Чумная голова

Отбросив прочь двух псов, прикрыв спину Вергилия, Коматозник и Ихтис разворачиваются и присоединяются к дружному бегству. Не думая ни секунды, Коматозник берет Груню на руки, а Ихтис хватает Вендетту.

Трое парней стремительно бегут, а за ними – стая дворняг, жаждущая вернуть члена стаи.

– Скорее! Скорее! Скорее!

Мальчик кусает Вергилия за руку, зажимающую его рот.

– Ай!

Приходится обнять мальчика двумя руками, и маленький щенок начинает лаять, зовя семью на помощь.

Псы лают вместе с ним.

– В «Бозон»! В «Бозон»!

Пик-пик!

Фордик открыт.

Друзья, оторвавшись от стаи, запрыгивают в машину. Ихтис берет мальчика-щенка на себя, усаживая его к себе на колени. Один из псов уже подбежал к машине, и Груня, успела толкнуть его дверью в морду, а потом захлопнула.

– Поехали! Поехали! Поехали!

Вергилий быстро завел фордик, включил заднюю передачу и вдавил на педаль газа. Псы бежали им навстречу.

Разворот. Передняя. Поворот. И газ!

– Газ! Газ! Газ!

«Бозон Хиггса» умчался прочь от песьей стаи.

Но один из ее участников находился с ними в салоне! Мальчик дергался, дрался, кусался и жалобно лаял.

– Груня, ты взяла какое-то успокоительное? – пожаловался Ихтис, не справляясь с мальчишкой.

– Откуда? Я только из дома!

– Как мы вышли на задание и не подготовились?

– Да у нас всегда так!

– Вот именно! Не думаешь, что пора что-то менять?

– Дай его сюда, я займусь им сейчас же! Я отключу его!

– Да, держи-держи! На!

Ихтис просовывает голову ребенка через салон на заднее сиденье. Груня, поймав взгляд мальчика, создала между ними контакт глаз и запечатлела его.

Груня обняла ладонями голову ребенка.

Не моргая, она продолжала смотреть ему в глаза. Ребенок постепенно переставал дергаться. Движения его становились вялыми.

А потом… потом мальчик-пес уснул.

– Спасибо, Груня! – выдохнул Ихтис. – Я уж испугался, что буду возиться с этим собачонком всю дорогу.

Ихтис вернул мальчика себе, прислонил грязнулю к чистой рубашке и уложил голову парнишки на плечо.

– Фух, – присвистнул Коматозник, – отличная работа.

– Уже какой раз убеждаюсь, что отсутствие плана – лучший план! – посмеялся Вергилий.

– Ловко ты того пса ногой ударил! – поддержал товарища по поединку Ихтис.

– И ты тоже не промах!

– Мы победили! («Жизнь прекрасна», 1997 г.) – радостно воскликнула Груня.

Коматозник и Ихтис дали «пять» друг другу.

– А я так напугалась, – отдышалась Вендетта, – я ведь боюсь собак. Травма с детства. Помню, у одной бабки была овчарка немецкая. Так она расхаживала по городу и заставляла ее лаять на всех детей. И на меня. Натерпелись мы все двором с ней ужаса! Каждый раз угрожала всем, что отпустит свою Герду с поводка и даст ей нас загрызть. Словом, городская сумасшедшая.

– Ты никогда не рассказывала, – ужаснулась Груня.

– Теперь все позади, – успокоил всех Вергилий, – пациент у нас. Едем в Центр.

И «Бозон Хиггса» направился к следующей цели – Центр «Вторая жизнь».

* * *

В Центре психологической помощи «Вторая жизнь» велась работа по возвращению в социум людей-Маугли – тех, кто слишком долго провел в компании зверей и был ими выращен, как полноценная особь. Эти люди в своем сознании считали себя животными. И Груня занималась тем, чтобы убрать страшные воспоминания и адаптировать такого «Маугли» к жизни в человеческом обществе.

Основная часть пациентов Центра – дети. Те дети, которые с раннего детства, были выброшены из жизни людей и попали в лапы зверям, которые их приютили. Из всех взрослых в Центре безуспешно лечилась старушка с деменцией, считавшей себя кошкой.

Она осталась совсем одна и жила в окружении 40-ка представителей семейства кошачьих. В какой-то момент пожилая женщина встала с кресла и опустилась на четвереньки. Она подползла к миске с жидким кормом, лизнула его и произнесла свое первое «мяу». И все многочисленные питомцы приняли нового члена пушистой семьи.

Сколько Груня ни работала с ней, ей так и не удавалось вернуть Тамаре Степановне человеческий рассудок. Она ползала на четвереньках (кажется, ревматоидный артрит вылечился), мяукала, скидывала вещи со столов врачей, драла обои ногтями и искала тапочки, чтобы справить нужду.

Над Тамарой Степановной работа велась уже 2 года. Точно так же Груня не смогла преуспеть в лечении мальчика Миши, которого в детстве отчим запер в курятнике. И там и оставил. Тогда Мише было 3. Прожил он там 5 лет. Сейчас ему уже 17 лет. И он до сих пор складывает руки в виде крыльев и кудахчет. Питается только птичьим кормом. В курятнике он провел слишком много времени, а потому его сознание безвозвратно повредилось. Груня не могла найти в его мыслях ничего человеческого.

Спасти ей удалось семилетнюю девочку Соню. Вот она, с веселыми белыми косичками в розовом платье, стоит и рисует на холсте двухметрового крокодила с улыбкой Моны Лизы («Самая обаятельная и привлекательная», 1985 г.). У нее очень хорошо получается! Соня не забыла своего Гену. Гену выловили из канализаций и доставили в местный зоопарк, куда Соня иногда ходит к нему на свидания. Но за год работы Груня смогла полностью адаптировать Соню к нормальной человеческой жизни. Спустившись в канализацию, друзья обнаружили Соню, смеющуюся, сидящую верхом на огромном крокодиле. Страху они в тот день натерпелись немалого. А еще испачкались будь здоров!

Но Груня очень гордилась результатом. Сейчас шла подготовка к тому, чтобы определить Соню на учебу в школу. О жизни с Геной у нее остались только приятные воспоминания. Но теперь она сама решила для себя начать новую страницу жизни.

Нового пациента сначала завели в санитарную комнату. Его вымыли, вычистили, постригли, дали одежду – белую пижаму. И он проснулся.

Пробудившись ото сна, мальчик чуть не загрыз санитарку, одевавшую его. Она быстро отпрянула назад. Коматозник, Ихтис и Вергилий поспешили на помощь. Они схватили мальчика и затолкали его в детскую стеклянную комнату. И закрыли двери. Мальчик лаял на стекло и царапал его стриженными ногтями.

– Сможешь с ним справиться? – спросила Вендетта у Груни.

– Попробую, – пожала плечами она в ответ, – неизвестно сколько времени он прожил в стае. Но судя по тому, что мне быстро удалось его усыпить, я думаю, что шансы все же есть. Надо только найти его память и поработать с человеческими воспоминаниями. А вы займитесь поисками его родных. И тех, кто оставил его на улице. Нужно восстановить данные его личности. А я пошла.

– Мадам Сухарева берется за дело! – звонко воскликнул Ихтис.

Коматозник взял ее за руку и остановил.

– Я с тобой пойду.

– Не надо. Я справляюсь.

– Тогда… будь осторожна.

– Как всегда.

Пара обменялась легким поцелуем, и Груня открыла дверь в комнату, где ее ждал настоящий дворовый щенок в человеческом обличии.

Остальные с волнением наблюдали за подругой через прозрачное стекло.

Груня закрыла за собой дверь и замерла напротив мальчика. Тот сидел на четвереньках на полу, хищно оскалив зубы. Она выставила правую ладонь вперед, давая понять, что не желает ему зла. Он не понимал человеческой речи, а потому Груня молчала. Она осторожно присела на колени и жестом подозвала мальчика к себе.

Сначала он боялся. Но потом накопил гнев. Оттолкнувшись ногами, он бросился вперед, скаля зубы и громко лая. Он прыгнул прямо на Груню. Она поймала ребенка, повалилась вместе с ним на мягкий ковер и надавила пальцами на виски.

Мальчик замер.

Они смотрели друг на друга.

Груня проникала в сознание мальчика, выискивая в нем человеческие зачатки. Она блуждала в лабиринтах памяти, проникала в самые глубокие мысли, врывалась в подсознание и доставала то самое человеческое «я», что было давно утеряно.

Она находилась внутри разума мальчика около 2-х часов. По истечении этого времени, когда их контакт глаз наконец прервался, мальчик послушно отполз от нее. Агрессия исчезла. Он не встал на две ноги. Но, ползая на четвереньках, молча ушел в угол и лег спать.

У Груни получилось. Она поделилась радостной новостью с друзьями. Она нашла очень глубоко что-то человеческое. И теперь сможет вытащить это наружу. А за это время друзьям удалось узнать, что мальчика оставила мама на улице, когда ребенку было 4 года. Вероятнее всего, у нее не хватало денег на его содержание. И ничего умнее она не придумала, чем выбросить ребенка на улицу. Сейчас ему уже 5 лет. Звали его Максим. Он целый год прожил в обществе стаи, но в человеческом он прожил дольше. А потому это оставляло надежду, что вернуть мальчика в социум людей получится быстро.

– Я немного устала, – Груня присела в кресло в холле Центра с белыми стенами.

– Самое время подкрепиться, – предложил Коматозник.

– Верно! Верно! – поддержала товарища Ихтис. – Я без пропитания оставаться не могу! («Собачье сердце», 1988 г.)

– Хорошая идея, – согласился Вергилий, – обсудим все новости в спокойной обстановке, а потом поедем купаться. Сегодня мы сделали большое дело.

Flashback 1

– Зачем ты нужна мне такая, безногая?

Эти слова эхом разносились в голове Вендетты в те времена, когда она еще не получила имя «Вендетта».

– Ничего, отрастут твои ноженьки, проживешь как-нибудь.

Отзвук мужского голоса дразнил с печальной иронией снова и снова, не давая покоя.

– Ты ходить уже не сможешь, а мне жить как-то надо. Ты же все понимаешь, да?

Голос мешал ей спать. Из-за него она просыпалась каждую ночь в поту, ощущая острую боль в отсутствующей конечности. Это были фантомные боли.

– Знаешь, мне кажется, что у нас все равно ничего бы не вышло.

Слушая бесконечные жалкие оправдания в своей голове, Вендетта катила инвалидное кресло к краю моста.

Дело было на закате.

Алое небо распахнуло над ней широкие облачные крылья. Розовое солнце медленно уходило под воду. Озеро блестело и переливалось серебром. На водяной глади играли желтые, синие и белые краски, рассыпанные нелепыми броскими мазками до самого горизонта.

Ей даже казалось, что между водой и небом скользил неуловимый еле заметный изумрудный проблеск.

За спиной по мосту неслись редкие автомобили: вжух-вжух-вжух. Ее спину каждый раз обдавало морозной волной ветра. Но никто не остановился. Никто не вышел из машины посреди моста.

Никто не думал предотвратить падение девушки, сидящей в инвалидном кресле, в холодные озерные пучины.

– Ты же все понимаешь, да? Ты же простишь меня? Не обижаешься на меня, правда, милая? Ты же понимаешь, что я не могу. Жизнь у меня одна. И мне тоже очень тяжело. Мне очень жаль, но не будь эгоисткой.

Звуки голоса, который еще недавно так нежно ласкал ее слух, теперь бросали в дрожь. И по щекам струились слезы.

– Не будь эгоисткой.

– Не будь эгоисткой.

– Не будь эгоисткой.

– Не будь эгоисткой.

– Всего одна ноженька… не велика потеря. Проживешь.

– Не велика потеря.

– Не велика потеря.

– Не велика потеря.

– Проживешь как-нибудь…

Розовый диск смазался от слез.

Пальцы врезались в колеса каталки и крепко сжались. До острой боли. Пусть кровь пойдет – все равно.

Она подкатила кресло вперед. К самому краю.

Колеса зависли над обрывом. Правая нога вышла за пределы моста.

Оттолкнуться… и упасть.

Вот и все, что ей осталось.

– Сегодня хороший день для смерти («Коматозники», 1990 г.), – произнесла она вслух.

А голос в голове твердил:

– Я не заметил ее на повороте. Ты же сама видела… все случилось очень быстро. Аварию нельзя было предотвратить. Никто бы не справился с управлением. Я ничего не мог изменить.

И никто уже ничего не изменит.

Ничего в ее жизни не будет. Жизни не будет. Счастья не будет.

Счастья не было! И нету! И не будет никогда! («Царевич Проша», 1974 г.).

А зачем ей такая жизнь, в которой уже никогда не будет счастья?

– Я ничего не мог изменить.

– Аварию нельзя было предотвратить.

– Не будь эгоисткой.

– Зачем ты нужна мне такая безногая?

– Всего одна ноженька… не велика потеря. Проживешь.

– Ничего, отрастут твои ноженьки, проживешь как-нибудь.

– Знаешь, мне кажется, что у нас все равно ничего бы не вышло.

– Ты ходить уже не сможешь, а мне жить как-то надо. Ты же все понимаешь, да?

Да, пришло время умереть.

Она смотрит в лицо солнцу.

И катится вперед…

Ближе, ближе, ближе…

Уже наклон.

Внизу вода.

Она блестит.

Она ждет ее.

Еще чуть-чуть…

Она закрывает глаза, и кресло наклоняется вниз.

Падать… Падать! Падать! Падать!

Впереди лишь смерть и…

Замерла.

– Я так не думаю, – прозвучал голос за спиной.

– Что…

Она открывает глаза и смотрит на воду. Она висит над высотой. И не падает. Что-то сзади держит ее.

Она не смотрит назад, а жалобно просит:

– Отпусти! Сейчас же!

– И не подумаю.

– Глупая! Дай мне умереть!

– Ни в коем случае. Только не сегодня.

Она уже хотела оттолкнуться от каталки и спрыгнуть, но кресло мигом отводят подальше от края моста и разворачивают боком.

– Что? Что ты делаешь, тупица? Я тебя просила об этом? Кто дал тебе право решать, что…

Их взгляды встретились.

Она увидела зеленые глаза, подобные тому блеску на горизонте. Светлые волосы гладкими волнами струились, падая на плечи. На девушке были тонкие джинсы, белые кроссовки и коричневый кардиган, надетый поверх белой футболки.

Незнакомка держала в руках черную урну. С прахом.

– Ты такая красивая.

Это сказала не она. Это сказали ей.

– Почему ты это сделала? – спросила она у незваной спасительницы.

– Хотела, чтобы ты составила мне компанию, – та пожала плечами.

Девушка развернула ее лицом к закату, а потом села рядом на край моста.

– Что… что ты делаешь? – не понимала Вендетта.

– Просто любуюсь закатом. Вместе с тобой. Он красивый. Ты выбрала чудесное место.

– А ты все испортила!

Девушка негромко хмыкнула в ответ.

– Может, расскажешь, что произошло?

– И почему я должна перед первой встречной что-то…

Но она сдалась.

Она неожиданно приняла новую реальность – она не умрет сегодня. Вендетта устало вздохнула, примиряясь с новым положением вещей. Признаваясь честно самой себе, она решила, что уже не так сильно хочет умирать. Тем более солнце уже зашло. Красиво не получится.

– Все случилось просто и прозаично. Слишком жизненно и оттого слишком жестоко. Никакой романтики.

– А какая должна быть романтика в том, чтобы потерять ногу?

Хм, она в чем-то права.

Вендетта не хотела признаваться себе в этом, но незнакомка начинала ей нравится.

– Я ехала на машине со своим женихом. Свадьба должна была состояться через 2 недели. Мы как раз ехали в салон, чтобы выбрать мне свадебное платье. То есть я бы пошла туда, а он бы отправился по своим делам. В общем, не суть. Перекресток был нерегулируемый. Мы повернули, и навстречу выехал школьный автобус. Забавно, не так ли? Он дал лево руля, а я попала под удар. Не зря говорят, что самое безопасное место за водителем. Проснулась уже в больнице. Левую ногу сильно сдавило. Некроз. Гангрена. Ампутация.

– И вы расстались?

– Он сказал, что я не нужна ему такая безногая. Да, мы расстались. И вот я здесь.

– Ну и дура!

– Эй!

Незнакомка хихикнула.

Теперь даже Вендетта понимала всю абсурдность своего положения. Она лишилась ноги незадолго до свадьбы. И теперь из-за какого-то мудака решила умереть насовсем, лишив себя возможности попробовать начать жить заново.

– А ты… ты пришла развеять прах? – осторожно спросила Вендетта.

– Да, матери.

– Ой…

– Ничего. Она умерла уже давно. Я ее не знала. И вот решила, что больше не могу держать урну в доме. Ее нужно отпустить.

Вендетта не стала вдаваться в расспросы, а просто дождалась, когда девушка решилась сама все рассказать.

– Мама была… глупенькой и наивной женщиной. Она быстро влюбилась. Рано вышла замуж. И совсем ничего не знала о своем избраннике, о моем отце. А он и не думал рассказывать самые страшные секреты. Но она была счастлива, пока не узнала правду.

Незнакомка повернулась к Вендетте и взглянула ей прямо в глаза, добавив:

– У отца был ВИЧ.

Вендетта от неожиданности прикрыла рот ладонями.

– Но мама начала принимать терапию и все равно забеременела. Она снизила вирусную нагрузку. Так вышло, что я родилась с отрицательным ВИЧ-статусом. Но маме повезло меньше. Во время беременности она заболела. Что-то с легкими. Она долго ходила по врачам. И они сделали глупую ошибку. Никто не удосужился сделать ей рентгенологическое исследование легких. Все ссылались на беременность. Были девяностые, понимаешь? Они чего-то боялись. В итоге, уже после моих родов вскрылась еще одна правда. У мамы был туберкулез. На последней стадии.

– Ох, это ужасно…

– Ей было 25 лет. Люди, страдающие туберкулезом, очень молодо выглядят. У них розовые губы, румянец на щеках и густые ресницы. Это парадоксально и странно, не правда ли? При этом чувствуют они себя просто ужасно. Мама долго не могла оправиться после родов. И роды были непростые. Меня вытаскивали щипцами, потому что мама потеряла сознание. Она немного восстановилась. И наконец смогла встать на ноги. А я лежала в другом отделении для новорожденных. Меня показали ей через стекло. Тогда она впервые увидела меня. Мама была очень больна, но очень счастлива. Бабушка рассказывала, как мама, увидев меня впервые, улыбалась. На ее глазах появились слезы счастья. Она была так слаба… но так счастлива одновременно. Счастливая несчастная 25-няя девушка…

Незнакомка приоткрыла крышечку урны – раздался щелчок.

– Мама умерла на следующий день.

Урна открылась.

– Ее кремировали. И бабушка воспитывала меня всю жизнь. Отец так и не объявился в моей жизни. А мама всегда была рядом, стояла на полке. Бабушка не решалась развеять прах. Но я решилась. И мне кажется, что это очень красивое место.

– Я думаю, твоей маме бы здесь очень понравилось.

– Спасибо.

И незнакомка без лишних слов перевернула урну и развеяла прах по ветру. Серое облачко потекло над водной гладью и растворилось в воздухе.

– Вот и вся история, – с этими словами девушка закрыла урну и поставила ее рядом.

Она посмотрела на Вендетту и сказала:

– Знаешь, что тебе нужно сделать?

Та озадаченно посмотрела на нее.

– Отомстить.

Вендетта не сдержала смеха.

– И как ты себе это представляешь? Придавить его школьным автобусом?

Девушка забавно улыбнулась в ответ.

– Нет, все проще. Просто стань той, о потери которой он пожалеет. Начни жить лучшую жизнь. Стань лучшей версией самой себя. Стань самой прекрасной и успешной. Потеря одной конечности не станет оправданием для жалости к себе. Ты добьешься счастья и без ноги. Жизнь не заканчивается, так ведь? И твоя счастливая жизнь станет местью для него. Ты сама станешь местью. Ты и есть вендетта.

– Вендетта… мне нравится.

– Звучит, как новое имя. Сильное имя для сильной девушки, вступающей в новую счастливую жизнь.

– Да, звучит круто. Спасибо.

Вендетта.

– Мне кажется… я наконец стала собой. Я начинаю это чувствовать.

И голос бывшего исчез из головы.

Он пропал, как только она получила новое имя.

– Выходит, ты тоже начала новую жизнь? Ты наконец простилась с прахом матери. И словно это… большой шаг, так ведь?

– Знаешь, а ты права. Мне тоже нужно новое имя.

Обе призадумались.

– А чем… чем ты занимаешься?

– Работаю с детьми в Центре психологической помощи. Недавно только отучилась и приступила к собственной практике. Центр называется «Вторая жизнь».

– Что-то вроде… детского психиатра?

– Не совсем так, но что-то очень похоже на то. В основном я специализируюсь на адаптации детей к социуму. Мои пациенты, так называемые, дети-Маугли.

– Вот же класс… а такие существуют?

– И их куда больше, чем ты можешь себе представить.

– Выходит, ты, как Груня Сухарева?! Женщина-детский психиатр!

– Хах, знаешь, я ведь слышала о ней. Да…

– Груня… а тебе нравится?

– Груня? Милое имя. Даже не знаю…

– А я думаю, что оно тебе очень подходит. Мир нуждается еще в одной Груне. И ты достойна этого имени. Я это чувствую.

– Тогда решено! Я стану Груней.

Груня поднялась на ноги и мельком взглянула на часы.

– Одна кофейня еще работает. Мы как раз успеем до нее доехать и взять кофе с собой. Что скажешь? – предложила Груня.

– Я ничего не ела сегодня…

– Ого! Непорядок! Это недоразумение срочно нужно исправить!

Груня взялась за ручки кресла и покатила его по мосту к берегу.

– Вперед-вперед, за кофе!

Ветер развивал длинные черные волосы Вендетты. В этот день, первый день своей новой жизни, она почувствовала себя живой.

Впервые за всю свою жизнь.

Интерлюдия. Ихтис

Кровь.

Она хлестала по моему лицу снова и снова, когда я вонзал нож в его спину.

Это так приятно…

Моя рука не чувствовала веса ножа. Я сжимал рукоять легкой, но крепкой хваткой. И ощущал, как лезвие пронзает кожу и мышцы. Как острие разрезает плоть Вергилия…

У меня судороги по всему телу. Так прекрасно… так восхитительно… хочется еще и еще…

Я не мог остановиться. Я замахивался и рубил снова. Опять и опять! Нож протыкал его спину, выходил из раны, стреляя алым всплеском, и снова входил в теплое тело.

Моя рука летала. Я чувствую взмахи: легкие, волшебные, приятные. Она все еще летает. Мышечная память не дает забыть. А по кончикам пальцев текли вибрации от ножа, когда лезвие разрезало плоть Вергилия.

И остановиться невозможно.

Пальцы замерзли. И я открыл глаза.

На дворе все еще стояла ночь.

Мокрое и холодное прилипло ко мне. Рубашка… испачкалась в крови Вергилия. Я осмотрелся: все вокруг в крови. Красные струйки кляксами бегут по дорожкам и утекают в воду бассейна.

Я лежу у самого края бассейна и ощущаю волосами прохладную воду. Пора проснуться.

Почему мое тело такое слабое? Будто не мое. Я оставляю нож в стороне, и он скатывается и с тихим «буль» падает в бассейн. Черт с ним!

Опираясь на руки, я пытаюсь подняться. Это непросто. Приходиться заставить себя перевернуться на живот и держать голову приподнятой, чтобы не уткнуться лицом в воду.

Вергилий… лежит в воде. Мертвый.

Мой лучший друг…

Я встаю на четвереньки, как собака, и только из этого положения наконец поднимаюсь на две ноги. Они держат меня из последних сил.

Оглядываюсь: всюду кровь. И бардак. Столик разломан. Стулья раскиданы по лужайке. Пара садовых светильников сломана. Вода в бассейне окрашена в бардовый цвет.

Где-то на дне лежит кухонный нож.

Мои руки по локоть перемазаны кровью. Рубашка порвала. Вергилий порвал, когда еще пытался со мной драться.

Его тело неподвижно зависло в водной глади.

Убили его… мы его убили… вместе…

Вергилий…

А я зарезал его ножом. Колол в спину… сколько раз? Не помню.

Картинки из воспоминаний стреляют в голове. Он убегал. Я гнался за ним. И дырявил его тело ножом.

Мне так хотелось, чтобы он наконец сдох…

Вергилий… мой славный милый добрый Вергилий…

Господи, что же я наделал?

Глава 4. Красные рыбки

На обед они заехали в кафе самообслуживания. Это было скромное заведение, рассчитанное для быстрых семейных и студенческих перекусов, а также занятых людей, спешащих по делам. Пройдясь вокруг шведского стола и собрав на подносах самые разные блюда: уха, лагман, салат «Цезарь», оливье, хот-доги, пицца «Пепперони», жареная картошка, овощи на гриле, сырники со сгущенкой, блинчики с кленовым сиропом, лимонный чизкейк, тирамису и 5 стаканов кофе, друзья заняли круглый столик у окна. Кафе располагалось на третьем этаже офисного здания, а потому из окна открывался вид на летний город И., дышащий и живущий своей ничем непримечательной обыденной провинциальной спокойной жизнью.

За столом друзья еще раз обсудили операцию по спасению Максима из лап стаи дворовых собак. Груня отметила, что ее дар обострился. Чем больше она занимается с детьми, тем сильнее он становится. Ей с каждым разом все легче проникать в самые таинственные глубины человеческого подсознания, искореняя оттуда все чужеродное и неправильное – то, что мешает жить спокойной жизнью.

Непринужденную беседу прервало появление странных осадков за окном.

– Ой! – воскликнула Вендетта. – Глядите! Что это?

Все выглянули в окно.

– То, из чего сделаны сны («Мальтийский сокол», 1941 г.), – ответил Коматозник.

Им открылось странное, но восхитительное зрелище: ясное небо, ни единого облачка, и сквозь бесконечную синеву прорывался сном красных мелких огоньков. Они падали вниз. И приближаясь к земле, огоньки превращались в крохотных красных рыбок.