Безликая Невестка

Но почему воспоминания снова с ней? Почему они вернулись? Ей наказали всё забыть. Почему сейчас она помнит его?... Образы витают внутри её янтарных глаз, образы не отпускают... Хотя были должны. Внутри нарастает беспокойство, сплетённое воедино со страхом быть отторгнутой.

— Именно моими несравненными усилиями было решено довести тебя до нужных мыслей и идей… и вот, в конце концов, ты наконец здесь. Пусть и с несколькими правками, относительно изначального дебюта. Приветствую, моя новая центурион… Я Кендерик Маллеус, глава Полка Истин. Величайшего из всех исследовательских полков, способный уничтожить всякого, кто осмелится встать на пути наших амбиций. А ты отныне его неотъемлемая часть и моя личная фаворитка, чего уж тут скрывать. Заполучить в свои руки… впрочем, обсудим это после окончания инициации.

Взгляд Кендерика полон измерений, он видит пространство в сотнях аспектах и на уровнях, что недоступны восприятию Лизастрии. На фоне остальных мужчина теряется в своих простеньких мантиях и капюшоне. У него нет ничего. Ни крыла за спиной, ни облезлой кожи, обнажающей скелет, ни исполинской фигуры и первобытной ярости. Лишь ошейник из закалённого стекла, расколотый посередине шеи, внутри которого бушует огненная эссенция. Манифестация переливается всеми цветами изнанки. Перед Невесткой — символ непокорности, символ ошибки. Кендерик не угрожает, ему не нужны ни регалии, ни тяжёлый доспех... за него говорит сломанный ошейник, истекающий незримой кровью и харкающий плотью. Манифестация троп меняется под пытливым взглядом, раскрывая свою сущность — гниющий разум, запертый в осколках былой верности.

Но Лизастрия не испытывает ни малейшего страха. Нет ни благоденствия, ни трепета, лишь интерес, первобытный интерес. Попытка пробраться в искажённый разум заканчивается полным крахом... Мгновение — она валится на колени. Её сознание оказывается порабощено психическим потенциалом и валом различных музыкальных трелей. Это… чистый хаос, подлинные волны силы, которые идут насквозь мыслей и громят всё, чем является личность Невестки. Сознание Кендерика — это безумный хоровод, в котором сам Магистр видит всякое движение, всякое действие и изменение. Он направляет поток своей волей, мановением руки, практически незаметными в полумраке.

Из ушей и с краешков губ стекают ручейки крови. Самообладание вскоре возвращается в растопыренные на земле пальцы. Невестка поднимается под искренний смешок своего Магистра. Раздаётся приказ одному из паломников принести для избранницы платок. Поднимая вверх взгляд, Невестка замечает, что лишь у полка истины герб похож на привычный для Чтецов… раскрытая книга, с одним единственным отличием, держат её в своих руках исключительно люди, лишённые пороков. Чистый полк… возможно, единственный не изувеченный вечной тенью матери Смерти.

— Что ж за привычка у всех моих учеников первым же делом пытаться забраться мне в мозги? Неужели не понятно, к чему это приведёт? Впрочем, неудивительно, любознательность любой ценой, как вдохновенно и по-нашему! Госпожа Рихтер ещё хорошо справилась, я ведь говорил, Морех, она выдержит поболее тебя… не серчай, дорогой друг, но ты не мог использовать чистые тропы без отдачи для собственного разума. А она может. Дорогого стоит для столь юной особы.

— Конечно, Кендерик… Даже немного завидно, что ты прибрал её к себе куда раньше, чем я заметил столь выдающийся потенциал… Было бы до смерти отрадно утереть тебе нос её успехами под моим началом. Приветствую, юная Лизастрия, я Морех Лессер, один из сыновей нашего бессменного, всевластного владыки… И глава последнего из полков.

Говорит юноша, прежде молчавший… Что-то в сердце скользит и падает, крошась на мелкую пыль. Взгляд не отрываясь следит за Морехом, улавливает каждое движение рук и каждый броский взгляд. Чёрные как смоль волосы, взъерошенные то ли намеренно, то ли в спешке. Он напоминает Лизастрии кого-то... кого-то родного и нежного. Улыбка — это всё, что витает внутри воспоминаний, всё, что трогает старые, уродливые раны, всё, что ещё существует внутри. Но вскоре и это сходит на нет.

Он единственный, кто не скрывает своего проклятия. Правая рука и предплечье лишились плоти и кожи, но продолжают существовать. Белёсые кости расписаны молитвенными песнями, их обвивают шипастые стебли странного, голубого оттенка, у шеи расцвела чёрная роза, опутавшая листьями часть плеча.

— Полк Потерь приветствует тебя в нашем ордене… отныне и до самого конца. Я бы с удовольствием видел тебя среди нас, но признаюсь… Кендерик способен дать тебе нечто, что нам запретно. Будет приятно встретить тебя посреди великой резни и узреть, как сражается первая из Рихтер, взявшая в руки клинок. Признаться, я наслышан о твоих подвигах, да и сегодняшняя демонстрация достойна воителя.

Морех уверенно берёт в руку свой кубок и расплывается в очаровательной, жестокой улыбке. На пол выливается несколько капель мутно-зелёной жидкости, напоминающей яд. Доспех украшен резьбой, похожей на рёбра человека, и золотыми полосами. Он кажется до странного хрупким. Живое плечо скрыто под массивным наплечником, украшенным россыпью медных слёз. Голову юноши украшает церемониальная корона с горящим в центре аметистовым глазом. Инкрустированное око созерцает зал, источая волны гнетущей энтропии.

— Право, отец, пришло время заканчивать. У Кендерика к ней множество вопросов и тем для разговора… а ей пора принять честь стать одной из нас. Внесите в залы доспех, скованный самой Смертью… что станет ей оплотом на века, проведённые в служении.

— Да будет так. Приветствуем в наших рядах нового центуриона-фламенна полка истины, Лизастрию Рихтер, Невестку нашей госпожи Смерти!

Глава 2

Лизастрия справедливо полагала, что празднества и пиры — не сильная черта ордена. И потому аскетизм при посвящении ничуть не удивляет её. Отряд за отрядом, маршируя как единый слаженный механизм, группы воинов Смерти удаляются прочь. Их отражения поглощает мрачное, задымлённое небо. Оно кроет бессчётные поля сражений цинковым дождём. В нём чувствуется привкус ржавчины и крови. Капли воды беспечно бьют по крыше собора, в них слышатся далёкие отзвуки сражений, крики молитв и проклятий. Отголоски чужих голосов сходятся в храме, где молят о Смерти. В этих стонах вся война, которая длится на этих землях десятилетиями. В этой агонии вся жизнь южных провинций.

Никто не замечает Невестку. Многие братья по ордену и вовсе исчезают прямо на глазах, подобно видениям распадаясь на ничто. Она старается не думать об этом, вслушиваясь в стенания ветра. В зале с каждой секундой становится всё тише и тише; благословенное молчание перетекает в напряжённый стук сердца и крови. Ветер поёт ей грустную серенаду... Его вихри проникают сквозь гранит и вздымают гобелены. На мгновение кажется, будто стены сотканы из живого мяса.

Где-то неподалёку паломники в чёрно-златых робах собираются вокруг прелата, поющего святые гимны. В одной руке служитель культа сжимает тяжёлый палаш, в другой — ярко горящий, украшенный геральдикой смерти факел. Его одеяния белы. Он свят, блеск его глаз кажется чем-то невероятным, они сверкают молниями на безрадостном небе. Лизастрия цепляется за эти вспышки. Отблеск золотых глаз... они ещё встретятся. Она знает, что их судьбы сплетены, что эти вспышки не напрасны. Неприятное чувство давит изнутри.

Громогласный конец молитвы сопровождается святым знамением. Оно вспыхивает над головами паствы подобно переплетениям змей. Не оборачиваясь назад, молодой мужчина ведёт всю колонну к объятым пожаром лесам, проповедуя святые наказы по уничтожению и сожжению Geminos Apostatae — еретиков, которые затаились среди вечного зарева горящего леса, где властвует кровавый владыка. И хорошо... Лизастрия выдыхает, ощущая неожиданную легкость.

Мария удаляется сквозь раскрывшуюся за спиной тропу, уводя с собой поражённых проклятьем авгура чародеев. Заключённые в громоздкие, сковывающие тело цепи, поросшие коркой фиолетового льда, они бьются в агонии ритуала. Крики, словно хлысты, бьют по душе, часть их страданий одолевает и ее... но не находят покоя. Лишь холод, тьму и бездну. Взгляд поднимается и останавливается на корчащихся лериях. Воля верховного Авгура сдирает плоть с их сердец и душ каждую секунду. Вскоре они умрут. Ей жаль их. Братья по проклятию... Лерии — одни из немногих, кого ей бывает жалко.

Тревесья и Морех скрываются в подобных же прорезях реальности, из-за плеч поглядывая на Невестку. Взгляд Претора Агонии затемнён алой дымкой, зрачки расширены и полны гнева. Окроплённые кровью клыки врезаются в мёртвые губы, с них течёт черноватая жижа; он желает лишь одного — её долгой, мучительной смерти. Но подобное отношение далеко не впервые встречает Лизастрия. Глупцы, не способные понять и признать силу, всегда стараются задрать до смерти всё новое, в надежде, что, уничтожив таких, как она, смогут сохранить тот шаткий мирок, в котором живут.

о что-то в Тревесье заставляет сердце стучать медленнее; что-то вызывает трепет и недоверие... сходство с медведем... он весь израненный и в шрамах, словно кто-то знакомый. Ей уже приходилось сталкиваться с этим, и детский, более не положенный ей по статусу параноидальный бред поднимает свою голову. По груди словно скребут медвежьи лапы. Ей видится странно знакомая геральдика, скрытая под северными снегами. И пепельная шерсть кота, вырезанного в чёрном дереве. И снова. И снова. Пока он помнит. Пока она жива.

Морех источает лишь чувство жажды и отречения. Горькая тоска расползается по телу; от изучения его облика всё сжимается и рвётся. Внутри скрыто нечто прекрасное, отнятое в прошлой жизни, которую она желает вернуть. Которую так и не смогла отпустить. Черты лица, странная походка, телосложение и безучастность в глазницах... Кожа отзывается живыми касаниями чьих-то страстных рук. Кто-то нежно прикасался к её талии, игрался с волосами, проводил леденящими руками по торсу и щекам… Во взгляде прорезаются порочные мысли. Одержимая жажда понять, кто прежде даровал ей это обжигающее тепло. Кто имел столько власти, чтобы подчинить её? Кому она позволила иметь столько власти?..

Отворачиваясь от юноши, Невестка волей гонит нечестивые мысли в дальние углы разума и беспощадно приносит их в жертву своей стойкости и выдержке. Именем Госпожи Смерти — Истерис не получит ни частички её души. Чужды ей откровения похоти, чужда порочность жажды. Но память... Память отравлена ими.

— Время твоего признания... Лизастрия Рихтер, моя новая слуга.

— Конечно, мой господин...

Лизастрия покорно опускается на колено перед возникшим рядом с ней Лессером. По правую руку от него, игриво улыбаясь, ждёт Кендерик. Запахи прелой листвы и гниющего леса исходят от нового магистра. Веяния разложения переплетаются с мертвецким холодом Возлюбленного Смерти и силой Лессера. Он практически останавливает вокруг девы само время, что разваливается на части под его безучастным взглядом. Позади девушки встают в ряд четыре поющих сестры.

Их рясы больше похожи на рваньё самых нищих бездомных столицы. Сшитые с телом воедино при помощи ярко-алых, смоченных воском нитей, их одеяния слиплись с телом. Облезлая от постоянной потери крови плоть, раскрашенная ритуальным узором из порезов и синяков, отражает тусклый свет. В огнях факелов тела кажутся нездорово зелёными, словно жрицы уже давно гниют. Лизастрия не сводит с сестёр и взгляда. Вокруг горла, ключиц, кистей, груди и плеч тянутся обрывки ткани, смоченные в смеси крови жрецов и воска. Они расписаны молитвами — святые акафисты: защита от порчи и шёпота владык, награда достойным и обереги легионеров, производимые в церквях Империи или собственноручно — прелатами, лериями и избранниками Их.

Акафисты окружают жриц аурой света столь яркой и полной святости, что та невольно обжигает кожу. Кендерик тоже жмурит глаза и всеми силами старается держаться от загадочных сестёр как можно дальше.

— Могу я…

— Как только мы наконец покончим с официальной частью, я с великой радостью отвечу на любые твои вопросы, Лиз… но сейчас нам необходимо оценить, не повлияет ли твоё… гм, особенное строение души на наши ритуальные традиции. Иначе возникнут проблемы...

Кендерик еле заметно кланяется старшей из девушек. Её акафисты обрамлены ржавой медью; в пальцах левой руки покоится испещрённый следами когтей клинок. Почему-то он нервирует Магистра Истины и саму Лизастрию. Кажется, что сталь иссушает магическую волю и заставляет песни всего мира становиться тише. И кажется, что если не отрывать взгляда от причудливого лезвия, похожего на змею, то однажды останется только тишина. Женщина не обращает внимания на жест Кендерика и делает скользящий шаг вперёд.

— Ох, видимо, не только я оказался очарован этим вопросом...

— Да будет так. Калистианы, ваше право… облачите Рихтер в новые доспехи. И проследите, чтобы ритуал прошёл идеально. Нам непозволительно терять Невестку, что была благословлена Госпожой Смерти на служение до последней капли крови. Грехи будут смыты её служением... не отнимите же её шанса на искупление.

— Ибо кровь есть жатва Её, ибо жатва Её не должна быть прервана, ибо прервать Её — значит прервать сам завет Матери Смерти. А завет не должен быть предан, ибо он есть Воля Её на земле. И воля Её должна быть исполнена. Любой ценой.

— Любой ценой.

— Любой ценой.

— Любой ценой.

Как одна повторяют калистианы. Магический бред проникает в сознание. Звучит ведьмовской говор. Цвета перед глазами трескаются, оседая на земле радужными лужицами. Лизастрия пытается узнать о загадочной жрице больше, ответным выпадом она заглядывает за песнь архикалистки, видя, что единая песнь связывает всех девушек, но рождается музыка только внутри главной. Остальные же... словно пусты, движения их монотонны и продиктованы волей старшей. Живы ли сёстры вообще? Лизастрия не успевает понять.

Женщины окружают со всех сторон. Каждое их движение рассыпает вокруг чёрную стружку, дурманящую разум. Танец перестаёт быть единым и слаженным, калистианы исполняют священное таинство, в котором каждый жест, каждый взмах руки, каждый всполох длинных волос строго определён заранее. Украшенные ветвями рябины кончики длинных кос хлёсткими ударами бьют по плечам, лицу и рукам. На их лицах проступают улыбки, это всего лишь игра, подлинное наслаждение для тех, кто водит. Но не для жертвы, выставленной в центр словно жертвенный агнец.

Позвоночник скрежещет и дрожит от боли. Железные фрагменты разгораются белым пламенем и врезаются в свежее мясо, сжигая его изнутри. Сдерживая всякое проявление боли, Невестка не сводит взгляда с Лессера. Пальцы стискиваются до крови, молитвенный шёпот срывается с дрожащих губ, Лизастрия пытается заглушить в себе стон. Они не получат её слабости, никто не услышит её криков...

Калистианы одна за одной приближаются к лицу и груди. Чем ближе они подходят, тем хуже становится: в горле лопаются пузыри из крови, неприятный жар обдаёт тело, безумные видения меняют реальность. Лессер обрастает плотью, плотью женщин и мужчин, стариков и детей. Всех, кто когда-то носил фамилию его рода. И все они что-то твердят, словно живы внутри дряблой оболочки. Кендерик, напротив, разбит в причудливую мозаику, нелепо собранную при помощи длинных связок из плоти. А вокруг лишь пульсации чувств и эмоций, волнообразные потоки, притягивающие душу. Прежде чем Лизастрия успевает их рассмотреть, видения обрываются, погружая во тьму. Разум корчится от нестерпимой боли, но внезапно в этой боли она слышит зов. Зов... Трепетно берущий её за руку и ведущий вперёд.

В боли открывается смысл танца… глубокое, страстное дыхание и блестящее лезвие ржавого клинка, что нежно входит в отрешённую от мирского плоть. Невестка поднимает голову и быстро оглядывается, не чувствуя боли. Собора вокруг больше нет. Лишь небытие и кровавый угар, вызванный ритуалом. Музыка четырёх голосов сливается в один протяжный женский вокал, что гремит вокруг подобно хору. Голос Архикалистианы вторит отовсюду. Обрывки тысяч фрагментов витают неясными, рваными тенями. Они ложатся пред стопами, дабы проводить в последний путь, после чего растворяются в небытие, сгорая кровавым пламенем. Продвигаясь следом за ними по собственному сознанию, Невестка не видит ни мыслей, ни радостей, ни эмоций, ни боли. Лишь звон колоколен и удары стальных клинков друг о друга. Это случилось... Воспоминания очищаются. Одно за другим. Её разум... Исчезает.

Но впереди что-то булькает. Тропа разрастается, обрастает формами и чувствами. Стопам становится больно от холода, оголенное тело продувает ветрами. Вдалеке виднеется нечто, что ярко блистает и манит к себе. Выгнув спину и подняв взгляд, она видит кипящее чёрной сталью озеро, разрастающееся с каждым новым шагом. В нем вся ее жизнь, в нем нечто больше... Нечто более важное.

Зов ведёт ее дальше. Зов не просит и не предлагает, он требует, чтобы она нырнула. Ноги ломит, её воля — ничто. Тело опускается в бездну боли. В глубине потока, под слоями бурлящего металла, сверкает осколок… такой знакомый обрывок памяти, не имеющий формы, запаха и вкуса. Но в нём играет песнь. Песнь, которая блестит, подобно сотням разноцветных миров. Музыка всей её души... но кристалл безобразен. Весь осколок покрыт живой плотью, разводами сажи и крови. Он уже разбит. Но в нем осталось все, что она когда-то оставила, всё, чем жертвовала… И оно манит своей легкостью и покоем, оставшимся в иной жизни. В нем сохранились ее грехи и слабости. Вожделение намного сильнее чем ее мысли и чувства. Оно побеждает, заставляя броситься в воду. И Лизастрия подчиняется этому.

Первобытный инстинкт велит грести вниз, добраться до него, достигнуть дна, невзирая на бессмысленность и смерть, что сокрыты в глубине этой чёрной, кипящей стали. Зов сопротивляется, Зов хочет, чтобы все закончилось. Остатки её тела растворяется в металле... Секунда, кристалл должен быть уничтожен. Но пальцы не способны разбить прекрасное творение, оставшееся от прошлого. Руки вздрагивают, роняя его вниз. Все меркнет... ритуал окончен.

— Поразительно! Даже, можно сказать, невероятно! Я впервые в своей жизни вижу такое чистое сочленение… А ведь я сам без малого восемьдесят лет по колено в крови вышагивал в подобном доспехе в лохматые деньки своей юности.

— Кендерик, не забывайся...

— О Близнецы, мой бессмертный друг, ты только погляди, он сплёлся даже с волосами, с волосами! Интересно, это из-за её… гм, дара, или мы зря обрезали волосы прошлым Невесткам? А здесь, только погляди, креплений практически нет, кажется, будто он идеально ровен с телом, но сгибается просто превосходно.

— Кендерик Маллеус, во имя Её, прекрати эти детские восторги.

— Ты только пощупай, ощущение такое, словно это её вторая кожа. Может, старина Коренс что-то наплёл с её телом, когда доставал с того света пару лет назад? Нет, я бы точно заметил, когда выскабливал этот кристалл. Матерь святых, а этот горжет…

— Поднимись, Невестка Смерти.

Встать с колен не составляет никакого труда. Девушка величественно откидывает волосы назад — оттенки ржавчины, пурпура и сирени сплетаются в жёстких, послушных прядях.

— Орден приветствует тебя в своих рядах. Возможно, ты наше лучшее приобретение за последние годы… а это говорит о многом.

— Могу я узнать, что же произошло на самом деле?

— Твой доспех — это не только прекрасная сталь, что скрывает несовершенство плоти. Доспехи Чтецов куются не из металла или драгоценных камней; в них заключено нечто, не дающее нашим телам сдаться, разочаровав Матерь слишком рано. В каждой броне ордена — часть душ. Для Чтеца нет ничего, что было бы важнее его лат. Твой клинок однажды расколется, щит треснет, плоть отсохнет, но твоя броня не предаст и не заржавеет, пока ты жива. Постепенно он будет стачиваться, как и всё в этом мире, он познает конец. Ибо Матерь вездесуща... И безучастна.

Оказавшись напротив Лессера, Лизастрия замечает стоящее рядом зеркало, в котором единственное, что отражается, — это она сама. Поразительно, но веса лат словно не существует. Чтецы о Смерти маршируют в таких неделями и не испытывают ни усталости, ни боли, ни неудобства, теперь она — подобна им. Каждая пластина неразрывно связана с душой, с крепостью разума и мыслей… Доспех есть нечто большее, чем простой оплот. Это отражение песни. Отражение музыки каждого Чтеца. Вовсе не воители смерти чертят украшения, узоры, символы и опознавательные знаки — это всё делает их душа. Это дом и убежище… в котором память о прошлой жизни расцветает… Но только не в разуме Лизастрии. В нём лишь тьма оставленных ей воспоминаний и редкие вспышки просветлений, которые бьют по разуму ужасной трелью былого. Трелью, в которой виднеется белый волк и чей-то грубый, стальной смех. Неважно. Это всё неважно!

— И потому самые древние из нас уже давно отказались от громоздкой брони, а часть души, заключённая в латах, стала частью нашего тела. Не бойся, если однажды твоя кожа начнёт срастаться с броней. Это значит, что ты пробыла в наших рядах достаточно долго, чтобы стать достойной величайшего дара нашего ордена. Дара вечной жизни. В этот момент ты сможешь отказаться от всякой сковывающей стали, ибо жизнь твоя останется лишь в небольшом куске металла, в драгоценном камне, осколке геральдических символов. Но таких единицы… Двоих ты видела — Кендерик и Тревесья, ветераны ереси и веков спокойствия Империи. Ещё двое, На'алис и Гектор, учителя моих детей, выжившие в ереси центурионы, молоды по нашим меркам, но заслужили высший дар.

— Но ведь я видела множество достойных бойцов, что по-прежнему облачены в броню? Неужели достойных так мало?

— Немногие способны принять новые истины... Прятаться за сталью проще, чем встречать бойню открытой грудью.

Наваждение отступает под разрастающимся внутри интересом. Лёгкие наплечники украшены узором из переплетённых стеблей одного из важнейших цветов её прошлой жизни, асфоделя. Растение гибели, смерти и ведьмовского проклятья. Всё, чем в итоге и стала прошлая Лизастрия. Перчатки, такие тонкие… кажется, будто пальцы ощущают каждое дуновение ветра. На них россыпью пламени блестят все полученные ранее акафисты. Их десятки. Некоторые почти сгорели, на иных потёрлись печати, третьи по-прежнему отливают золотом молитв и славы Близнецов. Есть и те, что почернели от ереси и грехов. На них нет ни текста, ни узоров, только ржавчина и грязная печать, усеянная мелкими ранами. Они кровоточат.

Воспоминания на мгновение пробуждаются и угасают вновь. Лишь едкий запах канализации витает вокруг. На пальцах перчаток проступает точное отражение её лица и нечёткие рисунки длинных щупалец. Они тянутся из центра ладони до кончиков пальцев. Нагрудник подозрительно истончённый и даже плоский. На нём разум Невестки начертал древнее изображение. Оно написано едва различимыми линиями, как будто кто-то рисовал на стали тонкими перьями. Средь пустоты металла выделяется холм, идущий до середины торса. С груди и вплоть до горла тянется огромное позолоченное стружкой дерево, на котором в разные стороны растут разветвлённые ветви. Разрубленная у центра крона истекает бело-алым ручьём, где блестят изуродованные останки тел.

Лиз аккуратно проводит пальцами по латам, но быстро одёргивает руку, ощущая резкую боль. Перед взором предстаёт образ, и чувствуется запах. Скрежет острых клыков, одичалый отзвук чьего-то воя и шелест тысяч лап. Но прежде, чем ей удаётся узнать больше, видение тает.

Обернувшись, чтобы поблагодарить Владыку Смерти, девушка растерянно оглядывается — от мужчины не осталось следа. Лишь поветрие с привкусом водки и пыли. Но магистр Истин никуда не делся. Делая поклон Кендерику, она уверенно шагает следом. Поступь отражается в стенах грубыми ударами, похожими на биение сердца… Всё, во имя выполнения долга, всё… во имя Истин, доспех словно шепчет эти слова. И она слушает их. Слышит, как сталь поёт о чём-то ином, о триумфах победы над врагами, о сладости жизни среди боёв, о пороках похоти. А дальше мгла, призывы и требования. Броня жаждет подчинить её себе. И чем дольше поют её латы, тем страшнее видится судьба рабыни собственных лат. Она противится, сдерживая свою волю и пытаясь захлопнуть эту дверь, что ведёт в бездну.

На мгновение улыбка Кендерика предательски изгибается, и взгляд наполняется недовольством, которое скоротечно гаснет. Рука Невестки дрожит и выпрямляется, словно следует своей собственной воле. Отдельной от разума. Глаза невольно переходят с себя на магистра. Острие силы направлено в грудь старика. Более не пытаясь найти ответы в бесконечном лабиринте его мыслей, Лизастрия обращается к другому источнику правды. Порой сердце способно сказать куда больше… и в нём видна ничем не скрытая, глумливая насмешка, лёгкая тень измены... и искрящийся интерес. Песнь этой брони извращена. Доспех проклят, намеренно испорчен волей магистра, но не по злому умыслу. Мгновение — и он будет готов исправить эту неточность.

— Неужели так очевидно, что доспех неисправен? Какая жалость… проверка сдулась, даже не успев начаться. Морех продержался пять минут, прежде чем заметил. У тебя, к слову, четыре с четвертью. Похвально, превзойти сына смерти… возможно, даже благостно, что вы с ним по разные стороны, рано или поздно он ощутил бы в тебе угрозу. И я не уверен… кто вышел бы победителем из вашей дуэли.