Евангелие, чудесных знамениях и вознесении. Но два важнейших греческих кодекса IV века — Синайский и Ватиканский — заканчивают Евангелие от Марка на стихе 16:8. Длинного окончания в них нет.